Стройбат

Военкомат
Я учился на третьем курсе индустриально-педагогического техникума. Проект по деталям машин был уже готов, но защитить его я так и не успел: в ноябре меня вызвали по повестке.
Несколько дней нас, новобранцев, часами заставляли маршировать по плацу. При этом не кормили, а на ночь отпускали домой. Везло, конечно, не всем — деревенские парни спали на нарах в длинном, темном бараке. Я же ночевал в студенческом общежитии.
Партия за партией уходили на вокзал: кого-то зачисляли в Морфлот, кого-то в десант или ракетные войска. Мое имя все никак не выкликали, хотя срок призыва уже близился к концу. Железные ворота с красной звездой то и дело с шумом распахивались, и во двор втекала очередная толпа сельских призывников. Выглядели они колоритно: в основном в каком-то отрепье, рваных клешах и фуфайках. В предпоследний день в воротах показалась компания полупьяных парней с гармошкой. Один из них задорно распевал:
— Вьется, вьется, в рот оно еб..тся!
Когда он затянул строчку «Поплыли калоши по реке!», к нему подошел красный от возмущения комендант.
— Сейчас ты у меня другие песни запоешь! — грозно пообещал он.
Комендант увел бунтаря, а уже через час мы увидели этого певца с огромной метлой в руках — он яростно гнал облако пыли по дорожке. Следом прибыла другая группа, поменьше. В ней сразу выделялся молчаливый башкир огромного роста. Уже обритый наголо, он выглядел устрашающе — настоящий богатырь. Он походил на персонажа из исторических фильмов перед битвой русских с монголами.
К вечеру мы намаршировались до такой степени, что уже и жизни были не рады. Команды разойтись все не было. Прямо за нами высился огромный забор, через который вдруг полетели бутылки с водкой — это друзья каких-то призывников перебрасывали «гостинцы», точно зная, что их поймают. Пара бутылок разбилась, но остальные удалось спасти. Тем временем небо начало синеть, и на нем проступили первые редкие звезды.
Наконец прозвучала долгожданная команда:
— Вольно!
На территорию военкомата можно было пробраться и другими путями — через дыры в заборе прямо за туалетом. Естественно, вскоре появились первые пьяные. Тот самый лихой парень, что пел про калоши, что-то не поделил с гигантом-башкиром. Офицеров поблизости не оказалося, и толпа в несколько сотен человек мгновенно образовала живое кольцо.
Башкир грозно выставил руки вперед, выжидая нападения. Картина один в один напоминала начало исторической битвы, только вот особых симпатий ни к одному из бойцов никто не испытывал. Русский парень, хоть и был на голову ниже своего соперника, оказался крепким и юрким. Он резко нырнул под мощные руки башкира и нанес несколько быстрых ударов прямо в огромную лысую голову. Со стороны великана — ноль эффекта. Извернувшись, он наотмашь съездил парню в нос. Брызнула кровь.
Это лишь сильнее подстегнуло крепыша: он юлой завертелся вокруг великана, пока тот пытался сгрести его своими огромными ручищами. На этом все и закончилось — подоспевшие офицеры быстро растащили драчунов в разные стороны.
Глава 2. Дорога в Саратов
В полночь нас, последнюю группу из тысячи двухсот человек, повели на вокзал. Колонна растянулась на целый километр. Стоял конец ноября, но погода выдалась на удивление теплой. Проводить нас пришло множество родных и друзей. По рядам то и дело передавали водку и вино — мне тоже налили полстакана.
Когда мы добрались до путей, многие призывники уже едва держались на ногах. Родственники в спешке совали парням в руки домашнюю еду. Из окна тамбура какой-то хмельной, счастливый парень безуспешно пытался поймать жареных кур, картошку и огурцы, которые протягивали ему с перрона. Все это валилось у него из рук. И не только у него: люди так и шли к вагонам прямо по курам, колбасе, яйцам и разбитым бутылкам, усеявшим перрон.
Наконец эшелон тронулся. Трое суток мы ехали в Саратов через Урал и Сызрань.
Ох и красива же ты, земля российская! Мимо окон проплывали маленькие полустанки, величественные Уральские горы, реки, бескрайние поля, заброшенные деревеньки с полуразрушенными церквями, родные березки и густые хвойные леса. На долгих стоянках, когда поезд загоняли в глухие тупики, призывники умудрялись через окна добывать спиртное — разумеется, втридорога. Я в этом не участвовал, а просто любовался пейзажами.
Всем моим богатством на тот момент были карманные шахматы и двадцать пять рублей в кармане. Играть со мной никто не хотел, поэтому я в одиночестве разбирал партии Ботвинника и Таля.
Перед самой Сызранью ребята притащили к нам в купе мертвецки пьяного сержанта и уложили его на третью полку. Пролежав там какое-то время, он бревном рухнул прямо на столик, оборвал все крепления и оказался на полу. Его наскоро осмотрели, но никаких повреждений не нашли и утащили куда-то дальше по вагону.
Я был романтиком и даже представить не мог, что именно так начинаются армейские будни. В пути нас, конечно, кормили. Офицер почему-то доверил именно мне огромный, килограммов на десять, брусок сливочного масла, предназначенный для всего взвода.
В Сызрани поезд остановился, и нас высадили. Больше половины призывников тут же увезли в неизвестном направлении, а оставшихся разместили в отгороженной части вокзала. В стене этого помещения обнаружилось окно, закрытое ставнями, за которыми находилась комната матери и ребенка. Через эту потайную форточку к жаждущим глоткам призывников рекой потекли бутылки с вином! Мое отделение, состоявшее из уральцев, становилось все оживленнее.
Однако офицеры, на удивление, тоже были не дураки. Заметив неладное, они вывели нас из здания и построили в шеренгу прямо в тупике, приказав разложить вещи на земле. Когда нас выгоняли из вокзала, земляк, хоть я с ребятами и не пил, сунул мне две бутылки портвейна и умоляюще шепнул, чтобы я их спрятал. Я и засунул их за пазуху. Капитан деловито и спокойно двигался вдоль рядов: если он обнаруживал спиртное, то без лишних слов разбивал бутылки о рельс. В моем красивом, элегантном чемодане не нашлось ничего, кроме шахмат и того самого огромного куска масла.
— Да лучше бы он сам сожрал эту бормотуху, скотина, — с глубоким негодованием пробурчал мой земляк, — чем вот так добро переводить!
После обыска нас начали загонять в новые вагоны. Первая ступенька оказалась на уровне груди, так что забираться внутрь приходилось буквально как обезьянам. Офицеры от души хохотали, когда у карабкающихся парней из-под одежды с грохотом падали и разбивались о камни спрятанные бутылки.
Я, как ни странно, свой портвейн уберег. Правда, одну из бутылок почти полностью, даже не переведя дыхания, тут же высушил наш сержант. Тот самый, который до этого где-то пропадал и выглядел совершенно помирающим. Видимо, нюх на подобные злачные вещи у него был просто гениальный.

Глава 3. Прибытие в учебку
Ночью, в начале второго, мы наконец прибыли в Саратов. Всех тут же построили на перроне, началась перекличка. Вдруг к путям подъехали крытые грузовики, и из кузова одной из машин солдаты выгрузили длинный тяжелый ящик. Его установили прямо на табуретки. Указав на него рукой, офицер глухим голосом произнес:
— Сынки, будьте осторожны. Из армии, порой, уезжают и вот так…
На табуретках стоял оцинкованный гроб.
Примерно через час нас привезли в расположение части. Пока ехали, я изо всех сил пытался разглядеть город сквозь щели в брезенте. Саратов был совершенно пуст — лишь редкие фонари тускло освещали безлюдные ночные улицы.
У ворот КПП пополнение уже поджидали старослужащие.
— Ты откуда, земеля? — дружелюбно обратился ко мне рыже-конопатый сержант.
— Из Челябинска!
— А в чемодане что?
— Масло сливочное.
— О как! А ну-ка, пошли со мной.
Нас отвели на кухню. Там мне выдали четверть буханки горячего, вкуснейшего белого хлеба, отрезали щедрый кусок от моего же масла и налили кружку сладкого чая. На этом гастрономическое пиршество закончилось: больше ни своего огромного бруска масла, ни красивого элегантного чемодана я никогда не видел.
Затем нас пригнали в спортзал, где уже ждали армейские парикмахеры. Стоило им увидеть наши шевелюры, как они искренне обрадовались:
— О, слава богу, хоть волосы мягкие! До вас тут пригнали девяносто человек с Кавказа — из Армении, Грузии и Азербайджана. Ох и намучились мы с их жестким волосом, все пальцы в мозолях набили!
Через полчаса вся наша партия блестела абсолютно лысыми головами. Наш новый сержант, простой деревенский парень из-под Курска, усадил нас в круг и принялся быстро заполнять личные карточки. Когда очередь дошла до меня, на вопрос о национальности я спокойно ответил:
— Немец.
Сержант замер, поднял на меня удивленные глаза и строго отрезал:
— Кончай шутить! Русский ты, пиши «русский»!

Затем нас повели в баню. Каждому выдали по наволочке, листку бумаги и приказали сложить туда всю гражданскую одежду, а сверху написать домашний адрес.
На мне была надета форма техникума: добротный китель со специальными форменными пуговицами, брюки, пальто. Да что говорить — и трусы, и носки, и рубашку, и даже обувь мне в свое время выдали на учебе. В техникуме нас вообще бесплатно кормили три раза в день, да еще и платили стипендию. Правда, крошечную — всего шесть рублей, но мы не бедствовали, потому что подработки для студентов было навалом. По вечерам мы вовсю трудились на складах: грузили сахар, мыло, вино, овощи. Заработать за один день десять рублей, а то и больше, было делом привычным.
Позже вся эта моя учебная форма пришла по почте домой. Брат, как мне рассказывали, остался страшно недоволен — очень уж ему не хотелось донашивать мои вещи.
После бани нам наконец выдали настоящее армейское обмундирование. Надо признать, форма оказалась красивой и подошла точь-в-точь по размеру. Какими нарядными и статными мы все сразу стали!
Начались первые армейские дни.
Я попал в так называемый карантин. Нашу роту новобранцев разместили на пятом этаже самой обыкновенной хрущевки. Все внутренние перегородки там были полностью снесены, благодаря чему образовались три просторные ниши. В каждой из них свободно помещалось по взводу — ровно тридцать шесть человек на двухъярусных кроватях. Напротив этих спальных ниш тянулся широкий коридор-проход, где вся рота могла без труда построиться по первому сигналу.
Из всей нашей роты, насчитывавшей более девяноста человек, русских было от силы человек двенадцать, еще около десяти — украинцы. Остальную же часть призыва составлял невероятный интернационал: греки, армяне, узбеки, азербайджанцы, грузины и корейцы.


— Ай, какая белый голова! Как жопа! — искренне восхищался один из грузин, разглядывая моего земляка Малечко.
И действительно, кожа на бритой голове Малечко была белёхонькая, тогда как у кавказцев — заметно смуглая, темная. Многие из приезжих ребят очень плохо знали русский язык — или же ловко прикидывались, что не понимают его. Однако стоило командиру объявить кому-то из них пять нарядов вне очереди, они мгновенно и без всякого акцента выпаливали:
— Не имеешь права!
Бытовая комната, где мы приводили себя в порядок, была оборудована отлично и красиво: везде стояли утюги, гладильные доски, на стенах висели большие зеркала. Из окна этой комнаты открывался вид на кусочек Саратова, который уже вовсю готовился к Новому году. Вдали виднелся залитый яркими огнями каток, где весело скользили по льду парни и девушки. На улицах высились наряженные елки, люди спешили по своим делам, а трамваи с протяжным трезвоном, скрипом и визгом медленно забирались на мост и скрывались за углом здания. Как же горько и тоскливо было наблюдать за этой свободной, мирной жизнью, которой я теперь оказался лишен!
Так же образцово была оформлена и Ленинская комната. Все ее стены буквально ломились от лозунгов и парадных портретов членов Политбюро. Каких только передовых видов пластмассы и синтетических материалов не использовали для этого интерьера! Впрочем, ничего удивительного в этом не было: наши стройбатовцы трудились на всех оборонных заводах Саратова, так что в дефицитных материалах для обустройства части никто не отказывал.
Каждое утро в шесть часов гремела команда «Подъем!». Дальше все неслось по отработанной схеме: зарядка, обязательное обтирание снегом, а затем под чудовищный грохот сапог по лестнице, обитой железными уголками, рота лавиной неслась в подвал — в столовую.
В первый же день там вспыхнули нешуточные распри, едва не переросшие в массовую драку. Некоторые кавказцы с ходу принялись загребать себе весь сахар и отхватывать огромные куски сливочного масла, совершенно не думая о том, что порция рассчитана на десять человек. Но они тут же получили жестокий и решительный отпор от остальных ребят. В конце концов справедливость была восстановлена, и за столом восторжествовало — пусть и относительное — равенство.


Глава 4. Солдатская наука и присяга
Нас усердно учили быть солдатами: маршировать, укладываться в сорок пять секунд по команде «Отбой», до зеркального блеска чистить сапоги и бляхи ремней, аккуратно подшивать белоснежные воротнички. И надо признать, офицерам это удалось.
Каждый вечер начинался с одного и того же испытания. Офицер с часами в руках выходил на середину прохода и подавал громогласную команду:
— Рота! Отбой! На все про все — сорок  пять секунд!
Все отчаянно рвались уложиться в норматив, но поначалу — совершенно напрасно. Кто-то в панике не мог стянуть упрямый сапог, а были и такие умельцы, кто забирался под одеяло прямо в обуви. О том, чтобы сложить форму на табуретку ровной аккуратной стопочкой, не шло и речи. Вокруг царили полнейший хаос и неразбериха.
— Рота, подъем! Построение через сорок пять секунд! — снова звенел приказ.
Такие изнурительные тренировки повторялись до четырех раз за вечер. Как-то раз в этой суматохе ребята перепутали обувь. На последующем построении самый низкорослый солдат роты стоял в одном своем сапоге, а вторым на нем красовался чей-то огромный сапог-великан. Рядом изнывал бедолага высокого роста, вынужденный стоять на одной ноге, так как его обувь ушла «в чужие руки». В общем, и смешно, и грешно! Позже в казарме то и дело слышались горячие кавказские угрозы:
— Ара! Ара! Если еще раз возьмешь мои сапоги, мамой клянусь, тебе не поздоровится!
Но дисциплина взяла свое: уже через неделю команды «Отбой» и «Подъем» выполнялись четко и без сучка без задоринки. Мы даже маршировать стали просто здорово. Сдались и бытовые привычки. Те ребята, кто по религиозным соображениям в первые дни гордо заявлял, что ни за что не притронется к свинине, спустя время уплетали армейское тушеное мясо за милую душу наравне со всеми.
Время шло, и наконец наступил самый торжественный день — день принятия присяги.
Да-да, не удивляйтесь! Мы, военные строители из стройбата, тоже давали священную клятву Родине и своему народу. Мы так же обещали отдать собственные жизни, если того потребует безопасность страны. Нам выдали карабины со спиленными бойками, и перед лицом своих товарищей мы клялись на верность Отчизне. Атмосфера в зале стояла невероятно напряженная. Все мы — грузины, армяне, азербайджанцы, русские, украинцы, узбеки и таджики — стояли в едином строю. От волнения и духоты пара человек даже упали в обморок. На дворе стоял декабрь 1969 года.
Я, конечно, был воспитан в духе искренней преданности своей стране. Если бы тогда действительно потребовалось пожертвовать собой, я отдал бы жизнь без малейшего сожаления. Внутренне я был полностью к этому готов.


С самого детства нам, мальчишкам, внушали, что приказ — это святое. В одном известном рассказе описывался случай про детвору, игравшую в армию. Один пацан получил от товарища по игре приказ охранять какой-то объект, но так случилось, что снять его с поста все забыли. Друзья уже давно спали в своих теплых койках, когда случайный прохожий обнаружил на улице плачущего, голодного и замерзшего часового, который даже не думал покидать пост без команды. Маленький мальчик не хотел быть предателем и терять свою честь. Мужчина долго уговаривал его пойти домой, но тот ни в какую не соглашался. Лишь когда прохожий догадался представиться офицером и лично отменил прежнее распоряжение, пацаненок подчинился. Родители к тому времени уже с ног сбились в его поисках. И подобных историй было множество: сотни фильмов воспитывали молодежь в верности Родине, показывая бесчисленные примеры подвигов советских солдат.
Великая Отечественная война закончилась двадцать три года назад, однако к российским немцам в обществе все еще относились с подозрением. Казалось бы, среднее образование и почти три курса индустриального техникума давали мне все шансы на то, чтобы Родина использовала мои знания более достойно. Но в стране по-прежнему негласно действовала правительственная установка еще военных времен: призывников немецкой национальности в престижные и даже просто в обычные строевые войска не брать.
Так я, наивный и глупый романтик, оказался в специфической среде военно-строительных частей. В советских кинофильмах представителей кавказских народов всегда показывали веселыми и простодушными, но какими они были на самом деле, я узнал только в армии.
Оказалось, что все они очень четко разграничивались по национальному признаку. Азербайджанцы, например, собирались большими компаниями где-нибудь на задворках за казармами, играли на своих народных инструментах и тоскливо пели родные песни. Лично у меня с ними никаких конфликтов не возникало. Грузины тоже всегда держались вместе, но вели себя подчеркнуто высокомерно. А вот у армян, хоть они и старались держаться своей группой, постоянно вспыхивали жестокие внутренние распри — впрочем, об этом я расскажу позже.


Глава 4. Солдатская наука и присяга (продолжение)
Сразу после присяги нас повели в кино. Правда, даже в зрительный зал мы заходили по-армейски, под громогласную команду дежурного:
— Шапки держать руками! Бегом марш!
Оказалось, это было не зря. Мы на полной скорости влетали в темный коридор тамбура, по обе стороны которого новичков уже поджидали старослужащие. «Старики» ловко срывали с голов призывников новенькие шапки, а взамен бросали им вслед старое, засаленное и вонючее тряпье. Мне, к счастью, эта экзекуция уже не грозила: я к тому времени и так ходил в старой шапке. Мой сержант-командир подсуетился заранее — в один из дней после обеда я просто обнаружил этот поношенный головной убор у себя на кровати.
Эта чужая шапка «наградила» меня грибком, от которого я потом мучился долгие годы. Уже после службы жена пыталась лечить меня и отваром лопухов, и народными средствами — ничего не помогало. Окончательно избавиться от этой заразы мне удалось только через двадцать пять лет, уже в Германии, но было поздно: мои некогда красивые и густые волосы к тому времени частично покинули мою дурную голову.
Перед началом службы нас строго предупредили: за порчу государственного обмундирования последует суровое наказание. И надо же было такому случиться, что уже на третий день со мной стряслась беда — у бляхи ремня  отлетел крепежный крючок. Без ремня вставать в строй категорически запрещено. Меня охватила паника: что теперь делать? Какая кара меня ждет? Поняв, что деваться некуда, я пошел сдаваться и доложил о случившемся командиру роты. И тут произошло совершенно неожиданное: вместо гауптвахты или нарядов меня на целые сутки освободили от строевых занятий. Пока мне искали замену, я абсолютно легально и бездельничая слонялся по казарме и двору, пока наконец не получил новый ремень.

Глава 5. Постоянная рота
В части, куда нас перевели сразу после окончания карантина, перед нами предстала совсем другая картина. Два взвода из нового призыва стояли в таком жутком старье, что нам даже дико стало: рваные, грязные фуфайки, выцветшие бесформенные шапки, которые носило явно не одно поколение солдат, и старые ремни. Впрочем, кирзовые сапоги и бляхи ремней у всех были начищены до зеркального блеска. На их фоне взвод «стариков» выглядел просто отлично — они были одеты с иголочки.
Вечером новоприбывшим выдали матрасы, подушки, простыни с одеялами и заставили приводить спальные места в идеальный порядок. Наш взводный сержант — высокий калмык в элегантной, подогнанной по фигуре форме, только что прибывший из учебки, — беспрестанно орал над ухом:
— Быстро! Еще быстрее!
Он не умолкал до тех пор, пока кровать не была заправлена строго по ниточке. От этого истошного крика закладывало уши, и я на полном серьезе думал, что сойду со ума, если нам придется жить в таком режиме постоянно.
Сам этот сержант служить особо не хотел, частенько покуривал травку. В то время для нас, парней из Зауралья и Челябинска, это было дикостью, хотя местная пацанва коноплю понемногу потягивала. Месяца через три за подобные художества калмыка сняли с должности командира взвода. После этого он еще пару месяцев бесцельно болтался по роте, пока во время каких-то выборов в Верховный Совет его наконец не поймали «старики». Трое старослужащих жестко зафиксировали его в горизонтальном положении, а четвертый взял шваброй и принялся яростно отмывать ему, как они весело приговаривали, его «черную жопу». Терли, естественно, прямо поверх галифе, обильно макая грязную швабру в раковину с водой. После этой показательной экзекуции опозоренный сержант навсегда исчез из нашей роты.
В самый первый день нашего нахождения в постоянной роте «старики» устроили нам проверку — трижды командовали «Подъем!» и «Отбой!». Сами они вольготно расположились на своих кроватях и с уханьем наблюдали за этим бесплатным концертом, разглядывая, как суетится и паникует молодежь. Они от души смеялись, но уже после третьего раза им это зрелище наскучило, и они лениво скомандовали спать. Больше подобные издевательства с отбоем в нашей роте не повторялись.
 
На следующий день наше отделение, сформированное целиком из челябинцев, отправили заливать фундамент для домика, где в будущем должна была разместиться обслуга очистных сооружений. Стоял легкий морозец, и к обеду мы начали сильно замерзать. Согреться было абсолютно негде: дощатый сарайчик для лопат, пил, топоров и носилок продувался всеми ветрами насквозь.
Совсем близко, на небольшом холме, могучим красавцем высился завод. От него по белоснежному полю извивался маленький ручеек, над ложбиной которого стелился густой белый туман. Берега ручья густо заросли заснеженными кустарниками. Вся эта строгая зимняя красота раскинулась прямо перед нами — поток протекал буквально в десяти шагах от нашей стройки. Пытаясь согреться, мы уже пустили на дрова часть скамеек, какую-то деревянную дверь и все, что более-менее могло гореть. Вдруг мимо нас, изящно изогнувшись дугой на повороте, пронесся скорый поезд. В окнах вагонов было видно, как гражданские люди беззаботно пьют чай и радуются грядущим встречам. В этот миг меня охватила такая щемящая горечь, такая тоска, что я готов был бежать вслед за этим составом, лишь бы навсегда покинуть это «райское» место.
Мы продолжали отчаянно мерзнуть. Наконец, самые решительные из ребят полезли прямо в ручей. Воды там было по колено, она казалась кристально прозрачной и не заливалась через голенища. Парни искренне радовались теплу, которое дарил им этот милый, как им казалось, ручеек.
Я почему-то лезть в воду не стал — видимо, сработал деревенский опыт из детства. Мама всегда говорила нам, когда мы возвращались из школы:
— Свинья везде грязь найдет!
Ну а как можно было вернуться домой чистым? Весной, в половодье, между школой и нашим домом разливались такие паводковые озера, что преодолевать их приходилось ползком по заборам. Но и они не спасали — штакетник стоял далеко не везде, так что на наши кирзовые сапоги под конец дня нельзя было смотреть без содрогания. Каждый вечер мы были обязаны до блеска вычищать их щеткой, а затем сушить на печи. К утру кожа дубела так, что ногу в голенище было не просунуть. Приходилось щедро смазывать кирзачи дегтем, который нестерпимо и противно пах.
Детское чутье меня не подвело. Уже к вечеру у тех бедолаг, которые решили погреться в ручье, нитки на сапогах полностью истлели, и обувь начала буквально рассыпаться на глазах. Как выяснилось позже, в сточные воды завода попадали остатки кислот , которые применялись в производстве.
Наш дощатый сарайчик для инструментов мы через неделю тоже почти целиком пустили на дрова, чтобы хоть как-то выживать на этом ледяном ветру.


Командиром нашего отделения был мой земляк, челябинец — замечательный парень по фамилии Свешников. До армии он работал каменщиком и отлично знал свое дело. Однако уже через неделю его от нас забрали, и я совершенно неожиданно для самого себя занял его место.
Младший командир
Став командиром отделения, я по наивности и глупости даже обрадовался этому назначению. Я ведь свято верил, что в армии царят идеальный порядок и справедливость. А вот о том, что этот порядок нужно сначала уметь навести, а потом еще и жестко поддерживать, я даже не предполагал. Спустя еще неделю меня перевели командовать отделением плотников-бетонщиков.
Жизнь очень скоро разрушила все мои иллюзии, интеллигентскую мягкотелость и наивную веру в то, что люди станут подчиняться мне лишь потому, что у меня на погонах появились сержантские лычки. В армии человек быстро освобождается от юношеских иллюзий, здесь напрочь перековывается характер. Служба, как лакмусовая бумажка, без прикрас показывает, кто ты есть на самом деле, обнажая все человеческие качества — как положительные, так и отрицательные.
В моем новом отделении оказался пестрый интернационал. Из двенадцати человек был лишь один русский — Костя Тюнякин, двое украинцев, трое армян, а также кореец, грек, азербайджанец и узбек. Пытаясь завоевать авторитет честностью, за столом в столовой я сам делил масло и пускал его по рядам, причем свой кусок всегда забирал последним. Сахар мы тоже делили строго поровну.
На строительном объекте перед нами стояла серьезная задача: требовалось возводить деревянную опалубку и бетонировать массивные стены и фундаменты под будущие несущие колонны огромного подземного цеха. Котлован под него был вырыт колоссальный — примерно сто на двести метров. Толщина будущих бетонных стен доходила до метра, а их высота достигала восьми метров.
Руководил нами гражданский мастер, который обучал нас тонкостям бетонирования и следил за ходом работ. До армии мне, конечно, приходилось и дрова пилить, и топором махать, но, честно говоря, колотить тяжелые деревянные щиты опалубки на пронизывающем саратовском ветру мне совсем не нравилось.



У Керимова, азербайджанца, особенно ладно получалось работать топором. Сбитые им деревянные щиты росли в стопку прямо на глазах, в то время как у остальных дело двигалось ни шатко ни валко. Заметив такое рвение, наш командир роты поручил мне написать благодарственное письмо на родину солдата, в его родное село. Однако, когда Керимов узнал об этом, он не на шутку расстроился и горько запричитал:
— Зачем ты это сделал? Ты же меня на все село опозорил! У нас на родине хорошо работают только ослы!
Я искренне недоумевал. Я-то наивно полагал, что парень обрадуется, а его родители будут им гордиться. Но кавказские ментальные устои оказались совсем иными, и своей похвалой я, сам того не ведая, нанес ему страшное оскорбление перед земляками.
Миносян
Вскоре из госпиталя в отделение вернулся рядовой Миносян. До этого я его в глаза не видел. Командир роты, лейтенант Косько, отзывался о нем с нескрываемой злостью:
— Эта скотина специально себя изуродовала, лишь бы не вкалывать! Вот ведь сволочь какая, а? Это же надо удумать — со всей дури проломить себе стопу ломом!
Оказалось, в самый первый день выхода на объект Миносян умудрился насквозь пробить тяжелым ломом собственный сапог, серьезно раздробив пальцы ног. И вот теперь этот человек стоял передо мной. В первый же вечер я осторожно спросил его с глазу на глаз, неужели он и правда пошел на такое ради «аккорда». Миносян совершенно спокойно ответил:
— Ты что, думаешь, я дурак — самого себя калечить?
Однако в его голосе сквозило нечто такое, из-за чего в искренность этих слов верилось с трудом.
Мои подозрения укрепились, когда через пару дней я заметил, что наш кореец Цой тихонько плачет в углу. Я тут же стал допытываться, в чем дело. Выяснилось, что Миносян повадился втихаря его поколачивать. Меня это до глубины души возмутило. Как такое вообще возможно? Мы все — солдаты, в равных условиях, и вдруг такой подлый прессинг прямо у меня в отделении!
Я вызвал обидчика на серьезный разговор:
— Ты почему Цоя бьешь?
— А ты сам не видишь? — нагло ухмыльнулся Миносян. — Он же не мужчина, а тряпка.
— Запомни, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Еще хоть раз его пальцем тронешь — будешь иметь дело лично со мной.

 
Однако мое предупреждение на Миносяна не подействовало. Он и не думал прекращать террор: продолжал запугивать ребят, заставляя их вкалывать за двоих, пока сам вальяжно отлеживался в сторонке. Вскоре до меня дошел слух, что он планирует избить и Костю Тюнякина. Мне пришлось снова жестко вмешаться.
В отделении служил еще один армянин — Мовсисян. До армии он играл на саксофоне в каком-то ресторане Ленинакана, а его заветной мечтой было накопить побольше денег и выкупить там место бармена. Для меня, парня из Зауралья, подобные разговоры казались абсолютной дикостью — у нас на родине никому и в голову не могло прийти давать взятки или платить огромные суммы за должность. Поначалу эти земляки пытались меня банально подкупить: заводили сладкие речи о том, как роскошно они живут у себя в Армении. Миносян без умолку хвастался шальными деньгами, которые он заколачивал на мандаринах. За одну ходку на грузовике в какой-нибудь крупный город он получал до трехсот рублей, и таких поездок в месяц было несколько. Для сравнения: я до армии за целый месяц тяжелой работы токарем получал всего восемьдесят. Миносян дошел до того, что с барского плеча обещал купить мне после службы новенький «Запорожец». Разумеется, я не был настолько наивным, чтобы клюнуть на эти дешевые посулы.
Тем временем дисциплина в отделении стремительно катилась вниз. Наш гражданский мастер стал прозрачно намекать, что порядок на стройке неплохо бы наводить кулаками. Мол, посмотри на других: такой-то и такой-то командир бьет подчиненных по мордам, зато и план выполняет успешно. А мое отделение едва давало тридцать-пятьдесят процентов нормы.
Я искренне не мог понять, по какой логике начисляются эти проценты. Мои ребята, за исключением лодырей, вкалывали на совесть: гора сколоченной опалубки росла, да и мерзлого грунта мы с помощью кувалд, кирок и стальных клиньев нарубали прилично — траншея уходила глубоко вниз и была очень широкой. В то же время «старики» из других отделений беспробудно пили, но в их табелях стабильно красовались цифры выше ста процентов. Я, по своей наивности, тогда еще не догадывался, что результаты нашего тяжелого труда руководство попросту приписывало им. Приписки на той стройке вообще процветали ужасные.
По нормативам на каждого человека приходилось по семь кубометров мерзлой земли, которую нужно было вручную выдолбить и выбросить из глубокой канавы. Помимо этого, мы вязали сложнейшую арматуру и принимали бетон, который краны подавали в ковшах прямо в опалубку. Такая квалифицированная работа всегда ценилась высоко. По ночам, когда температура падала до минус двадцати, мы вставляли в свежий бетон специальные электроды и прогревали его током, чтобы он не замерз и набрал прочность.



 Я занимался обмерами и другими техническими задачами. Внутри отделения тем временем вовсю шли свои скрытые процессы. Мои обязанности больше сводились к дисциплине: я водил их строем в столовую, занимался с ними строевой подготовкой, гонял по уставам и обязательно присутствовал с ними во время дежурств по кухне.
Каждый вечер перед маршем обратно в казарму вся рота строилась возле сараюшки, где жил гражданский завхоз. На этом складе хранились лопаты, носилки, тачки и прочий инструмент, за который он и отвечал. Своей семьи или квартиры у этого бедолаги никогда не было — бывший беспризорник, он влачил довольно безрадостное существование и частенько выпивал. Начальство, впрочем, смотрело на это сквозь пальцы: мужик он был тихий, а в его хозяйстве всегда царил образцовый порядок.
И вот в один из вечеров я привел свое отделение к месту сбора и вдруг услышал задушевный блатной тенорок, выводивший из темноты сарая:
— Вы на могилу приведите
Сто тысяч девушек-бля..ей,
Поставьте раком и еб..те
За упокой души моей!
На этой лирической ноте концерт, разумеется, не закончился. Наш командир роты,  Косько, который отлично знал этого завхоза (ведь и сам когда-то начинал службу рядовым в нашей части), пришел в полный восторг. Раззадоренный старлей громко просил исполнителя спеть что-нибудь еще. Вся рота смирно стояла в строю и завороженно слушала продолжение:
— Что мой х.. проходчик метрополитена,
А п..да — что шахта номер пять!
Жо..а заревела, словно как сирена, —
Стали мы программу выполнять!

 
И вот сразу после этого великолепного, познавательного концерта выяснилось, что у меня в отделении не хватает одного бойца. Старлей Косько мгновенно озверел: сотня голодных парней рвется в столовую, а тут из-за какого-то оборзевшего салаги все вынуждены стоять по стойке «смирно». Виноватым во всем, естественно, выставили меня. Я пулей понесся искать беглеца — благо мужики уже подсказали примерный азимут.
Заблудший боец действительно обнаружился на складе. Забившись за вьюки с тряпками и всякой рухлядью, он безмятежно спал. Точно так же, как когда-то у себя в узбекском колхозе под кустом саксаула в самый зной. До этого он мне с гордостью рассказывал о своей гражданской жизни: мол, до девяти утра честно возил корм и удобрения, а потом его трактор «почему-то» намертво застревал в арыке, и работать становилось решительно невозможно. После этого парень со спокойной совестью ложился спать где-нибудь в теньке, а начальство за такую «ударную» работу еще и ситец ему выписывало.
Я, разумеется, с ходу наорал на него, но этот увалень лениво поднялся и попытался толкнуть мне встречную речь о том, что он плевать хотел на армию вообще и на меня как командира в особенности. Учитывая, что за моей спиной материлась сотня голодных глоток, а рассвирепевший старлей за разложение дисциплины явно не погладил бы меня по головке, я не выдержал. Одним коротким и точным ударом я отправил наглеца обратно за мешки. Возможно, с точки зрения педагогики этого делать не следовало — нужно было провести с ним глубокую беседу об интернационализме и советском патриотизме. Но времени на политинформацию у меня не было. Этот в общем-то безобидный барсук попытался было огрызнуться, но я жестко схватил его и поволок к роте, которая заждалась и в этом вопросе была со мной абсолютно солидарна.
Почин был сделан. С этого момента я окончательно перешел на совершенно другой, сугубо армейский стиль руководства.
Следующий случай не заставил себя долго ждать. Буквально через несколько дней во время утренней проверки внешнего вида моих бойцов я скомандовал:
— Первая шеренга, три шага вперед марш! Кругом!
При осмотре выяснилось, что Мовсисян — мой армянин, саксофонист и по совместительству трубач полкового оркестра — мало того что не почистил сапоги, так еще и ремень распустил до неприличия: бляха висела, как говорится, ниже яиц.
— Ты почему сапоги не почистил? — жестко спросил я. — А ну застегни ремень как положено!

 
Мовсисян презрительно смерил меня взглядом и дерзко толкнул рукой в грудь. От такой наглости я на секунду просто онемел. Это ведь произошло на виду у всей роты! Дальние шеренги, конечно, ничего не заметили, но мое отделение и земляки из соседнего видели все .
Чуть позже мы пришли на строительный объект. Пока отделение сидело у костра в ожидании прораба, Мовсисян отошел за огромные деревянные ящики справить малую нужду. Я сразу понял: это тот самый момент, когда нужно окончательно выяснить отношения.
— Ты почему так себя ведешь? — в упор спросил я его.
— Да пошел ты…
Договорить он не успел. Какая-то бешеная ярость обуяла меня, и одним точным ударом я отправил его кувырком в снег прямо за ящик.
Моё отделение все это видело и видел это Миносян, который считал Мовсисяна другом .  Да он вообще преклонялся перед ним, потому что чувствовал , что тот на много выше его по статусу.
 Схватив топор, он в ярости кинулся в мою сторону, но ударить меня - командира все же не решился.
Уже гораздо позже я узнал истинную причину, почему Мовсисян тогда так сорвался.  Он получил из дома письмо, в котором сообщалось, что с его близким другом случилась какая-то большая беда.
Ближе к Новому году Миносян получил из Ленинакана роскошную посылку. Всего содержимого я не видел, но даже то, что мне удалось разглядеть, поражало воображение. Там лежали огромные кондитерские звезды и мармеладные дольки идеальной овальной формы. Этот вкуснейший мармелад был залит разноцветным шоколадом и щедро украшен цельным миндалем. Рядом высились банки с диковинными орехами в густом ароматном сиропе — красота была неописуемая. Настоящая восточная сказка! Я в Кургане такого отродясь не встречал, да и сейчас, признаться, в Германии ничего подобного на прилавках не вижу.
Мовсисян угостил меня несколькими этими чудесными конфетами из мармелада и шоколада с орехами. Старлей Косько получил от них подарки посерьезнее — элитный коньяк и круглую сумму денег.
На следующий день после этого угощения я, как обычно, построил отделение и повел ребят на обед в столовую. Поначалу все шло спокойно, но вдруг шедшие впереди Миносян и Мовсисян ни с того ни с сего начали яростно чеканить строевой шаг. Пройдя метров пятьдесят в таком  темпе, они демонстративно остановились, и начали маршировать на месте, а затем снова двинулись вперед, с грохотом вбивая сапоги в зимнюю землю.


Я оказался совершенно не готов к такой ситуации. Мое абсолютно неуправляемое отделение в таком странном, рваном ритме продолжало двигаться к столовой. И надо же было случиться, что на нашу беду по тротуару чуть впереди нас шел Петя — тоже боец из нашей роты. На гражданке он, судя по всему, был заправским бандюганом: под сто килограммов веса, рост за метр восемьдесят, лицо в глубоких оспинах и силища как у медведя. Связываться с ним никто в здравом уме не стал бы. К тому же Петя прекрасно разбирался в суррогатном алкоголе: лосьонах, освежителях и легендарном одеколоне «Шипр», который он, судя по всему, как раз успел употребить.
И вот картина: Петя тихонько бредет себе вразвалочку, ничего не подозревая, а прямо за ним чеканит асфальт моё взбунтовавшееся отделение во главе с Миносяном. Я шагаю рядом, как и положено командиру, но ситуацией не владею абсолютно! В строевом порыве Миносян на полной скорости утыкается в Петю и начинает буквально молотить ногами по его сапогам.
Петя поначалу даже не понял, что происходит. Ему, как, впрочем, и мне, такое безумие и в голову прийти не могло — его Петю кто то посмел с зади пинать сапогами. Петя развернулся, схватил Миносяна за шиворот. Тот в ответ нанес Пете несколько быстрых ударов по лицу. Петя махнул своей лапишей и армянин отлетел в сторону.
И тут произошло страшное: Миносян мгновенно выхватил из кармана нож, выбросил руку через плечо и ударил Петра прямо в спину.
Я кинулся их разнимать. Ситуацию спас случайный капитан вообще из чужой воинской части — я даже не заметил, откуда он взялся. Мы вдвоем навалились, скрутили беснующегося Миносяна, после чего офицер поволок его прямиком к нашему ротному...
На объекте я осмотрел рану Петра. К счастью, она оказалась небольшой: нож у Миносяна был коротким, да и из-за неудобного замаха через плечо удар вышел скользящим и неглубоким. Петр угрюмо молчал, а я с ужасом думал, что теперь будет.
Вечером Миносян в казарме так и не появился. Во время вечернего построения  Косько перед лицом всей роты громогласно вызвал меня из строя и приказал встать в самый конец шеренги, лишив должности. На этом в моей недолгой командирской карьере была поставлена жирная точка. Военное будущее мне больше не светило.

Глава 6. Рядовой
То, что меня разжаловали и я снова стал простым солдатом, меня ничуть не огорчило. Напротив, я был сыт по горло этими командирскими заботами, да и командовать кем-то мне больше попросту не хотелось.
Вместо меня командиром отделения назначили Костю Тюнякина — единственного русского парня в нашем звене. Костя призывался из Ташкента и до армии успел получить профессию плотника. Назначение было ироничным: еще вчера я защищал Костю от нападок Миносяна, поскольку Тюнякин, как и почти все остальные ребята, был им намертво запуган.
Перемены начались незамедлительно. Уже утром в столовой, хотя я по привычке еще сидел на месте командира, масло делил не я, а Керимов — тот самый азербайджанец, который так сокрушался из-за моего благодарственного письма родителям. Он деловито взял нож, отрезал большущий брусок масла и щедро водрузил его на кусок хлеба Миносяну. Мовсисяну досталась примерно такая же царская порция. Себе Керимов отмерил чуть меньше, а дальше кромсал как бог на душу положит. Масло разделили абсолютно произвольно, но никто в отделении не посмел возмутиться. Я тоже промолчал.
Миносян, вернувшийся в роту (видимо, ротный Косько все-таки замял дело с поножовщиной), заметно повеселел и праздновал победу. Когда завтрак подошел к концу, наступила его законная очередь нести грязную посуду в мойку. Довольный армянин вальяжно откинулся на стуле и громко, на всю столовую, произнес:
— А посуду теперь будет таскать Крамарук! Он у нас шестерка!
От таких слов во мне все закипело. Не выдержав, я резко оборвал его и сказал, что шестерок у нас в отделении нет. Ответ Миносяна прилетел мгновенно:
— Ах так? Тогда посуду будешь таскать ты!
Но я все еще не был сломлен натиском этого человека. Сохраняя внешнее спокойствие, я твердо отрезал:
— Твоя очередь. Ты и уберешь.


Конфликт обозначился, и притом с нешуточной силой. В моем бывшем отделении не осталось ни одного человека, готового меня поддержать. Наступил критический момент: тут либо я его, либо он меня.
Все девять отделений роты уже сдали посуду, «старики» тоже давно покинули столовую, и только на нашем столе гора грязных тарелок оставалась нетронутой. Заметив это, ошарашенный старшина роты Беготцкий — огромного роста и невероятной силы поляк, способный своим громовым криком «Рота, подъем!» за двадцать секунд выгнать заспанных солдат из постелей, — буквально опешил от такой наглости.
Когда старшина угрожающе двинулся к нашему столу, я быстро поднялся со стула и громко доложил:
— Товарищ старшина, рядовой Миносян отказывается убирать посуду!
Весь праведный гнев огромного поляка тут же перекинулся на Миносяна. Под таким прессингом тарелки были убраны в мойку в ту же минуту.
Обедал я в тот день уже на так называемом последнем столе, где собирались разные солдаты, не привязанные к конкретным строительным бригадам. Пересел я туда сам, и никто из командиров даже не сделал мне замечания за это самовольство. За этим отшибным столом норма сахара никогда не докладывалась, да и сливочного масла вечно не хватало, впрочем, как и на всех столах молодых призывников. Все дефицитные продукты нагло забирали себе «старики», которые приходили в столовую пораньше. Но мне еды вполне хватало — я был искренне рад хотя бы на время приема пищи избавиться от присутствия Миносяна.
Что он был за человек на самом деле, я тогда еще до конца не понимал. Фигура у него была отменная, мышцы красиво бугрились под хб, да и вообще он был настоящий красавчик. О том, что под этой оберткой скрывается патологическая безжалостность, и что он способен применять зверские приемы, которые мне бы и в кошмарном сне в голову не пришли, я даже не подозревал. Я вырос среди русских пацанов, драки у нас на Урале случались регулярно. Но настоящей, животной жестокости я там ни разу не видел: ну, наставят друг другу синяков, ну, дадут пару оплеух или пнут в пылу потасовки, но на этом все обычно и заканчивалось. Здесь же назревало что-то совсем другое.
После инцидента в столовой Миносян, вопреки ожиданиям, вовсе не выглядел угнетенным из-за того, что его заставили унести посуду. Напротив, он очень оживился. Выйдя на крыльцо, он несколько раз высоко подпрыгнул на месте и с глухим стуком яростно ударил кулаком по своей ладони. Я почему-то сразу понял, что весь этот демонстративный боксерский ритуал предназначался исключительно мне. Но страха перед перворазрядником я пока не испытывал.

 
 
Вечером нас повели в подвал одного из корпусов на флюорографию. Пока все раздевались, ко мне вдруг подошел Миносян и подчеркнуто дружелюбным тоном предложил побороться. До армии я несколько лет серьезно занимался классической борьбой, а в техникуме еще год отходил на самбо, поэтому принял вызов без лишних размышлений. Я наивно полагал, что это будет обычная товарищеская схватка. Мы были одинакового роста и в одном весе — в районе семидесяти килограммов. Сошлись. С первых же секунд стало понятно, что бороться Миносян не умеет, у него напрочь отсутствовала техника и знание приемов. Из-за этого я даже не думал проводить броски или выходить на болевые — я все еще не осознавал, насколько все серьезно.
Мы повалились на деревянный пол, и после короткой возни я внезапно почувствовал, что соперник пошел на жесткий удушающий прием. При этом он намертво зажал мне рот ладонью. Дышать стало невозможно. Вокруг плотным кольцом стояли притихшие солдаты, и в этот момент до меня дошло: честного судейства и правил здесь ждать не приходится, он пришел меня калечить. Уже теряя сознание, на чистом инстинкте выживания, я собрал всю оставшуюся волю в кулак и с неимоверным усилием вырвался из его мертвой хватки. Мы одновременно вскочили на ноги.
Вот теперь пощады от меня ему не было. Набрав в легкие воздуха, я резко пошел на сближение, мертвой хваткой вцепился в его галифе и со всего маха бросил через бедро. Миносян с грохотом рухнул на деревянный настил, и я прижал его лопатками к полу. На этом поединок закончился, но, как оказалось, только на сегодня.
Будни продолжались. Мы все так же бетонировали массивные стены подземного цеха. Прямо рядом с нашим котлованом стоял новенький, только что отстроенный корпус, сверкавший огромными чистыми окнами. За его дверями уходили ввысь парадные мраморные лестницы. Предприятие еще не запустили, и в обеденный перерыв я очень любил уходить туда. Внутри царили спасительная тишина, чистота и тепло, а главное — там не было ни души, и можно было перевести дух.
Но на объекте передышки не предвиделось. На следующее утро привезли очередную партию бетона. Я с ребятами стоял на самом дне котлована и принимал раствор, а Миносян устроился наверху — подталкивал лопатой смесь в желоб. Работа непыльная: приемный лоток стоял под хорошим наклоном, и тяжелая масса спокойно текла вниз сама. Однако армянин решил использовать это положение...  Миносян принялся целенаправленно швырять лопатой жидкий бетон прямо нам на головы.


Я крикнул ему что-то предупреждающее, но особого значения этой выходке не придал — на стройке и не такое бывало. В обеденный перерыв я, как обычно, ушел в тот самый пустующий теплый корпус. Сидел на мраморном лестничном пролете, пригрелся и уже начал погружаться в полудрему, как вдруг тишину нарушил  вопрос, заданный спокойным голосом:
— Ты за что ударил Мовсисяна?
Я открыл глаза и сначала даже не понял, о чем речь. С той потасовки за ящиками прошло уже месяца два, и наши отношения с Мовсисяном давно наладились. Более того, я регулярно помогал ему писать любовные письма какой-то гражданской девчонке, поскольку по-русски он изъяснялся с трудом. У нас в части это вообще было распространенной практикой — набрасывать для ребят послания любимым со всякими высокопарными заворотами вроде: «Я думаю о тебе день и ночь, неся боевое дежурство. Ты можешь спать спокойно, пока я храню твой сон!» Самая обыкновенная лапша, полная романтических фантазий. Ну не писать же девчонкам правду — что ты стоишь по уши в жидком бетоне, вонючий, злой и потный!
— Почему молчишь? — голос подошедшего Миносяна звучал пугающе спокойно и буднично.
Я заметил, как в руке у Миносяна тускло поблескивает лезвие — все тот же небольшой самодельный нож из обломка ножовочного полотна, которым он недавно полоснул по спине великана Петю. В самбо нас учили нескольким приемам защиты от холодного оружия, но на практике в тесном пространстве это всегда лотерея: как повезет.
— Давай спросим у самого Мовсисяна, какие у нас проблемы, — как можно хладнокровнее предложил я.
Было видно, что Мовсисян к крайним мерам не готов и убивать меня точно не собирается. Он растерянно замер. Но Миносяна это не остановило.
— Ты у меня сосать будешь!
Теперь вместо новенького «Запорожца», которым меня когда-то завлекали, мне предлагалось нечто дикое и ужасное. Несмотря на то что мне уже исполнилось двадцать лет, я рос домашним парнем и с подобной грязью никогда в жизни не сталкивался. Но внутреннее чутье безошибочно подсказало: такое нельзя допустить ни в коем случае, даже ценой собственной жизни. Этот человек не собирался отступать — он вознамерился сломать меня во что бы то ни стало, растоптать мою мужскую честь..
К своим землякам-челябинцам я за помощью обращаться не стал. Они были хорошими, спокойными парнями, никто из них в лидеры не рвался. Ребята просто мирно клали кирпичи, возводя стены жилых домов и промышленных цехов.
В субботу нас, как обычно, повели в кино. Я очень любил эти походы, потому что в кинозале можно было поспать прямо сидя в кресле. Там было тепло, и под меланхоличную музыку и песни индийских мелодрам спалось просто замечательно. Единственным фильмом, во время которого я так и не смог сомкнуть глаз, были «Подсолнухи», где шикарная Софи Лорен крутила любовь с Марчелло Мастроянни.
Вот и в тот раз: начался фильм, в зале потеплело, я расслабился, закрыл глаза и мгновенно очутился в блаженной нирване снов. Ряды в кинозале стояли тесно, места для ног почти не было, и я уперся сапогами во что-то под передним сиденьем. Но расслабление длилось недолго. Почти сразу я почувствовал, как чьи-то сильные руки рывком отрывают меня от спинки кресла за плечи. Мгновенный, сильный удар головой в нос ,тут же вернул меня в суровую армейскую реальность.
Я . блокируя его ударыначал изо всех сил вдавливать его в сиденья. Самое удивительное, что в тот момент меня покинуло всякое волнение — я был абсолютно хладнокровен. В моей голове крутилась только одна ясная мысль: что бы такое с ним сделать, как искалечить, чтобы навсегда избавиться от этого затянувшегося кошмара? Я просто начал ломать его и буквально заталкивать под зрительские кресла.
В зале сидела вся часть — солдаты хотели спокойно досмотреть фильм или подремать, а тут двое новобранцев устроили яростную возню в темноте. При этом ни Миносян, ни я не проронили ни единого слова: ни ругательства, ни стона, схватка шла в гробовом, жутком молчании. «Старики», сидевшие на заднем ряду, быстро обратили на нас внимание и начали громко возмущаться:
— Вот это да! Салаги совсем оборзели, поспать не дают!
Старослужащие бесцеремонно вмешались и растащили нас в разные стороны.
После фильма я окончательно понял: дальше так продолжаться не может. Внутри все выгорело, и мне стало абсолютно все равно, чем закончится это противостояние. Я был внутренне готов драться с ним до победного конца, чего бы мне это ни стоило.
В тот же вечер я вызвал Миносяна на серьезный разговор за казармы, в пустующий учебный класс, где летом проходили занятия. Там я без лишних предисловий поведал ему историю из жизни моего отца, которого в детстве едва не разорвала свинья.
А дело было так: мой отец, будучи десятилетним пацаном, повадился дразнить маленького поросенка, то и дело давая ему обидные оплеухи. Пока животное росло, все обходилось. Но однажды, когда свинья превратилась в огромную массивную тушу, отец после долгого перерыва зашел к ней в вольер. Он хотел по старой привычке подразнить ее, но не успел: разъяренное животное с ходу ринулось на него, сбило с ног, принялось рвать и таскать по всему сараю. Отец спасся чудом. Животные помнят причиненное им зло всю свою жизнь и никогда его не прощают — будь то свиньи, лошади, собаки, коты или даже домашние петухи с баранами.
Выслушав этот рассказ , Миносян пристально посмотрел на меня и спокойно произнес:
— Мне от тебя ничего не надо. Но завтра после завтрака в столовой я скажу тебе при всех: «Унеси чайник!». И если ты его унесешь, между нами все будет в порядке.
Я даже не понял , зачем это ему надо. Ну чайник так чайник, подумаешь! При чем здесь вообще посуда? За всю свою сознательную жизнь я никогда никого не пытался подчинить своей воле, даже младших братьев дома не заставлял прислуживать мне. Я не знал, какие выводы Миносян сделал из моей притчи, но именно после этого разговора во мне впервые поселился глубокий, липкий страх. Я начал его искренне ненавидеть. Лишь много позже до меня дошел истинный смысл его условий: этим нехитрым ритуалом с чайником на глазах у всей столовой он хотел публично растоптать мою гордость и показать роте, что взял надо мной окончательный верх.
Эта армейская травма осталась со мной на всю жизнь. Уже после службы, в мирные годы, мне регулярно снился один и тот же изнуряющий кошмар. В этих снах передо мной снова и снова возникал Миносян. Я пытался горячо доказывать ему что-то о чести и человеческом благородстве, а он лишь с презрением и холодным превосходством ухмылялся и медленно растворялся в темноте. Я просыпался в холодном поту, сердце бешено колотилось, и мне стоило огромных душевных усилий вернуть себя в реальность.
Разумом я понимал, что этот человек остался далеко в прошлом и никогда не достанет меня в моем родном Зауралье. Но его невидимое, коварное присутствие и гнетущую опасность я отчетливо ощущал кожей еще долгие годы. И хотя с тех пор пронеслось уже пятдесят шесть лет, и жизнь забросила меня в Германию, я до сих пор испытываю к нему лишь глубокое презрение. Встреть я его сейчас — руки бы не подал.
лава 7. Армейские метаморфозы и походная библиотека
Самое поразительное, что уже через месяц Костю Тюнякина сняли с должности, и новым командиром нашего отделения назначили… Миносяна. Получив официальную власть, он окончательно потерял всякие берега.
Однажды Миносян зверски, до полусмерти избил своего же земляка-армянина. У несчастного парня лицо превратилось в один сплошной черный синяк, и ему потом недели две пришлось ходить в темных защитных очках, чтобы скрывать следы этого погрома. Для меня это было дикостью: за что можно было так изуверски искалечить своего соплеменника? Что тот мог ему такого сказать? Ведь избитый армянин был человеком очень гордым, не лишенным чести и достоинства, и за все время службы никому не причинил зла. Но у Миносяна были свои, волчьи законы.
Сапоги
Вскоре со мной стряслась новая беда. Как-то раз, придя после тяжелой смены на объекте в нашу удушливую камеру-сушилку, я не обнаружил там своих кирзовых сапог. Их нагло сперли. На утренний развод и осмотр внешнего вида мне пришлось выйти в обычных валенках. Наш грозный старшина Беготцкий, увидев меня в таком нелепом виде и узнав, что обувь «тяпнули», не стал долго раздумывать. Он зычно скомандовал роте:
— Первая шеренга, два шага вперед марш! Левую ногу — на носок!
После этого старшина повел меня вдоль замершего строя. Я был абсолютно уверен, что сапоги найдутся: это ведь армия, куда они денутся из закрытого расположения? К тому же на каблуках были мои специальные метки, которые я заранее аккуратно вырезал ножом. Я медленно шел вдоль шеренги и внимательно вглядывался в чужие каблуки, проплывавшие перед глазами. Но, пройдя два взвода новобранцев, своих хороших, подогнанных сапожек я так и не встретил.
За дверью в коридоре располагался взвод «стариков». Они тоже дисциплинированно стояли, отставив левую ногу на носок. Однако стоило мне переступить порог их кубрика, как чья-то огромная тяжелая лапа бесцеремонно опустилась на мою лысину. Меня резко развернули и сильным толчком вышвырнули обратно к новобранцам. Вдогонку донесся грубый хохот:
— Не хер тебе, салобон, тут делать! Твои сапоги уже пропиты!
Позже выяснилось, что так оно и было. Один из старослужащих утащил мою обувь в ремонтную мастерскую и там за бутылку водки отдал гражданскому рабочему. На той стройке в мастерских вообще безбожно пропивалось абсолютно всё, что плохо лежало.
Делать было нечего. Поняв, что вора не найти, старшина с маху вручил мне старые, поношенные сапожища сорок четвертого размера. И это при том, что я носил сорок второй! Возразить огромному поляку я, конечно, не посмел. Так и ходил до самого лета — вылитый Кот в сапогах из сказки.
Впрочем, сильно я от этого не страдал. Как раз в те дни пришла спасительная посылка от родителей с теплыми шерстяными носками. Благодаря им и плотным байковым портянкам мне было даже очень тепло, а морозы в ту зиму в Саратове завернули лютые — до минус тридцати. При местном сухом и ветреном климате такие температуры казались особенно суровыми. Чтобы огромная обувь не сваливалась с ноги, я шел на хитрость: плотно набивал пустые места сапог множеством старых газет, которые нам выдавали в Ленинской комнате. Так что мои огромные кирзачи превратились в своего рода походную библиотеку.

Лишь после восьми месяцев  службы нам наконец-то выдали новые, кирзовые сапоги.
Чемпион по узбекской национальной борьбе
Весной в роту прибыло свежее пополнение. Среди новичков сразу же выделялся один крепыш-узбек. Мощный, ладно скроенный, ростом заметно выше среднего и всегда открыто улыбающийся, этот парень с первого взгляда вызывал искреннее уважение и доверие. Как выяснилось позже, на гражданке он был чемпионом какой-то области Узбекистана по их национальной борьбе — курашу.
В нашей роте служил один старослужащий — худющий долговязый парень под два метра роста, который очень любил диковатые армейские забавы. Его излюбленным развлечением было сгрести какого-нибудь беззащитного салабона своими длинными ручищами, согнуть пополам, засунуть головой в металлические дужки кровати и  имитировать половой акт. Если под руку попадался еще кто-то из молодых, «старик» заталкивал в проем и второго. Дембель вовсю развлекался, бедолаги беспомощно барахтались, а остальные призывники испуганно или глупо хихикали.
Вот и в один из дней этот верзила снова поймал очередную жертву, ловко скрутил и привычно засунул в дужку кровати. Но одного салабона ему показалось мало. Не глядя, он вслепую протянул руку назад и сгреб за шиворот шедшего мимо новичка-узбека. Но тот даже не пошевелился — встал на месте как вкопанная скала. Почуяв сопротивление, дембель бросил первого парня, развернулся и попытался силой согнуть строптивого призывника пополам.
Не тут-то было! Спортсмен среагировал мгновенно. Одним легким, отточенным движением он перехватил двухметрового долговязого «старика» и сам без малейших усилий затолкнул его в узкий проем кроватных дужек.
В казарме воцарилась гробовая тишина. Все буквально остолбенели. Чтобы бесправный молодой призывник загнул без пяти минут дембеля в дужки кровати — это был невиданный, немыслимый нонсенс! Узбек подержал хваленого старослужащего в этих тисках несколько секунд, давая прочувствовать момент, а затем так же плавно и аккуратно вытащил его обратно. В мощных, стальных руках чемпиона, «старичок»в общем то добряка по натуре, почувствовал себя абсолютно, жалко беспомощным.
Дембель постоял, приходя в себя, а затем неожиданно улыбнулся и миролюбиво протянул руку:
— Ну ты, земеля, и силен!..
На этом инцидент исчерпал себя, и все закончилось на удивление мирно. Борца зауважали.
Вскоре подошел срок демобилизации, и взвод «стариков» из-под Курска в полном составе уехал домой. Их ратная служба официально завершилась, а в роте образовался вакуум власти. Пользуясь моментом, Миносян принялся открыто притязать на лидерство над всем коллективом, пытаясь установить свои криминальные порядки.
Как-то раз в наш огромный умывальник, где в ряд стояло штук сорок раковин, вальяжно зашли Мовсисян и Миносян. Прямо рядом с Мовсисяном у зеркала расположился тот самый миролюбивый узбек-чемпион (пусть простят меня читатели, но фамилию этого замечательного человека я за столько лет позабыл). Парень спокойно намылил лицо и принялся бриться. Мовсисяну такое соседство жутко не понравилось: как это так, какой-то салага посмел встать рядом с ним, да еще и держится ну очень уж независимо и уверенно!
Желая немедленно указать новичку его место, музыкант Мовсисян резко взмахнул рукой, и мыльница, зубная щетка и тюбик пасты нашего чемпиона с грохотом полетели на кафельный пол в самый угол умывальника.

Миролюбивый великан повернулся к Мовсисяну, но не успел произнести ни слова: стоявший чуть позади Миносян исподтишка нанес ему страшный, подлый удар кованым сапогом прямо между ног.
Этого крепкого и доброго парня в тот же день увезли в госпиталь, где ему экстренно провели сложную операцию. В нашу роту он больше не вернулся — после выписки его перевели в другую часть. Самое возмутительное, что Миносяну за это зверство снова ничего не было: ротный Косько опять надежно покрывал своего любимчика.
Месяца через два я совершенно случайно встретил нашего несостоявшегося заступника за пределами части — он явно возвращался из самоволки.
— Как дела, земеля? — окликнул я его.
— Нормально! — с привычным добродушным смехом отозвался он.
— Вот, только что от одной бабёньки иду. Надо же было проверить, все ли там после операции работает как надо.
— Ну и как? —  спросил я.
— Всё получилось! Отлично всё. Передавай нашим ребятам огромный привет!

Глава 8. Сын предателя и крушение идеалов
После года нашей службы в роту прислали пополнение из-под Курска. Среди новичков оказался один крепыш довольно угрюмого вида. Вскоре по казарме поползли слухи: парень — сын полицая, который в войну служил у фашистов. Глядя на его повадки, в это охотно верилось — пахать на благо Родины он не желал категорически. С первых же дней он принялся ворчать на сослуживцев, заявляя, будто в нашей роте собрались одни маменькины сынки, которые «слаще морковки ничего в жизни не пробовали». За те два месяца, что он провел с нами, этот сын предателя ни разу не вышел на строительный объект. Он лишь целыми днями лениво ковылял по казарме: один сапог на ноге, а вторая конечность — в каких-то грязных бинтах и стоптанном тапке.
Наш ротный Косько говорил о нем с нескрываемым презрением:
— Эта сволочь специально вшивает себе нитки прямо в мясо стопы, а потом смазывает рану калом, чтобы нога гнила и его комиссовали!
Для меня, воспитанного на советских идеалах, это стало настоящим шоком. В те годы все газеты трубили о том, как советская молодежь толпами рвется на БАМ и другие великие комсомольские стройки, желая отдать свой честный труд на благо Отчизны. Мужественные геологи месяцами не вылезали из глухой тундры — искусанные гнусом и комарами, в невероятно тяжелых условиях они искали нефть и газ для народа. По иронии судьбы, эти народные богатства спустя тридцать лет легко перейдут в руки таких пройдох и олигархов, каких мы тогда и во сне представить не могли. Но этот тип презирал всё вокруг уже тогда: он явно ненавидел и коммунистов, и весь наш народ, и ради своей злобы был готов калечить собственное тело.
В один из дней во время утреннего подъема он снова затянул свою привычную волынку о том, какие все вокруг изнеженные чистоплюи. Нога его к тому моменту была уже успешно залечена в санчасти, но идти на лютый мороз класть кирпичи ему по-прежнему не хотелось. Слушать эти гнилые речи от сына предателя было гадко и противно всей казарме. Вдруг между аккуратно заправленных коек бесшумным силуэтом промелькнула знакомая тень. Раздались два тяжелых, хлёстких удара, которые мгновенно заставили крикуна замолчать. Это был Миносян.
На следующий день угрюмого симулянта в нашей роте уже не видели — его спешно куда-то перевели.

Глава 9. Спасительный перевод и «меченые» новобранцы
После той затяжной, изнурительной стычки с Миносяном в кинотеатре судьба меня все-таки уберегла. На следующий же день руководство отправило меня на объект, где трудились исключительно гражданские рабочие. Я никому ничего не рассказывал о пережитом кошмаре, но внутренне бесконечно радовался этому спасению: оставаться в одном пространстве с Миносяном я больше не мог.
На новом месте воцарились такие благодать и спокойствие, что я буквально ожил. Работа оказалась элементарной: требовалось собирать металлическую стружку от станков и прессовать ее в плотные брикеты. Стружка была ценной — отходы вольфрама, молибдена, нержавейки и высокопрочной стали. Никто не стоял над душой, не орал и ничего не требовал. Со мной трудились еще двое гражданских рабочих, и у меня появилось полное ощущение, будто я вернулся в родной цех, где работал токарем сразу после училища. Однако неделя близилась к концу, и перспектива возвращения в бригаду бетонщиков, прямиком под начало Миносяна, пугала меня до глубины души.
Помог счастливый случай. От мужиков я узнал, что в одну из военных ремонтных мастерских позарез требуется токарь. Я давно мечтал туда попасть. В этой мастерской уже был токарь — кореец, который не умел точить, и постоянно спал за станком. 
 Там уже трудились несколько старослужащих из нашей роты — которые и пропили мои сапоги и не только мои. До мастерской нужно было идти километра три. На свой страх и риск, без увольнительного, я самовольно отправился туда через промзону. Риск был огромный — мог поймать патруль, но на строительных площадках они, как правило, не появлялись. Главный инженер мастерской, едва услышав, что я дипломированный токарь с опытом, немедленно связался по прямому проводу с командиром части. На следующее утро я уже официально стоял у токарного станка.
Более того, меня окончательно перевели из прежнего взвода и поселили в кубрик к «старикам». К моему удивлению, они меня не обижали. Я оказался у них единственным салабоном на привилегированном положении — эдаким «сыном полка». Все ребята были из-под Курска, почти все русские, за исключением пары тихих грузин. Так, благодаря своей гражданской профессии, я получил колоссальное преимущество перед другими молодыми солдатами и полностью избавился от преследования Миносяна.
Подстригальная машинка
В те же дни в расположении роты разыгралась трагикомическая история. Наш старшина Беготцкий купил новую электрическую машинку для стрижки волос взамен безвозвратно сломавшейся старой. Фролов, один из авторитетных старослужащих, вальяжно уселся на табурет посреди казармы и принялся брить молодых призывников наголо. По негласным армейским законам тех лет, новобранцам иметь волосы не полагалось.
Добровольно идти под нож никто, разумеется, не хотел. Двое «стариков» принялись вылавливать испуганных салаг по всем углам и силой тащить к импровизированному парикмахеру. Однако караулить парней в очереди дембелям быстро надоело. Тогда они придумали иезуитский, но крайне эффективный способ: ловили бедолагу, подводили к Фролову, и тот одним уверенным движением выстригал на голове ровную лысую полосу — кому спереди, кому сзади. С такой «меченой» головой бежать из казармы было уже бессмысленно, и униженные новобранцы понуро выстраивались в очередь, покорно ожидая полной стрижки.
Вскоре переловили почти всех. У каждого на голове зияла уродливая проплешина. Очередь дошла и до меня. Старики уже протянули руки, чтобы сгрести меня за шиворот, но тут в ситуацию вмешался Радько — суровый старослужащий, который до этого успел отсидеть три года в дисциплинарном батальоне. Наперерез ловцам он жестко отрезал:
— Нашего салагу не трогайте!
Так я оказался единственным из молодых бойцов, кому посчастливилось сохранить шевелюру.
Но на этом история не закончилась. Когда Фролов успел наголо обрить всего человек десять, дефицитная электрическая машинка не выдержала нагрузки и с треском сгорела. Вечером в казарму на вечернее построение зашел командир роты старлей Косько. Когда перед его глазами предстали полсотни обезображенных, клочковатых солдат, похожих на каторжан, он на несколько секунд потерял дар речи. Орал он после этого страшно, на чем свет стоит. Но в советских магазинах электротоваров в те годы новые машинки на полках не лежали — дефицит. В итоге бедные пацаны еще целую неделю так и ходили на строительные объекты с этими позорными проплешинами, пока старшина каким-то чудом не достал новый инструмент.
Глава 10. Хозяйский размах старшины Беготцкого
Наш старшина-сверхсрочник Беготцкий был настоящим предпринимателем, как сказали бы сегодня. Солдаты вырыли ему просторный подвал, построили добротный гараж и натащили туда огромную гору картофеля, капусты и лука. Раздобыть эти припасы для Беготцкого не составляло ни малейшего труда: по распоряжению райкома партии нас регулярно отправляли на овощебазу разгружать вагоны. Разумеется, старшине с этих эшелонов доставляли ровно столько, сколько его душе было угодно.
Мой земляк Малечко даже какое-то время охранял эти запасы, пока гараж еще не оборудовали воротами. Он потом со смехом рассказывал в казарме, что у нашего Беготцкого высилась колоссальная куча картошки в погребе, в то время как командиру соседней роты, которого тот из милости пустил на постой в свой погреб, высился небольшой холмик. У старшины всё и везде было схвачено.
За два года моей службы в Ленинской комнате сменилось четыре телевизора. В них с завидным постоянством что-то перегорало.
 В казарме тихонько поговаривали, будто старшина перед выходными просто незаметно вытаскивал предохранитель. После этого нас всей ротой гнали на местный стекольный завод убирать битое стекло. На заработанные рубли в расположении тут же появлялся новенький цветной телевизор, а «сгоревший» старый бесследно исчезал в неизвестном направлении.
Хитер был наш старшина, ничего не скажешь! Каждый солдат обязан был ежемесячно сдавать ему по рублю на зубную пасту, мыло и гуталин. Естественно, на этой централизованной закупке Беготцкому тоже перепадал неплохой куш: на средства гигиены уходило от силы копеек пятьдесят, а остальное оседало в кармане старшины. Но в этом был и свой плюс: у нас в роте никто никогда не воровал мыло или пасту, и все эти вещи всегда имелись в избытке.
Глава 10. Хозяйский размах старшины Беготцкого (продолжение)
В роте периодически появлялись любители покурить ночью прямо под одеялом. Как-то раз старшина поймал на этом деле корейца Цоя. Беготцкий не стал кричать или писать рапорт. Он просто посадил нарушителя на табуретку посреди казармы, распечатал пачку сигарет и заставил выкурить ее всю единым махом. Сигареты пучками торчали у несчастного изо рта. Под конец этой жестокой экзекуции бледный Цой уже физически не был в состоянии самостоятельно дойти до своей койки. Метод оказался варварским, но действенным: что-то я больше не припомню, чтобы кто-то еще в нашей роте рискнул закурить в помещении.
Со «стариками» Беготцкий вел себя уже совершенно по-другому, уважительнее, хотя и им порой знатно доставалось за нарушения дисциплины. Один нагловатый дембель по фамилии Фролов заимел дурную привычку игнорировать команду «Подъем!» и продолжал вальяжно нежиться в постели. Старшина нашел оригинальный способ борьбы с этой ленью. В одно прекрасное утро он подошел к кровати за минуту до команды и без лишних слов вылил спящему Фролову прямо в кальсоны внушительную порцию ледяной воды из ведерного чайника. Мокрый дембель подскочил как ошпаренный и потом с глубокой укоризной выговаривал старшине:
— Ну что же вы делаете, товарищ старшина? Я из-за ваших шуточек уже простудился насмерть! Поимейте совесть!
По вечерам перед самым отбоем нас, как обычно, выводили на обязательную вечернюю прогулку. Стоял легкий морозец — в Саратове температура под минус двадцать из-за сухого ветра уже считалась лютой стужей. Пока рота мерно маршировала по плацу, двое провинившихся «стариков» монотонно кидали лопатами снег с одной стороны дорожки на другую. Это Беготцкий придумал для них такое абсурдное наказание: перебрасывать сугробы туда-сюда, пока рота не уйдет спать.
После прогулки звучит долгожданная команда:
— Отбой!
Но не прошло и пяти минут, как те самые двое провинившихся «стариков» бесцеремонно вытащили из постелей двоих новобранцев и заставили бросать снег вместо себя. Сами же дембеля со спокойной совестью легли спать.
Через какое-то время, когда казарма уже погрузилась в сон, наказанные нарушители порядка с шумом вернулись в кубрик. Один из них топал ногами и вовсю орал на ходу, обещая, что этот старшина у него на одном месте будет вертеться как пропеллер. Как выяснилось, Беготцкий быстро заметил их мухлеж с подменой и, естественно, наказал симулянтов еще строже. Бузотер не унимался и продолжал яростно кричать на всю казарму до тех пор, пока старшина не вызвал дежурный караул. Прибывший конвой быстро скрутил скандалиста и увел его прямиком на гауптвахту.
По прошествии стольких лет, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать: старшина Беготцкий был по-своему очень заботливым командиром. В нашей роте всегда поддерживались образцовый порядок и идеальная чистота. Ну, отлупил он когда-то некоторых лодырей деревянными гладилками — так они сами же и были виноваты, за дело получили. Сейчас мне по-человечески хотелось бы узнать, как сложилась его дальнейшая судьба и как у него дела. Думаю, он и по сей день живет все там же, в Саратове.
Глава 11. Командир роты Косько
Наш красавчик и любитель женского общества, двадцативосьмилетний старший лейтенант Косько, службой особо не увлекался. В Саратове о его амурных похождениях ходили легенды: поговаривали, что не одна местная девушка пострадала от его чар, оказавшись брошенной с маленьким ребенком на руках.
Как-то раз во время утреннего развода вся часть замерла на плацу в ожидании доклада командиру — полковнику Ромашкину. Полковник почему-то задерживался. Это был замкнутый, сухой человек с подчеркнуто аристократической внешностью. Младшие офицеры его откровенно побаивались, но никто и никогда не мог упрекнуть командира в несправедливости. Пока начальство отсутствовало, Косько молодцевато прохаживался перед строем и, как всегда, развлекал нас пошлыми анекдотами про Чапаева. На сей раз Василий Иванович поймал золотую рыбку, и та взялась исполнить его заветные желания. Одно из них у Чапая было специфическим: он потребовал, чтобы у него всё стало точно такое же, как у его боевого коня. Рыбка приказ выполнила, и командир гордо продемонстрировал результат своему ординарцу. Петька от ужаса лишь всплеснул руками:
— Ого, Василий Иванович! Ну и п..дища!
Косько обожал подобные байки и травил их с видимым удовольствием. И вдруг посреди этого веселья на плацу наконец появился полковник Ромашкин. Строем прошел едва уловимый шепоток: под глазом у командира красовался огромный, наливающийся синевой фингал. Позже Косько со смешком пересказал нам официальную версию — якобы товарищ полковник у себя в саду неосторожно наступил на грабли. Верилось в это с трудом. Мы просто физически не могли вообразить этого строгого интеллигента за банальной ручной работой в огороде. Ромашкин всегда держал часть в ежовых рукавицах, но при этом искренне заботился о солдатах, благодаря чему вверенное ему подразделение всегда находилось в отличном состоянии. Естественно, Косько не упустил случая язвительно добавить от себя, что «украсили» нашего Батю вовсе не садовые грабли, а его собственная злюка-жена.
Глава 12. Кузница, дядя Миша и тихая гавань
После перевода в ремонтную мастерскую служба у меня пошла просто отличная. Здесь, под одной крышей с токарным цехом, располагалась кузня, где трудились двое солдат. Кузнецом был розовощекий крепыш Миша из-под Курска, а его подручным — армянин Артак, парень невероятно веселый и озорной. Сам Миша тоже отличался отменным чувством юмора и частенько задорно напевал у наковальни:
— Люблю повеселиться, особенно пожрать,
Двумя-тремя батонами в зубах поковырять!
В обеденный перерыв я любил засиживаться у ребят, а иногда и вовсе уходил в их дальний закуток, чтобы тихонько полежать на деревянной лавке. Ложиться туда мне приходилось не от лени — я серьезно приболел. Еще в техникуме, во время одной из тренировок по борьбе, я крайне неудачно упал: воткнулся головой в маты и повредил нерв вестибулярного аппарата. С тех пор одно ухо у меня полностью оглохло, а внутри него поселился постоянный, изнуряющий шум и свист. Во время обострений я физически не мог стоять — всё вокруг бешено кружилось, а земля буквально уходила из-под ног. Со стороны это выглядело странно, и «старики» в казарме, недоумевая, шептались: «Наш салабон, кажется, совсем еб..улся!» К счастью, эти приступы случались редко, и после короткого сна в кузне мне становилось значительно легче.
Помимо солдат, в мастерской трудилось несколько гражданских специалистов. Среди них особенно выделялся слесарь дядя Миша. В свои пятьдесят семь лет он обладал феноменальным здоровьем: мог запросто подойти к вмонтированной в стену металлической трубе, ухватиться за нее руками и без видимых усилий зафиксировать тело в безупречной горизонтальной стойке — «флажке». Мастер он был золотой. В годы Великой Отечественной войны дядя Миша служил рулевым на катере и под огнем возил по Волге стратегические грузы.
Совсем другим человеком был второй гражданский слесарь — полноватый пожилой мужчина. Он всегда выглядел опрятно, ходил в чистом, аккуратно застиранном рабочем комбинезоне, а из кармана его брюк неизменно торчал треугольный бумажный пакет с молоком. Своими прямыми обязанностями он практически не интересовался. Стояло засушливое лето, в Саратове из-за жары дышать было нечем, и этот мужчина нашел своеобразный способ борьбы со зноем: он без конца брызгал воду на бетонный пол. Наберет полный рот из-под крана и давай распылять ее веером по цеху, словно живой пульверизатор. Наблюдать за этим домашним орошением было довольно тоскливо и противно — у мужика явно наблюдалось тихое душевное помешательство.

Как оказалось, до нашей мастерской этот странный пожилой слесарь работал ни много ни мало начальником крупного строительного треста Саратовской области. В свое время, в годовщину смерти Сталина, он в знак скорби или протеста вывесил над своим огромным домом траурный черный флаг. Мужчина, по всей видимости, глубоко страдал из-за потери родных — его семья когда-то была очень известна и уважаема в Саратове, но попала под жернова репрессий. За этот дерзкий поступок с флагом его мгновенно сняли с ответственной должности, лишили всех привилегий и принудительно отправили в сумасшедший дом. Теперь он числился у нас: старые высокопоставленные друзья, видимо, пожалели его и пристроили в тихую армейскую мастерскую подальше от глаз КГБ.
В моем токарном закутке лежали учебники по истории — в свободное время я вовсю готовился к поступлению в университет. Однажды слесарь заметил мои книги и подошел. Мы разговорились, и я был буквально поражен, какими глубокими, энциклопедическими знаниями истории он обладал. К сожалению, общались мы недолго: вскоре после этого разговора он внезапно и навсегда исчез из нашей мастерской.
В обеденный перерыв я часто замечал во дворе другого примечательного человека — рядового, который работал у нас сварщиком. В любую свободную минуту он сидел в стороне и читал книги, абсолютно ни с кем не общаясь. Мне стало безумно интересно, что это за загадочная личность. Как-то раз я подошел поближе и заглянул через плечо: парень читал запрещенные или полузапрещенные в те годы сборники стихов Блока, Ахматовой и Пастернака.
Родом он был из Ленинграда. Поначалу чувствовалось, что этот утонченный интеллигент не очень-то расположен общаться со мной. Но со временем, поскольку в роте он не имел контакта вообще ни с одной живой душой, он стал изредка заговаривать со мной сам. Наш розовощекий кузнец Миша его органически не переваривал. С чисто деревенской прямотой он злобно ворчал, что «этого еврея надо повесить за яйца на первом же суку». У кузнеца на такую расовую ненависть имелись какие-то свои, глубоко личные армейские причины — скорее всего, его просто бесило чуждое высокомерие ленинградца.
Как-то по весне я снова увидел сварщика-поэта: он сидел на деревянных досках прямо под теплыми лучами солнца, погруженный в очередную книгу. Поэзия меня всегда искренне интересовала, и я направился к нему. Но, подойдя вплотную, я так и замер на месте: из-под расстегнутого воротника его армейской гимнастерки виднелась жутко исцарапанная, покрытая свежими багровыми синяками шея.
— Это что еще такое у тебя на шее? — опешил я, разглядывая багровые следы.
Ленинградец посмотрел на меня своим обычным отрешенным взглядом и совершенно буднично принялся рассказывать:
— Позавчера я был на дальнем объекте, варил там отопительный котел. В обед решил немного пройтись. Рядом с площадкой росла густая лесополоса — деревья как раз только-только распустили первые весенние листья. Я зашел поглубже в эти посадки, а за ними раскинулось бескрайнее картофельное поле. В округе — ни души, тишина мертвая. На поле работали всего две женщины: одна пожилая, а вторая — совсем молодая, хорошенькая, из-за жары осталась в одних трусиках и лифчике. Я спрятался за кустами и стал за этой красоткой подглядывать. И в этот миг я так безумно ее захотел, прямо до умопомрачения! Я стоял и буквально магнетизировал ее взглядом сквозь ветки. И представляешь, она вдруг бросила лопату и пошла прямиком ко мне, в самую гущу посадок. Как только она поравнялась со мной, я выскочил, схватил ее и повалил в траву. Она отчаянно сопротивлялась, рвала мне шею ногтями...
Я слушал этот безумный монолог и не верил собственным ушам. Я окончательно ошалел от таких откровений ленинградского «интеллигента».
— Так ты что, изнасиловал ее, что ли?! — воскликнул я. — Тебя же под трибунал отдадут, посадят!
Сварщик лишь неопределенно пожал плечами, уткнувшись обратно в свой сборник стихов, и разговор на этом оборвался.
Пронеслось еще пару дней. В один из удушливых летних дней этот парень буквально влетел ко мне в токарный цех. Лицо у него было багрово-красным, дыхание сбилось. Он подбежал к сатуратору и принялся жадно, кружка за кружкой, пить холодную газировку.
— Этот Артак, армян-подручный кузнеца, совсем оборзел! — тяжело дыша и едва не плача от унижения, запричитал ленинградец. — Он меня сейчас ногами пинал, силой заставил разгружать тяжелые доски из кузова машины. Что мне делать, а? Помоги!
Слушать его жалобы мне было тоскливо. Лезть на рожон и портить отличные отношения с веселым и в общем-то безобидным Артаком из-за этого сомнительного персонажа мне совершенно не хотелось. Я промолчал. Вскоре этот утонченный любитель поэзии и по совместительству лесной насильник благополучно дослужил свой срок и дембельнулся, навсегда исчезнув из нашей части.

Глава 13. Заготовки из бронзы и ураган в мастерской
С кузнецом Мишей и его подручным Артаком у меня сохранялись отличные, теплые отношения. Да и нужен я был им на регулярной основе. Дело в том, что Артак вовсю занялся модным в армейской среде промыслом — изготовлением самодельных колец и перстней. Он постоянно притаскивал мне в цех ценные металлы: бериллиевую бронзу, латунь и листовую нержавейку. Я вытачивал для него идеальные круглые заготовки, а он уже на досуге доводил их до ума и полировал в кузнице.
Тем временем в ремонтную мастерскую прибыло свежее пополнение из молодых солдат. Один из новичков, призывавшийся откуда-то из Подмосковья, оказался редким циником. Он поглядывал на всех сослуживцев исключительно свысока и очень любил с умным видом поучать окружающих.
Уличный туалет располагался как раз у меня за спиной, прямо за стеной токарного цеха. В один из дней я внезапно услышал оттуда наглый, развязный голос этого подмосковного умника:
— Когда же ты там наконец посерешь, ара?!
Ответом ему стал сильный, яростный удар кулаком изнутри. Дверь туалета содрогнулась, и этот глухой звук ухнул громом по всему помещению мастерской.
Долго ждать развязки не пришлось. Деревянная створка резко распахнулась, и на пороге, на ходу застегивая армейский ремень и ширинку галифе, показался разъяренный, окончательно взбешенный Артак. Спорить или ругаться он не стал. Схватил первое, что попалось под руку — огромный, тяжелый гаечный ключ — и с размаху начал безостановочно бить этого наглого, опешившего салабона.
Начался самый настоящий ураган! Артак был на полголовы ниже своего противника, но отличался невероятно жилистым, сухим телосложением и бешеной южной экспрессией. Подмосковный циник отчаянно увертывался, закрывая лицо руками, но все равно пропустил страшный скользящий удар ключом по затылку. Тяжелый металл буквально срезал лоскут кожи вместе с волосами, обнажив белую кость черепа. Удары продолжали градом сыпаться на предплечья, ребра и плечи вмиг присмиревшего, смертельно напуганного наглеца. Артак при этом дико, истошно кричал на своем родном армянском языке. Стало страшно: в таком состоянии он бы точно забил парня до смерти, поэтому я решил экстренно вмешаться.
Я подскочил сзади, намертво обхватил Артака руками, блокируя его замах, и изо всех сил принялся уговаривать его успокоиться. На шум драки из своей кузни наконец прибежал бледный Миша. Побитый новобранец, согнувшись в три погибели и тяжело дыша, тихо стоял у кирпичной стенки. Мы с кузнецом аккуратно увели бьющегося в истерике, трясущегося от ярости Артака к нему в кузницу, чтобы он пришел в себя.
Пострадавший салага еще долго сидел на деревянной скамейке в полной прострации, прижимая руку к окровавленной голове. Вскоре к нему зашел Миша, увел в бытовку, и о чем именно они там беседовали — я не знаю. Однако армейская дипломатия сработала безупречно. Примерно часа через три этот подмосковный циник, уже с аккуратно перевязанной белыми бинтами головой, робко переступил порог мастерской. В руках он бережно сжимал простую тряпочную сумку, на дне которой глухо звякали бутылки с водкой — приношение за мир и собственную глупость.
Больше Артак со мной не шутил. Спустя время он лишь с досадой спрашивал:
— Ну почему ты не дал мне добить этого идиота?!
Я как мог терпеливо объяснял горячему армянину, что за такое убийство его гарантированно отправили бы под трибунал, а оттуда — прямиком в тюрьму. Но Артаку на зону было совершенно наплевать: в тот безумный миг он хотел только одного — защитить свою мужскую честь до самого конца. Самое поразительное, что этот подмосковный салага, едва у него зажила голова, спустя время умудрился поднять хвост уже на меня. Разумеется, я быстро и доходчиво поставил наглеца на место, обойдясь без крови. Хотя, признаться, мне до сих пор временами хочется от души вмазать по его наглой, циничной роже.
Струнный ансамбль
Как-то раз к нам в воинскую часть пришел гражданский мужчина. Оказалось, он искал среди солдат музыкантов — тех, кто хоть немного умел играть на народных струнных инструментах: балалайках и домрах. Наш новый наставник оказался невероятным энтузиастом своего дела и очень гордился тем, что в свое время участвовал в съемках нескольких советских кинофильмов, где колоритно исполнял музыкальные партии. Домру он любил до беспамятства.
Эта встреча пробудила во мне старые воспоминания. Еще до армии мне на день рождения подарили новенькую балалайку. Около года я прилежно пытался освоить ее по самоучителю: разучивал «Во поле березка стояла» и другие подобные простенькие народные песенки. Но музыкальная карьера дома оборвалась нелепо — в гости пришел соседский мальчишка, случайно сел на инструмент и раздавил его. Позже, уже во время учебы в училище, я снова вернулся к музыке и попал в ансамбль струнных инструментов, которым руководил наш преподаватель черчения. Мы тогда занимались серьезно и с этим коллективом даже умудрились завоевать первое место на областном конкурсе.
Вот этот давний гражданский опыт неожиданно и пригодился мне на службе. Меня тут же зачислили в армейский музыкальный коллектив. Мы разучили обширную программу: играли знаменитую «Ивушку», душевную «За фабричной заставой» и многие другие популярные советские песни. С нашим струнным ансамблем мы колесили по всему Саратову. Выступали невероятно много — перед школьниками, в рабочих клубах и величественных дворцах культуры во время различных праздников и бесконечных избирательных кампаний. Так моя токарная служба в ремонтной мастерской неожиданно наполнилась яркой концертной жизнью.
Глава 14. Смерть Керимова
Керимов — тот самый азербайджанец, который в свое время делил наше масло, словно хитрая лиса сыр в сказке про медвежат, — со временем тоже получил сержантские лычки и стал командиром отделения. Характера он оказался злобного, мелочного и невероятно придирчивого. Ему дали в подчинение молодых солдат, из которых сформировали бригаду кровельщиков.
Шел второй год нашей службы. Лето в Саратове — это настоящий ад, жара стояла просто невыносимая. И вот в один из таких удушливых июльских дней, вернувшись с объекта в казарму, я опешил от страшной новости: Керимов скоропостижно скончался.
Оказалось, их отделение уже неделю заливало битумом плоскую крышу на одном из строящихся объектов. Мало того, что под палящим солнцем и так всё плавилось, Керимов вдобавок нещадно гонял людей, заставляя их без перерыва работать с кипящей смолой, которую грели прямо на кровле в специальной печи. В разгар смены у него вспыхнула яростная ссора с одним из молодых призывников из-под Курска. Керимов в бешеной злобе принялся истошно орать на парня, как вдруг осекся, замер и рухнул навзничь прямо на раскаленный гудрон. Из рта у него мгновенно пошла густая пена — произошло обширное кровоизлияние в мозг. Военная скорая помощь прибыла быстро, но врачи оказались бессильны.
В субботу гроб с телом покойного привезли в часть и установили на две табуретки прямо в прихожей спортзала. По роковой иронии судьбы, именно в этой прихожей находились двери в наш класс, где мы занимались со струнным ансамблем. Из-за страшной июльской жары из деревянного ящика шел сильный, приторно-гнойный тяжелый запах, а на пол сочилась какая-то сукровичная жидкость. Вскоре, чтобы остановить этот ужас, труп Керимова намертво запаяли в оцинкованный гроб.
После обеда всю часть выстроили на плацу. Под протяжные, скорбные звуки военного траурного оркестра траурную процессию медленно понесли к главным воротам КПП. Рядом с цинком, согнувшись от горя, шли его гражданские родственники — те самые люди, которым я когда-то по приказу ротного писал теплое благодарственное письмо о том, какой у них замечательный сын и как лихо он умеет махать топором на благо Родины.
Курского парня, с которым повздорил сержант, в тот же день забрала военная прокуратура. Около месяца он провел в следственном изоляторе под арестом, пока шло разбирательство. Экспертиза доказала, что физического насилия не было и командир умер от инсульта, вызванного жарой и собственным гневом. Парня полностью оправдали, но от греха подальше перевели дослуживать в другую воинскую часть. А ровно через неделю нас потрясло новое громкое событие.
Вся территория нашей части утопала в прекрасных цветах. Одноэтажные, чистенькие, покрашенные в белый цвет казармы, на фоне той цветной красоты, выглядели просто замечательно. Цветов было много и так роскошно они росли на газонах, вокруг казарм, и каких только видов их не было.
Так же на территории росло много лип и берез, в тени которых, солдаты играли в шахматы, играли на музыкальных инструментах.
 Очень рано, до рассвета, когда часть спала без задних ног, Петя поливал из шланга, это прекрасное, душистое, природное чудо.
Да это был тот Петя из Ташкента, которого Миносян ударил ножом в спину.
Всегда рядом с Петром кружился маленький, подленький, нагленький- солдатик. Он был как бы ординарцем Пети.
Пару раз, этот маленький шакалёнок, сделал мне подлянку, ну и Петро видимо был с ним. Я конечно их не поймал, так что уж извините, не знаю кто мог это сделать, если это сделали со мной не они. 
        Засыпал я мгновенно, как в прочем и сотня молодых парней, но видимо не все.
Проснулся от обжигающей боли, которая была в районе пальцев ног. Даже не понял, что такое? Пальцы горели! Я начал махать ногами, сбивая огонь. Между пальцев торчали куски обугленной газеты. Было темно, я пытался узнать, кто это сделал, но шутники затаились.
 Через несколько дней, опять беда. Проснулся от радостного и подлого смеха, который издавался из угла казармы, в то время, когда на меня вылилась вода из кружки, которая была привешена за нитки, к кровати второго яруса.
Глава 15. Смерть Пети-цветовода и новые ЧП
Шума поднимать из-за этих ночных выходок я не стал. Хотя дать в морду мелкому прихвостню Пети хотелось неимоверно, пусть я и не поймал его за руку. Пару недель пальцы ног сильно жгло — волдыри от ожогов лопнули, и мне приходилось постоянно смазывать их жгучим йодом. Примерно в это же время у меня прямо из кармана вытащили военный билет, в котором я хранил свои последние двадцать пять рублей. Деньги исчезли. Я бросился выяснять, в чем дело. Мой земляк Малечко хмуро обронил, что это дело рук Миносяна — он сам лично видел, как тот по ночам лазает по чужим вещам и проверяет чужие военные билеты. В это мне до сих пор, по прошествии стольких лет, верить не хочется. Казалось, Миносян при всех своих грехах не опустится до банального крысятничества, но он оказался еще и вором.
А прямо через проход от меня, на соседней койке, сошел с ума рядовой Хачатурян. Ему было уже двадцать семь лет, и в роте поговаривали, что дома у него остались жена и ребенок. Призывался он из какого-то глухого горного села Армении и совершенно не говорил по-русски. За полтора года службы я ни разу не видел, чтобы он с кем-то общался. При этом Хачатурян обладал необыкновенной, первобытной силищей, а лицо его походило на облик какого-то древнего дикаря. Психика бедолаги не выдержала армейского гнета, и он тронулся умом. Наш сосед попросту стал ходить под себя прямо в кальсоны и наотрез отказывался вставать по команде «Подъем!». Он целыми днями лежал на койке и при всех, никого не стесняясь, занимался онанизмом. В конце концов его комиссовали. Сопровождать безумца на родину вызвался Мовсисян. Музыкант жутко возмущался этой поездке и всю дорогу до вокзала ворчал, что совершенно не представляет, что и как говорить родственникам этого несчастного. Возможно, читателям будет неприятно узнавать такие физиологические подробности, но из песни слов не выкинешь — подобные страшные случаи в стройбате бывали, хоть в остальном жизнь части текла мирно и размеренно.
Не успела рота отойти от этого случая, как не прошло и двух недель, и грянуло новое, еще более жуткое ЧП. Жестоко убили нашего Петю-садовода. Его обезглавленное тело обнаружили прямо под насыпью железной дороги.
Петя из-за своей круглосуточной работы в цветнике пользовался уникальной привилегией — его никогда не пересчитывали на вечерних поверках. Пользуясь этим, великан повадился регулярно бегать в самоволку к местным девушкам. В роте сразу пополз слух, будто деревенские парни из соседнего поселка, что находился в трех километрах от части, выследили заносчивого солдата, избили до полусмерти и живьем положили головой на рельсы. Мовсисян лично бегал на место происшествия и, вернувшись, с ужасом рассказывал, что остатки Петиных мозгов так и остались лежать на стальном полотне. Существовала, правда, и официальная версия: якобы Петр был пьян, забрел на пути и просто заснул на рельсах перед идущим поездом. Но все это оставалось лишь догадками. Факт оставался один — Петра больше не было в живых, и его тело привезли в часть в холодном цинковом гробу.
В отличие от похорон Керимова, на этот раз не было ни торжественного построения, ни траурной музыки военного оркестра. По советским законам умереть в самоволке считалось страшным позором и воинским преступлением, поэтому командование постаралось замять дело без лишней огласки. За телом Пети приехали его несчастные, сгорбленные от горя старенькие отец и мать вместе с дядей. Они молча забрали цинк со своим единственным сыном и увезли его обратно в солнечный Ташкент — город, который покойный так любил, который тоже был полон цветов и садов. Там они его и похоронили.
Глава 16. Боец Пак и Боковина
На самом деле этот Боковина был таким несусветным болтуном, что уже через неделю после прибытия в роту смертельно надоел решительно всем. В итоге никто, кроме корейца Пака, чья койка стояла по соседству, его больше и не слушал. Сам Пак за все время службы не проронил ни единого слова — думаю, его голоса в части вообще никто никогда не слышал. К навязчивому соседу он относился как к вынужденному приятелю, ведь других товарищей у замкнутого корейца не появлялось, да и быть не могло. Но даже между ними однажды вспыхнула ссора. Вернее, ругался один Боковина.
Как-то после отбоя, когда рота уже с полчаса лежала в постелях, в темноте казармы вдруг раздался его гневный шепот:
— Хорошо же ты, дружок, устроился! Я тут ему всю душу изливаю, а ты, оказывается, дрыхнешь!
Да и как было понять, спит Пак или нет, если глаза у него от природы такие узкие, что по лицу ничего не разберешь?
— Я тебе в следующий раз спички в веки вставлю, чтоб не отключался! — продолжал возмущаться Боковина.
Впрочем, назвать Боковину лишь «вынужденным» попутчиком Пака было бы несправедливо. Вопреки своей болтливости, Боковина со временем стал для него самым верным и заботливым защитником. Дело в том, что Паку с самых первых дней в роте откровенно не везло. Этот молчаливый, медлительный и невысокий солдат быстро превратился в постоянного нарядчика: перед каждым отбоем сержанты заставляли его драить туалеты, мыть длинные коридоры и выполнять всю самую грязную работу.
Каждый раз, когда на вечернем построении гремела команда: «Нарядчики, выйти из строя!», Пак безропотно делал шаг вперед и покорно брал в руки ведро со шваброй. Он словно считал своим священным долгом безропотно принимать любое наказание. А цеплялись к нему постоянно: то якобы плохо начистил сапоги, то на пару секунд задержался в курилке перед перекличкой — в общем, наказывали за всякую ерунду. На фоне этой казарменной травли дружба с Боковиной стала для Пака настоящим спасением. Боковина был единственным, кто искренне заботился о нем и почти всегда оставался рядом.
Как-то около половины двенадцатого ночи в казарму с объекта вернулось очередное строительное отделение. Свое прибытие они ознаменовали пьяным гомоном, громким плеском воды в умывальнике, шипением пара и хаотичным шараханьем между коек. Вдруг в этой суматохе раздался яростный выкрик на высокой, срывающейся ноте:
— Уйди от Пака, падла! Не то вдарю!
Вслед за этим шумом наступила минутная тишина, и до нас донесся задушевный, пьяный голос, в котором сквозила глубокая тоска по родному селу, затерянному богом где-то в густых лесах Западной Украины:
— Червону руту не шукай вечорами,
Ти у мене єдина, тільки ти, повір…
Это во весь голос распевал Боковина, который шел шатаясь и держась за стену прохода на пути к своей кровати. При ходьбе он всегда смешно выставлял правый бок вперед, за что в роте его и прозвали «Боковиной».
Это была наглость высшего разряда! Какую, на хрен, руту не шукай? Тут не рута, а вся рота спала уже больше часа. Как говорится, солдат спит — служба идет. А этот доходяга, которым Боковина являлся по полному праву, теперь явно «выпрягся» и решил нарушить священный ход армейского сна.
— Салабон! Молчать! — из угла, где спали «старики», со свистом полетел тяжелый сапог и глухо загрохотал в сторону певца.
Утром рота, как обычно, стояла в строю. Несчастного Пака — с опухшим, заплывшим в синяках лицом и какими-то жуткими багровыми волдырями на руках, шее, ногах и спине — аккуратно одели и утащили под руки в лазарет. Старшина Беготцкий был в неописуемой ярости.
— Ну и отличилось же вчера это отделение! — гремел его громовой голос на весь плацу.
Больше всего этот могучий двухметровый поляк, конечно, боялся за собственную шкуру. Ему совершенно не хотелось иметь серьезные проблемы по службе из-за этих непредсказуемых сорвиголов.
А ночная история оказалась банальной. Накануне Боковина умудрился как-то достать чистый технический спирт на заводе, где они строили очередной объект, ну и, разумеется, от широкой души угостил Пака. Ну а как иначе? Друг ведь! Вот только непривыкший к алкоголю кореец не выдержал сокрушительного удара спиртных паров: моментально улетел в глубокий нокаут и, падая, знатно пооббивал себе все тело о строительные конструкции. Боковина же, хоть и пошатывался, на утреннем разводе держался молодцом — как огурчик. Не зря ведь он на гражданке прошел суровую многолетнюю тренировку, глуша ядреный самогон из сахарной свеклы и картошки у себя в родном селе.
Про свои прошлые попойки Боковина вообще всегда рассказывал с огромной охотой. Любил приврать, как по молодости пьяным бегал по девкам, и как все сельские красавицы были без ума только от него. Правда, однажды в соседнем селе эта удаль вышла ему боком. Пришел он к местным девчатам, а тут нагрянули трое суровых хлопцев. Боковина едва успел со страху нырнуть под стоявшую во дворе телегу с соломой. Так и лежал в пыли, затаив дыхание, пока чужие парни вовсю тискали тех самых гарных девиц и без зазрения совести глушили его же горилку, которой он планировал угостить подруг. Девчата, надо отдать им должное, парня не выдали — так и не сказали хлопцам, что под телегой уже второй час кто-то сидит. Все бы ничего, но перед уходом подвыпившие парни решили справить малую нужду прямо на колесо этой телеги. Естественно, Боковину знатно зацепило и облило. А что он мог сделать против троих? Так и лежал тихо, сопя в тряпочку, пока они, напрочь его обоссав, наконец не убрались восвояси.

Так что Боковина в этих делах был уже стреляным воробьем. Мертвецки пьяного, бесчувственного Пака притащили на плечах к дальнему забору части — не на КПП же было его тащить на глаза дежурному по роте. Боковина прекрасно понимал, чем пахнет такое возвращение, но друга во что бы то ни стало нужно было доставить в казарму. И он четко знал, как провернуть это дело.
У забора намело огромные сугробы. Боковина с помощью ребят из своего отделения ловко перемахнул через ограждение, занял позицию с той стороны и негромко скомандовал оставшимся на улице:
— Кидайте Пака! Я словлю!
Парни раскачали безжизненное тело корейца и перебросили его через забор в темноту, ориентируясь на голос. Пак пролетел метра три и с глухим стуком рухнул на землю, словно мешок с костями. От тяжелых травм и переломов его спасло только то, что снега под забором оказалось предостаточно — сугроб сработал как подушка безопасности и погасил силу удара.
Затащив бесчувственного товарища в казарму, ребята отнесли его в умывальную комнату. Там, вдоль стен которой тянулись два длинных ряда раковин, Пака уложили прямо поверх фаянсовых чаш. Парня неистово трясло от холода, он лишь бессвязно и тихо стонал. Желая побыстрее согреть и привести друга в чувство, Боковина схватил резиновый шланг и принялся обильно поливать его водой. Вода поначалу шла еле теплая, как это почти всегда и бывало в армейском водопроводе, но затем трубы пробило, и на несчастного Пака хлынул крутой, обжигающий кипяток. Из-за глубокого алкогольного опьянения кореец даже не смог  закричать.
Вот откуда на утреннем построении взялись эти страшные волдыри и ожоги, с которыми Пака в итоге утащили в лазарет. Самое поразительное, что Пак за это на Боковину зла не держал — понимал, что тот действовал из лучших побуждений. А преданный Боковина потом еще недели три усердно и заботливо смазывал целебными мазями волдыри своему пострадавшему соседу по койке.
Глава 17. Политзанятия и геополитический прорыв Боковины
На политзанятиях, которые регулярно проводились в роте, я бывал редко, но мое присутствие там считалось жизненно необходимым. Вся наша кавказская братия вообще ничего не знала и не понимала в большой политике. Да и ребята с Западной Украины тоже с трудом представляли, что СССР со всех сторон окружен враждебными НАТО, СЕАТО, СЕНТО и еще какими-то зловещими военными блоками, которые спиной к спине стояли у наших рубежей и жаждали погубить великую страну.
То, что наше государство состоит из пятнадцати союзных республик, для многих новобранцев тоже оставалось тайной за семью печатями. Они даже не знали, что Леонид Ильич Брежнев является Генеральным секретарем ЦК КПСС. Наш замполит роты до хрипоты заставлял их выучить наизусть хотя бы полный официальный титул Брежнева, но все эти попытки разбивались о стену непонимания. Если в часть наезжали проверки «извне», то есть из вышестоящих штабов, в роте начиналась форменная катастрофа. В таких случаях командиры немедленно разыскивали меня, где бы я ни находился, и я должен был грудью защищать политическую честь подразделения.
Двадцать третьего февраля, прямо в День Советской армии, к нам с инспекцией прибыл строгий майор для проверки политических знаний солдат и сержантов. Он четко, с выражением прочитал лекцию о загнивающем западном империализме, где, по его словам, царил такой абсурд, что даже безработные  умудрялись ездить на собственных автомобилях на биржи труда. Закончив свою пламенную речь, майор обвел класс взглядом и зафиксировал его на нашем бойце большой совковой лопаты — Боковине. Зная, что тот родом из глухой западноукраинской деревни, офицер решил проэкзаменовать его на предмет бдительности:
— Рядовой Боковина, что вы знаете о враждебных военных блоках? Можете назвать их?
Боковина в ответ молчал как партизан в брянских лесах.
Наш ротный замполит, уже покрываясь холодным потом от неминуемого позора, начал отчаянно и громко шептать ему с задней парты:
— На-то! На-то!
Ну а кто еще в роте мог знать, какой военный блок является самым злобным и опасным? Только замполит, ну и я, конечно. Наконец Боковина уловил подсказку и робко выдавил:
— Нато…
— Молодец, солдат! — радостно подхватил майор, даже не расстроившись, что ответ шел явно не от ума самого призывника. — А еще какие блоки знаешь?
Боковина снова впал в глубокий ступор.
— Ну вспоминай! Вспоминай, защитник Родины! — усердно вопрошал неунывающий майор.
Офицер искренне хотел донести до серой массы стройбатовцев важнейшую мысль: страна не только мирно пашет землю да доит коров, она зажата в тиски коварными врагами, которые непрерывной стеной стоят возле ее священных границ.
Но Боковина вообще ничего не мог вспомнить — геополитика была слишком далека от его западноукраинских будней. В наступившей гробовой тишине класса вдруг кто-то сзади прошипел довольно громко:
— Шлакоблоки!
Ну уж что-что, а про кирпичи, растворы и шлакоблоки наш доходяга Боковина за месяцы тяжелой стройки знал предостаточно. Лицо его мгновенно озарилось искренней радостью, и он гордо сообщил инспектору:
— Товарищ майор, еще есть шлакоблоки и стеклоблоки!
По классу тут же прокатился дружный хохот. Смеялись все, кроме побагровевшего майора и нашего готового провалиться сквозь землю замполита.
— Кто действительно знает ответ? — ледяным тоном спросил майор, обводя притихший строй глазами.
Я уверенно поднял руку.
— Отвечайте! — скомандовал проверяющий.
— СЕАТО и СЕНТО, товарищ майор.
— А когда было основано НАТО? — майор решил прощупать меня поглубже.
— Североатлантический альянс был основан 4 апреля 1949 года в США, — без единой запинки отчеканил я.
Наш замполит роты на глазах повеселел и заметно выпрямил спину.
— Хорошо, рядовой. А можете назвать хотя бы некоторых участников СЕНТО? — майор явно не ожидал встретить такую эрудицию в строительном батальоне.
— В Организацию Центрального договора в разное время входили Великобритания, Турция, Иран, Пакистан и Ирак, а США имели статус ассоциированного члена, — твердо выдал я, для солидности перечислив и участников СЕАТО (Францию и Англию).
— Отлично! — инспектор был искренне поражен. — Назовите вашу фамилию?
— Рядовой Ремпель!
Майор с уважением кивнул и размашисто записал мои данные в свою служебную книжку. Затем он пристально посмотрел на меня и с улыбкой произнес:
— Что ж, рядовой Ремпель. Если ответите на мой последний, самый главный вопрос, я лично буду просить командира части полковника Ромашкина дать вам десять дней краткосрочного отпуска с выездом на родину!
Вот тут мое сердце забилось бешено, готовое буквально выскочить из груди! За все два года нашей службы отпуск в части не получал вообще никто, за исключением личного шофера командира полка — тот умудрился съездить домой аж три раза. Еще пара человек уезжали в экстренном порядке на похороны родителей, и на этом всё. Простым смертным стройбатовцам отпуск даже не снился.
— Скажите, солдат, в какой день и в какой год родился Владимир Ильич Ленин?
Я на секунду замер и даже подумал, не ослышался ли я. Майор задавал этот вопрос с таким серьезным видом, словно это была сложнейшая загадка века. Но ведь всего год назад, в 1970-м, вся наша необъятная страна с колоссальным размахом праздновала 100-летие со дня рождения вождя мирового пролетариата! Этот юбилей гремел из каждого утюга, висел на каждом плакате в Ленинской комнате, и даты эти были намертво вбиты в голову любому советскому человеку.

Глава 18. Отпуск!
— Двадцать второго апреля тысяча восемьсот семидесятого года, — твердо ответил я майору.
Офицер сдержал свое слово. На удивление всей части, суровый полковник Ромашкин без лишних проволочек подписал мне отпускной билет.
Уже через три дня я открывал дверь моего родного дома. Меня встретила бабушка, которая как раз в это время готовила ужин. После просторных армейских казарм домашние комнаты показались мне совсем крошечными, почти игрушечными. Вечером заглянули соседи, а вот школьных друзей дома не оказалось — все они, как и я, в этот момент несли ратную службу в самых разных уголках страны.
Короткие дни отпуска пролетели как один миг. Девятого марта мне уже нужно было улетать обратно в часть. Стоял лютый мороз — минус тридцать два градуса, и это в моем родном Кургане. До городского аэропорта от нашего дома было всего около километра, и я решил заранее прогуляться до касс, чтобы уточнить точное время вылета. Дело в том, что я запутался в часовых поясах и никак не мог сообразить, какое время указано в билете — московское или местное.
Стоило мне переступить порог вокзала, как приятный женский голос из динамиков объявил: «Регистрация билетов на самолет до Свердловска окончена. Объявляется посадка!» В Свердловске меня ждала пересадка на рейс до Саратова.
Не знаю, за сколько минут я добежал обратно до дома и вернулся в аэропорт. На лютом тридцатиградусном морозе я на лету скидал вещи в чемодан и развил такую скорость, что наверняка побил мировой рекорд по бегу. Опоздать из отпуска в часть — это верный трибунал, и мне очень не хотелось ломать себе жизнь.
Когда я вбежал на летное поле, трехмоторный Як-40 уже запустил двигатели и медленно выруливал на взлетно-посадочную полосу. Полуживой от бешеного бега и ледяного воздуха, я несся наперерез самолету, отчаянно размахивая своим чемоданом. Произошло чудо: пилот заметил безумного солдата, остановил многотонную машину и приказал спустить хвостов;й трап. Переведя дух, через час я уже благополучно приземлился в Свердловске.
До следующего рейса оставалось свободное время. Прямо в аэропорту ко мне неожиданно подошел незнакомый гражданский мужчина и запросто предложил: «Пойдем в ресторан, солдат». Я честно признался, что денег у меня в обрез, но тот лишь отмахнулся: «Я угощаю, не переживай». Мы сели за столик и под хорошую закуску выпили по двести пятьдесят граммов коньяка.
Хмель быстро ударил в голову, а поскольку в запасе оставалось еще несколько часов, я решил наконец-то посмотреть Свердловск — мне много рассказывали, какой это красивый и величественный город. Я сел на автобус и доехал до центра. Вокруг высились парадные современные здания, сверкал витринами новый кинотеатр. Я уже собирался купить билет на сеанс, как вдруг из-за угла монументального здания строевым шагом вышел военный патруль. Только комендатуры мне для полного счастья не хватало! От ресторанного коньяка я опьянел довольно прилично, поэтому попытался быстро и незаметно скрыться за ближайшим киоском «Союзпечать».
Но не тут-то было. Офицер и двое курсантов с повязками на рукавах мгновенно выросли прямо передо мной. Делать было нечего. Я честно, без утайки рассказал им всю мою суматошную одиссею с догонянием самолета и протянул отпускные документы. По всем армейским законам они имели полное право прямо с улицы забрать нетрезвого рядового на гауптвахту до вытрезвления, а это означало гарантированное опоздание в часть. Отправляться на «губу» мне не хотелось до слез. Начальник патруля внимательно изучил мои бумаги, посмотрел на мое запыхавшееся лицо и неожиданно проявил офицерское благородство:
— Так, рядовой. А ну быстро приведи форму в нормальный вид, застегнись, садись на ближайший автобус в аэропорт — и чтобы глаза мои тебя в центре города больше не видели!
Свердловск — который теперь, спустя годы, снова зовется Екатеринбургом — мне тогда толком рассмотреть так и не удалось. В свою часть в Саратове я добрался минута в минуту, в третьем часу ночи. Первым делом я разложил на столе домашние гостинцы и от души угостил проснувшихся друзей уральскими кушаньями. После этого короткого праздника армейская служба снова потекла своим привычным, размеренным чередом.
память на всю жизнь. На сцене в ярком свете софитов экспрессивно танцевали мужчины в диковинных колпаках и средневековых сандалиях. Но больше всего нашу неизбалованную стройбатовскую публику поразили их костюмы: у танцоров прямо поверх обтягивающего трико были пришиты специальные, выражаясь деликатно, плотные гульфики-мешочки для фиксации детородных органов. Рота смотрела на это зрелище, затаив дыхание.
Глава 19. Из стройбата в университет
Командир роты старший лейтенант Косько брезгливо обходил притихшую казарму. Был поздний вечер, и все солдаты уже лежали в своих койках. На вечерних отбоях ротный бывал крайне редко, но какая-то неведомая сила дернула его на сей раз лично осмотреть обмундирование, разложенное на прикроватных табуретках и выставленное перед ними на полу.
Сам двадцативосьмилетний Косько выглядел безукоризненно. Великолепная, высокая, стройная фигура, безупречно сидящая, словно с иголочки отглаженная форма и красивое лицо делали его каким-то инородным телом среди собственных подчиненных. Солдаты его роты в основной массе ходили в намертво заляпанных цементным раствором, черным гудроном и еще черт знает чем гимнастерках, выцветших пилотках и галифе. Их раздолбанные сапоги перед сном были лишь густо намазаны обувным кремом. Уж чего-чего, а крема в роте всегда имелось в избытке.
Но что же в этот душный вечер так вывело из равновесия нашего бравого командира? Июньская жара в Саратове стояла просто нестерпимая. За всю весну и июнь не было ни одного дождичка, солнце жарило невыносимо.
— Старшина, что это за скотство? Как можно дышать в этой конюшне? — брезгливо бросил Косько, стараясь не вдыхать те зловонные пары, которые шли от выставленных в ряд сапог.
Вдруг он заметно оживился. В его голосе даже почувствовалась нотка уверенности, что не все уж так отвратительно в его роте, которая по итогам соревнования постоянно была первой в части:
— Есть же еще люди! Чьи это сапоги?
— Мои! — сказал я со своей койки.
А сам подумал: если бы я работал в таких же тяжелых условиях, что и мои товарищи по службе, то у меня были бы точно такие же портянки, гимнастерка и галифе. Но я ведь работал в ремонтной мастерской, единственный из всей роты, и в ней были и душ, и второй комплект одежды.
Косько пристально посмотрел на меня, и радость его сразу же потухла. После того как он отстранил меня от командования отделением, между нами возникла глухая стена отчуждения. Он демонстративно не замечал меня, словно я был пустым местом.
— Завтра вся рота идет на оперетту! — на всю казарму объявил Косько.
Что это за оперетта, в роте почти никто не знал. Да и мне самому было совсем не до нее. Накануне, а если еще точнее — после ужина, в Ленинской комнате на столе я увидел маленькую городскую газету, всего на пол-листа, «Вечерний Саратов». Там большими буквами, во всю половинку, красовалось объявление: «Саратовский университет имени Чернышевского объявляет набор на исторический факультет».
Меня просто дрожь пробрала, так страстно я захотел в нем учиться. В один миг я позабыл, что раньше сильно мечтал стать орнитологом, начитавшись книг Виталия Бианки, рассказов про таежного охотника Дерсу Узала и вообще целой кучи книг про животный мир. В школе я даже с легкостью выиграл городскую олимпиаду по зоологии, за что получил в подарок книгу про космические корабли. Листая научно-популярные журналы «Наука и жизнь» или «Вокруг света», я всегда в первую очередь обращал внимание на то, кто написал статью. Если автором значился кандидат или доктор наук, это меня так зажигало, в душе поднималась такая буря, что я готов был рвать и метать, лишь бы тоже когда-нибудь добиться такого же ученого звания.
Что делать? Я не мог спать от нахлынувших мыслей, так и не заснул за всю ночь ни на одну минутку.
На следующий день после обеда рота в парадной форме, но в старых почищенных сапогах и всё в тех же вонючих портянках чинным строем пошла на оперетту. Я хоть убей не помню названия той постановки, даже не помню, была ли это вообще оперетта, так как никакого пения в памяти не осталось — возможно, это был балет. Но отчетливо помню, что на сцене танцевали какие-то люди в колпаках, в средневековых сандалиях, и больше всего нас поразило то, что у них были сшиты специальные мешочки для поддержания детородного органа с яичками.
Зал был заполнен не полностью, и наша рота села хоть и кучно, но немного рассеянно. Я заметил, как некоторые интеллигентные женщины — а их среди зрителей было больше всего — стали молча пересаживаться подальше от солдат, которые мирно и мгновенно заснули в мягких креслах. Некоторые даже захрапели, причем очень громко, за что тут же получали увесистую затрещину от единственного сержанта, который не спал и следил за порядком. Косько еще до начала скрылся где-то в полумраке с очередной дамой, и его не было видно до самого окончания спектакля.
А я весь вечер продолжал думать лишь об университете и о том, как мне подать документы для поступления. На следующий день в штабе я решился обратиться к заместителю командира части.
— Товарищ майор, разрешите обратиться! Рядовой Ремпель.
— Ну, что у тебя случилось, солдат? — замполита части майор Танчик, который через пару месяцев уходил в запас, устало посмотрел на меня.
— Разрешите мне поступить в Саратовский университет, на истфак!
— Да ты что, с дуба пал? Ну и дела! Сколько тебе еще служить? Косько знает?
— Полгода. Косько не разрешит! Товарищ майор, дайте мне всего четыре увольнительных на экзамены! Неужели вы это не можете сделать?
— Да могу я это сделать! Ну ты и чудак! Да только поступить тебе туда — нуль шансов. Моя дочь-медалистка поступала два раза, и только на второй раз прошла, да и то на вечерний. Ты что, не знаешь, что туда поступают разные партийные функционеры, чтобы подняться повыше по служебной лестнице? Там все места заняты!
Я этого кулуарного расклада, конечно, не знал, но учиться хотел неимоверно сильно:
— Дайте мне лишь четыре увольнительные, я вас очень прошу!
— Ладно, иди! — сдался Танчик. — Скажу Косько, он тебе выпишет четыре увольнительных.
Я сразу же написал в Курган своей тете Нине Белотеловой, чтобы она сделала заверенную копию моего аттестата о среднем образовании и срочно выслала мне учебники по истории и литературе. Вскоре книги пришли. Косько, то и дело застававший меня в казарме с конспектами, лишь злобно бросал сквозь зубы:
— Мне только историка в моей роте не хватало!
И вот настал день первого экзамена. Университет ошеломил меня — и ошеломил не тем, что был окружен великолепной оградой из красивых кованых решеток, а тем, что около входа бурлила веселая, взволнованная толпа из нарядных девушек и таких же статных юношей. Девушки, конечно, взволновали меня больше всего. Представьте себе молодого человека, который вообще почти не видел лиц противоположного пола целых полтора года, а тут — пожалуйста, на расстоянии вытянутой руки стоит настоящая девичья красота, да еще и в таком количестве.
Я очень стеснялся, ну просто ужас как. Парадную форму мне в части не дали, впрочем, я и не просил — я вообще был безумно рад, что старшина просто выдал мне на руки увольнительную.
Нас запустили в огромный строгий зал. Посадили около ста человек, каждого за отдельный стол. Экзаменаторы выдали совершенно чистую бумагу с фиолетовым штемпелем приемной комиссии, ручки и строго предупредили: за любое нарушение правил, появление шпаргалок или обнаружение посторонних листов, не относящихся к выданным, любой поступающий будет немедленно лишен возможности поступления в университет в этом году.
Вскоре на большой доске размашистым мелом вывели три темы для экзаменационного сочинения:
    1. Катерина — «Луч света в темном царстве».
    2. Обломов и Штольц.
    3. «Без пользы жить — безвременная смерть» (И. В. Гёте).
Я замер перед этим выбором и стал внимательно оценивать, на какой из трех тем мне лучше остановиться. Мысленно я перебирал варианты. Первой шла драма Островского «Гроза». Образ Катерины — сложный, чувствительный, чистый, возвышенный, романтичный и довольно-таки смелый — всегда был мне глубоко мил. Катарина наделена ярким воображением, она мечтательна и эмоциональна. Слушая различные истории странников, она как бы видит их наяву. Ей часто снились райские сады и птицы, а когда она входила в церковь, то видела ангелов. Даже речь ее удивительно музыкальна и напевна, напоминающая народные сказания и песни. Недаром Н. А. Добролюбов назвал ее «лучом света в темном царстве». Катерина — самая привлекательная из тех персонажей, что описал Островский. Из остальных героев пьесы мне нравился разве что образ чудака Кулибина, а больше и назвать-то некого. Ну не мужа же Катерины — безвольного Тихона, эту настоящую тряпку, не говоря уже о грубом хаме, тупице и самодуре Диком или о совершенно не понимающей людей Кабанихе. Я презирал и Бориса за его бесхребетность и неспособность оценить, на какую жертву идет Катерина, любя его. Она ведь органически не умеет обманывать и прямо заявляет: «Обманывать-то я не умею; скрыть-то я ничего не могу!»
Любовь к Борису — это всё для Катерины: ее тоска по воле, мечты о настоящей жизни. Во имя этой любви она вступает в неравный поединок с «темным царством». Она не воспринимает свой протест как возмущение против целой системы, даже не задумывается об этом. Но так устроено «темное царство», что любое проявление независимости, самостоятельности и достоинства личности воспринимается им как смертельный грех, как восстание против основ господства самодуров. Именно поэтому пьеса заканчивается смертью героини: ведь она не только одинока, но и глубоко раздвоена внутренним сознанием своего «греха». Гибель такой женщины — это не крик бессильного отчаяния. Нет, это нравственная победа над «темным царством», сковывающим свободу, волю и разум. Самоубийство, по учению церкви, — непрощаемый грех. Но Катерина уже не боится людского суда. Полюбив, она заявляет Борису: «Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?» А последними ее словами были: «Друг мой! Радость моя! Прощай!»
Вторая тема — «Обломов и Штольц» — тоже заставила меня задуматься, ведь эта дилемма на протяжении многих лет была для меня очень болезненной. Больше всего на свете я боялся быть похожим на Обломова. Видимо, какие-то созерцательные черты его характера изначально были мне присущи. Я очень хотел быть похожим на деятельного Штольца, но вместе с тем почему-то все время внутренне бунтовал против сюжета и не мог без боя отдать мою еще воображаемую, а потом и вполне реальную «Ольгу» этому прагматичному, энергичному немцу.
Взвесив всё, я понял, что обе эти темы бьют в одну цель, и окончательно остановился на третьем, философском изречении Гёте: «Без пользы жить — безвременная смерть!» Эта тема захватила меня сразу и целиком. Мне было всего двадцать лет, вся жизнь простиралась впереди. Эти глубокие внутренние противоречия порой очень сильно раздирали мою душу, и в своей работе я получил шанс выплеснуть их на бумагу, объединив и сравнив образы всех этих героев с их достоинствами и недостатками.
В своем сочинении по Гёте я развернуто сослался на жизнь Обломова, который желал существовать лишь в абсолютном покое — вкусно есть и сладко спать, только бы никто не нарушал его тишины. По идее, это жизнь никчемная, полностью похожая на смерть. На контрасте с ним я написал про деятельного Штольца, сравнив их жизненные пути. Но главное — я твердо вывел в работе мысль о том, что настоящая, полноценная жизнь должна быть созидательной и полезной. Я написал про современных строителей БАМа и первопроходцев, которые отдают свои силы великим делам. Я написал, что самое важное — нужно жить как горьковский Данко, гореть для людей, совершенно не щадя собственной жизни. Я помнил этот отрывок наизусть и бережно вписал его в текст:
«А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь... — Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни. — Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям».
И хотя безразличная толпа в итоге даже не заметила смерти Данко, он совершил бессмертный человеческий подвиг. Естественно, в своей работе о пользе жизни я написал и о Павке Корчагине, чьи слова были девизом нашего поколения:
«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».
Меня по-настоящему волновал смысл человеческого бытия — вот поэтому я взял для написания экзаменационной работы образы всех этих персонажей, пропустив их через изречение великого Гёте.
Пока я увлеченно писал, по залу строго прохаживались ассистенты. Они бдительно следили за аудиторией и потихоньку выводили людей, которые нарушили жесткие правила. Таких несчастных, попавшихся со шпаргалками, оказалось восемь человек.
Иной раз возле меня надолго останавливалась очень красивая, приятная женщина лет тридцати — одна из проверяющих. Когда я полностью написал свое сочинение и принялся его проверять, она вдруг бесшумно подошла ко мне. Сама доброта в этот миг спешила на помощь солдату: женщина аккуратно дотронулась пальчиком до одного слова в моем тексте, а затем указала еще на одно место. Я сразу понял подсказку — в одном предложении у меня не хватало запятой, а во втором месте закралась досадная ошибка в слове. Я тут же все исправил.
Результаты первого тура оказались ошеломляющими. Из тридцати девяти человек в том экзаменационном списке, куда я был записан, сдали сочинение на оценку «хорошо» всего двое — я и еще одна девушка. Еще одиннадцать абитуриентов с трудом вытянули на тройки. Все остальные поступающие поголовно срезались на двойки и единицы.
Общий конкурс на исторический факультет СГУ составлял невероятные двенадцать человек на место. Из-за такого строгого отбора больше половины поступающих отсеялись в первый же день, а я неожиданно для самого себя оказался в числе главных фаворитов приемной комиссии.


Глава 20. Вступительный экзамен по истории
Нельзя сказать, чтобы я тогда блестяще знал историю, хотя с детства читал запоем. Из Кургана мне регулярно выписывали множество научно-популярных журналов: «Семья и школа», «Вокруг света», «Наука и жизнь» и другие. Из них я черпал массу разрозненных фактов, но стройной системы знаний у меня не было.
Моя школьная учительница истории и географии, Мальцева Нина Варламовна, глубоких знаний от нас и не требовала — ей нужно было лишь сухое зазубривание параграфов из учебника. Если честно, из ее уроков я лучше всего запомнил бесконечные рассказы о ее домашних заботах: то у нее тяжело болели сыновья — то свинкой, то корью, то она везла одного к профессору, то другого к доктору, то у нее в погребе зимой напрочь замерзли картошка и лук… Повествование на уроках вечно шло в таком семейно-бытовом духе.
Дома я к истории почти никогда не готовился. Мне хватало пяти минут на перемене: я быстро просматривал заданный материал, выхватывал главное и шел отвечать. С этим была связана одна забавная школьная история.
Помню, идет очередной урок. Нина Варламовна медленно прохаживается между рядами, внимательно всматривается в притихший класс и тянет нараспев:
— А отвечать у нас пойдет…
В этот момент она мысленно оценивала, на кого бы пал ее выбор. В журнале шла своя негласная бухгалтерия: эта девочка вчера сбегала для нее в буфет за горячими булочками, та — еще какое-нибудь доброе дело сделала. Проще говоря, учительница прицельно выбирала жертву среди тех, кто для нее лично ничем полезным не отличился.
Открывать учебники во время этого ритуала категорически запрещалось, за этим Нина Варламовна следила строжайше. Понимая, что тучи сгущаются, я незаметно положил книгу на колени под парту и через узкую щель между откидной крышкой и основанием стола принялся буквально фотографировать глазами строчки текста, судорожно повторяя абзац.
— Отвечать пойдет… — повторила она, продолжая ходить по классу и мучить нас неопределенностью.
Вдруг ее взгляд упал на меня. А я в этот момент сидел, согнувшись, и буквально буравил глазами ту самую спасительную щель в парте.
— Ремпель! — раздался возмущенный, строгий голос Нины Варламовны, какому нельзя было не подчиниться. — Ты должен смотреть прямо на учительницу, когда она обращается к классу!
Делать нечего. Чтобы не выдать лежащую на коленях книгу, я выпрямился и начал просто пожирать ее глазами. В душе было жутко обидно: ну почему она не понимает, как тяжело терять драгоценные секунды, когда тебя вот-вот могут вызвать к доске?
Нина Варламовна продолжала всматриваться в лица учеников, но мой слишком пристальный, отчаянный взгляд теперь не давал ей покоя. Сменить мишень она уже не могла.
— Ремпель, ну что это такое? — вдруг кокетливо заулыбалась она, явно довольная собственной шуткой. — Ты как-то подозрительно на меня смотришь! Я ведь, чай, не твоя любимая девушка! Ну, раз ты так сильно хочешь — иди, отвечай!
К доске я шел уверенно. К концу четвертой четверти в моем арсенале скопилось уже двенадцать оценок: одна случайная тройка, а остальные — твердые четверки. Столько баллов я набрал потому, что постоянно с места отвечал на ее мелкие дополнительные вопросы, которые она задавала всему классу. При этом у большинства моих одноклассников в графе стояло всего по две или три оценки за три месяца. Я знал это наверняка, так как на переменах усердно изучил классный журнал, который Нина Варламовна часто оставляла открытым на своем столе.
Та единственная тройка в четверти была выставлена за дело, тут я спорить не стану. Но вот дальше учительница провернула странную математическую комбинацию. На основании этой случайной оценки она вывела мне тройку за четвертую четверть. И несмотря на то, что за первую, вторую и третью четверти у меня стабильно стояли четверки, она умудрилась выставить мне тройку за год. На этом же основании жирный трояк перекочевал и в итоговый аттестат за восьмилетнюю школу. Точно такую же несправедливую схему она прокрутила и с оценками по географии. В итоге в моем свидетельстве красовались две обидные тройки.
В те времена наличие даже одной-единственной тройки в свидетельстве об окончании восьмилетки лишало ученика законного права продолжать учебу в старших классах обычной дневной школы. Оглядываясь назад, я не хочу ни в чем обвинять Нину Варламовну и утверждать, будто она сломала мне жизнь, закрыв дорогу в девятый класс. Наверное, так распорядилась сама судьба. В те годы, в свои пятнадцать лет, я и сам толком не знал, чего хочу от будущего.
Глава 20. Вступительный экзамен по истории (продолжение)
И вот я уже стою возле дверей аудитории, ожидая вызова. Я был одет аккуратно и опрятно, только не в парадную форму, а в свою обычную чистую повседневную гимнастерку и отполированные до блеска сапоги. Чуть поодаль держалась группа офицеров — они, как и предупреждал майор Танчик, поступали на истфак ради карьеры, чтобы продвинуться повыше по служебной лестнице. Впрочем, военных здесь было совсем мало, буквально единицы, а вокруг бурлила и шумела огромная толпа вчерашних школьников. Подойти к офицерам я, конечно, не рисковал. Кто они — и кто я? Они — офицеры, а я — обычный рядовой солдат из строительного батальона.
Первым на устный ответ вызывали майора, затем лейтенанта, а следом — нескольких гражданских ребят. Прошло около получаса, и из дверей аудитории буквально вылетел тот самый майор — бравый, крепко сбитый мужчина невысокого роста. Лицо у него было красное, возбужденное, но до безумия счастливое. Сослуживцы тут же бросились к нему со всех сторон:
— Ну как, товарищ майор?
— Да все отлично! Сдал на пять!
— Поздравляем, товарищ майор! С вас пол-литра!
— Да поставлю! Какие проблемы! Прямо пруха какая-то пошла! Майора дали вне очереди, теперь вот тут везет.
Они еще о чем-то весело переговаривались. И вдруг этот бравый майор, все еще не отошедший от счастья после сданного на отлично предмета, заметил меня. Глядя на мою форму, он по-товарищески улыбнулся и дал мне ценную подсказку:
— Солдатик! Иди в правый ряд и садись за предпоследний стол!
В этот момент из дверей показался лейтенант. Этот, напротив, вышел багровым, потным и растерянным.
— Не сдал я! — глухо выдавил он, махнув рукой. — Ну не знал я этих вопросов, хоть убей! Ни одного не знал.
Вскоре секретарь приемной комиссии громко объявила мою фамилию. Я переступил порог аудитории. Помня подсказку майора, я сразу прошел в правый ряд и сел за тот самый предпоследний стол. Но перед этим я подошел к экзаменаторам и вытянул свой билет. В нем значилось всего три вопроса:
    1. Общественная и политическая жизнь российского общества в 30–50-е годы XIX века.
    2. «Апрельские тезисы» — основные положения.
    3. Третий вопрос я за давностью лет, признаться, совершенно не помню.
Опустившись на стул, я разложил перед собой чистые листы и принялся собирать мысли в кулак.
Второй вопрос билета был для меня открытой книгой — я знал его наизусть и очень хорошо. «Апрельские тезисы» фактически сформулировали основы ленинизма. Это был четкий, пошаговый план борьбы за перерастание буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую, предложенный В. И. Лениным сразу после возвращения в Петроград в апреле 1917 года. Пользуясь отличной памятью, я быстро и уверенно набросал на экзаменационном листке все десять основных пунктов этого плана.
И тут мне внезапно вспомнился тот бравый, крепко сбитый майор, который так настойчиво посоветовал мне сесть именно на это место. Зачем он это сделал? Я из любопытства заглянул под крышку стола, в пустую глубокую нишу. О Боже! Там лежала полностью разорванная на клочки, огромная книга по истории СССР. Предыдущие абитуриенты превратили ее в груду импровизированных шпаргалок.
«Спасибо вам, Нина Варламовна, за то, что я на ваших уроках прошел великолепную начальную школу чтения под партой!» — мысленно поблагодарил я свою школьную учительницу. Каким-то невероятным чудом я сумел быстро отыскать в этих разрозненных обрывках бумаги именно ту тему, что шла у меня первым вопросом билета — общественную жизнь России середины XIX века. Там было страниц пять плотного текста, и я буквально впился глазами в эти спасительные страницы, жадно «фотографируя» строчки.
Очнулся я от очень приветливого, доброжелательного голоса:
— Я вижу, молодой человек, что вы уже полностью готовы?
Я поднял голову. Передо мной стоял высокий, красивый и подчеркнуто интеллигентный мужчина — один из экзаменаторов. На самом деле я был совершенно не готов к тому, чтобы меня сейчас с позором и треском вывели из аудитории за списывание. Я еще слишком свежо помнил, как безжалостно выставляли за дверь людей на письменном экзамене по литературе за малейшее подозрение в использовании шпор. Сердце ушло в пятки.
Реакция сработала мгновенно. Резко прогнувшись животом вперед, я одним незаметным движением руки загнал весь этот бумажный хлам в самый дальний, глухой конец ниши стола. Затем решительно взял свои экзаменационные листки и поднялся со стула.
Преподаватель мягко увлек меня за собой вглубь зала и подвел к столу, где сидела еще одна женщина-экзаменатор.
— Профессор Прохоров, — представился мужчина, но имя и отчество его я за давностью лет, к сожалению, позабыл. Он доброжелательно посмотрел на меня и скомандовал: — Что ж, присаживайтесь. Отвечайте на первый вопрос билета!
Я не знаю наверняка, видел ли он, что я читал книгу под столом. Думаю, все-таки видел, и я бесконечно благодарен ему за эту проявленную человечность. Для меня профессор Прохоров стал разрушителем тех жестких стереотипов, которыми к двадцати годам была довольно основательно заполнена моя голова. Мне сразу вспомнилось, какое колоссальное влияние в юности оказал на меня роман Виктора Гюго «Отверженные». Особенно врезался в память великий поступок епископа Мириэля Диньского. Своей святой ложью жандармам о том, что беглый каторжник Жан Вальжан не крал серебряную посуду, а получил ее в подарок вместе с серебряными подсвечниками, епископ спас «отверженного» человека от новой жестокой каторги и навсегда переродил его душу. Естественно, я не был преступником, я искренне любил людей и свою Родину, но этот акт милосердия в стенах университета заставил меня посмотреть на мир совершенно другими глазами.
— Успокойтесь, молодой человек. Что вы можете сказать по первому вопросу? — его доброжелательный, удивительно спокойный голос подействовал на меня как лекарство и окончательно вернул к жизни.
— В общественной жизни России в тридцатые-пятидесятые годы девятнадцатого века доминировали два главных философских направления, которые выражали западники и славянофилы, — уверенно начал я. — Между ними велся принципиальный спор с точки зрения выбора не только будущего России, но и ее коренных устоев, традиций и самобытности. Это был не просто теоретический выбор, к какой именно части цивилизации относится то или иное общество, это был выбор исторического пути и определение вектора всего дальнейшего развития. В российском обществе еще в девятнадцатом столетии состоялся глубокий раскол во взглядах на судьбу государства.
— Ну и в чем же конкретно заключался этот раскол? — с интересом спросил профессор, внимательно слушая мою речь.
— Западники, к числу которых относились такие видные деятели, как Иван Тургенев и Борис Чичерин, твердо считали, что Россия является частью европейской цивилизации и должна следовать по общему пути развития Западной Европы, — продолжил я. — А славянофилы — среди них были братья Аксаковы и Юрий Самарин — напротив, отстаивали идею о том, что Российская империя обладает своей уникальной, самобытной моделью развития, основанной на крестьянской общине и православии. Эти две идеологии вошли в историю как «западничество» и «славянофильство». Однако корни противостояния этих взглядов и сам конфликт не удастся ограничить только девятнадцатым веком. Для глубокого понимания ситуации, а также влияния этих идей на последующие поколения, следует немного углубиться в историю и расширить временной контекст повествования.

— В духовной сфере славянофилы взяли за основу православие как главную нравственную опору, — продолжал я, окончательно поймав кураж. — Западники же опирались на развитие просвещения, науки, техники и правового сознания. Но при всех глубоких разногласиях у них было единое, фундаментальное идейное воззрение. Это была искренняя вера в грядущее процветание России, требование немедленной отмены крепостного права и решительное, категорическое отрицание любого революционного движения.
Профессор Прохоров выслушал меня до конца, не перебивая. На его губах играла едва заметная одобрительная улыбка. Затем он повернулся к молчаливой женщине-экзаменатору, сидевшей с ним за одним столом, и веско произнес:
— У меня нет больше вопросов к этому молодому человеку. Я думаю, что он полностью заслуживает оценки «отлично»!
Секретарь вывела в моей ведомости заветную «пятерку». Однако в тот момент у меня не было бурных восторгов по поводу четверки за сочинение и отлично сданной истории. Я не расслаблялся ни на секунду — я слишком страстно, до боли в груди хотел поступить учиться в этот прекрасный университет, и впереди меня ждало последнее, решающее испытание.

Глава 21. Экзамен по литературе и устное увольнение
В день сдачи устного экзамена по литературе и русскому языку всё вокруг словно сговорилось против меня. Казалось, сама судьба решила приложить все силы, чтобы не допустить моего появления в университете на этом важнейшем мероприятии.
Началось с того, что старшина Беготцкий наотрез отказался выдавать мне увольнительную. Обращаться к ротному Косько после нашей затяжной вражды было абсолютно бесполезно, а замполита части майора Танчика, который всегда меня выручал, как назло, в тот день в расположении не оказалось. Идти же напрямую к полковнику Ромашкину, суровому командиру полка, я просто не решился.
Я пришел на свое рабочее место в ремонтную мастерскую, но и там дело оказалось труба. К нам как раз назначили нового начальника мастерских — капитана Горбатенько. Это был такой запредельный, въедливый педант, что даже заикнуться перед ним об увольнении среди рабочей смены было чистым безумием.
Деваться было некуда, отступать за шаг до цели я не собирался. Поняв, что законными путями мне бумагу не получить, я принял отчаянное решение — идти на экзамен самовольно.
Дождавшись, пока начальство отвлечется, я незаметно выскочил из цеха. Пробираясь дворами сквозь груды строительного хлама, высившиеся горы мертвой земли и глубокие траншеи строящихся боксов, я осторожно двинулся к дальнему углу автопарка. Там, возле огромного деревянного гаража, обычно отстаивались грузовые машины, на которых трудились как вольные гражданские водители, так и наши ребята-стройбатовцы. Это был мой единственный шанс незаметно покинуть территорию части.
В одном из глухих проулков автопарка, через который я пробирался, стоял грузовик. За рулем сидел водитель откровенно жиганистого вида, лет тридцати на вид. По лицу его было заметно, что дешевый алкоголь — хоть и не самый лучший, но вполне привычный его спутник. Рядом с ним в кабине сидел грузин, а на подножках машины с двух сторон висели еще двое грузин. Все трое были нашими стройбатовцами.
— Отдай ключи, падла! — гаркнул один из тех, что стояли на подножке, и в ту же секунду нанес сильный, хлесткий удар кулаком прямо по зубам водителя.
Сердце у меня обожгло от этой картины. Наглые кавказцы средь бела дня отбирали у шофера машину, чтобы рвануть куда-то по своим насущным делам. Пройти мимо я не смог:
— Вы что творите?! А ну оставьте его в покое!
Грузины мгновенно переключили всё свое агрессивное внимание на меня. В их глазах вспыхнула злоба:
— Шел бы ты отсюда своей дорогой, пока цел!
— Слушай, ты чего лезешь туда, куда тебя не просят, а?!
Ситуация складывалась патовая. Я сам находился в опасной самоволке, и грузины были в ней же. Им позарез требовались колеса, но и мне время поджимало. Гражданский водитель, сплевывая кровь, был настолько перепуган, что ввязаться со мной в драку против троих жилистых стройбатовцев явно не решился бы. Мне было искренне жаль мужика, но силы оказались слишком неравны. Скрепя сердце, не солоно хлебавши и провожаемый свирепыми взглядами кавказского землячества, я вынужден был продолжить свой путь.
«Что за день-то такой несчастливый, господи…» — обреченно думал я, шагая по пыльной полевой дороге в сторону шоссе и поминутно оглядываясь.
Вдруг позади раздался гул мотора. Около меня притормозил попутный военный грузовик, из окна которого высунулся незнакомый солдат:
— Привет, земеля! Куда тебя подбросить?
— Мне в Саратов надо, прямо к университету, на площадь! — с надеждой выдохнул я.
— Прямо туда не могу, мне по службе в другую сторону, — покачал головой водитель. — Но квартала за четыре до центра я тебя без проблем докину. Прыгай!
Я был безмерно рад этой неожиданной удаче. Спустя полчаса я уже шел по городским тротуарам, стремительно приближаясь к заветному университетскому зданию. Я шел, испуганно вглядываясь в лица прохожих и больше всего на свете опасаясь нарваться на бдительный комендантский патруль. И надо же было такому случиться, что прямо на очередном оживленном перекрестке возле меня со скрипом затормозила нарядно украшенная свадебными лентами «Волга».

Из машины вышла красивая пара, и прелестная, нарядная невеста махнула мне рукой, предлагая остановиться. Они вдвоем подошли ко мне, и девушка протянула мне чудесный, огромный букет гладиолусов. Всё это происходило словно в каком-то кино, но это было на самом деле. Мне, обычному рядовому солдату в скромной повседневной форме — и вдруг роскошные цветы!
— Это вам в знак памяти и уважения к солдату, к наследнику славных традиций наших отцов и дедов, которые не жалели крови и самой жизни для защиты нашей Родины, — с искренней улыбкой произнесла она, после чего тепло обняла меня и поцеловала в щеку.
Ее жених тоже крепко пожал мне руку:
— Служи так, чтобы Родина могла спать спокойно!
Я от неожиданности просто-напросто растерялся! Но пожелать им взаимного счастья, согласия и долгой совместной жизни все-таки вовремя догадался.
И вот картина: иду я по улицам Саратова с этим огромным, пышным букетом — ну прямо как в фильме «Три тополя на Плющихе», только там герой стоял, а я стремительно шагаю, привлекая всеобщее внимание прохожих этими роскошнейшими гладиолусами, и до смерти боюсь комендантского патруля. Большой букет в руках беглого стройбатовца был лучшим ориентиром для любого патрульного.
Самого экзамена я, как ни странно, совершенно не боялся. В школе у меня была учительница по русскому языку и литературе — ну очень уж дотошная женщина. Звали ее Елена Михайловна Пескова. Она нещадно гоняла нас по всем правилам грамматики и синтаксиса. После каждой контрольной работы она устраивала подробнейший разбор ошибок и всегда проявляла поразительную настойчивость, добиваясь, чтобы ученик досконально понял каждую свою оплошность. Меня она в свое время даже заставила сидеть за учебниками пару недель без вылазки, зазубривая правила разбора предложений и синтаксический анализ.
Когда я наконец дошел до аудитории, выяснилось, что в моей экзаменационной группе все абитуриенты уже сдали экзамен. Я остался самым последним. Переступив порог, я подошел к столу и вежливо отдал этот чудесный букет гладиолусов очень строгой, но невероятно красивой молодой преподавательнице из приемной комиссии. Атмосфера в классе мгновенно потеплела.

Она искренне удивилась, а на ее строгом лице появилась теплая улыбка:
— Сколько я уже приняла экзаменов за эти дни, и вы первый, кто пришел с цветами! Спасибо вам. Ну что ж, берите билет.
Я протянул руку к разложенным на столе листкам и вытянул билет. По литературе мне досталась классическая тема: «Лев Толстой как зеркало русской революции» по статье В. И. Ленина.
Нельзя сказать, что я отвечал с абсолютной, железобетонной уверенностью — волнение все-таки давало о себе знать, да и стены университета внушали трепет. Но материал я знал хорошо. В своем ответе я постарался раскрыть суть ленинской мысли: Толстой стал истинным выразителем тех скрытых идей и настроений, которые веками копились у миллионов русских крестьян накануне буржуазно-демократической революции.
При этом я остановился на кричащих противоречиях во взглядах писателя. С одной стороны, Лев Толстой — гениальный художник, создавший грандиозные картины русской жизни, которые стали шедеврами мировой литературы. В его книгах звучит мощный, искренний протест против общественной лжи и фальши. Но с другой стороны, он проповедует утопическое непротивление злу насилием, навязывая обществу своего выдуманного Христа.
Преподавательница выслушала меня внимательно, и мы перешли к практической части по русскому языку. Мне выдали текст, в котором требовалось правильно расставить пропущенные буквы и знаки препинания. В довершение всего там было дано очень сложное сложноподчиненное предложение. Нужно было безошибочно расставить в нем знаки и четко определить тип придаточных предложений.
И вот тут школьная муштра Елены Михайловны Песковой очень помогла. Хоть я и волновался, но шаг за шагом разобрал всю эту заковыристую грамматическую конструкцию. Преподавательница внимательно изучила мою работу, не нашла в ней ошибок и с уважением вывела в ведомости заветную «пятерку».
Этот рубеж был взят, но праздновать победу было еще рано. Впереди меня ждал четвертый, последний экзамен — немецкий язык. Только после него должна была решиться моя судьба.

Продолжение следует.