Только с гипса вчистую стесали...

В фейсбуке, этом чудовище, заполонившем мир и вполне успешно заменяющем культурное пространство,  я вступил в группу,  посвященную В. Высоцкому. 
В принципе, ничего нового – кроме небольшого количества фотографий,  слишком плохих, чтобы быть опубликованными раньше, в эпоху высокой печати – я там не обнаружил, да и не рассчитывал.
Бесконечные восхваления от поклонников – ну, я помню, как мне поцеловал руку какой-то не очень здоровый дядечка в переходе возле Ваганьково. Очевидно, таким образом он выражал благодарность всем, пришедшим на могилу к его кумиру.  Я помню кассетные магнитофоны и шнуры,  тянущиеся от одного гнезда к другому, помню высокомерие, с которым меня спросил мужик в пыжиковой шапке – сколько у тебя записей? – я не считал – а у меня больше тысячи.
Сейчас  магнитофоны заменил интернет, и Высоцкий стал расхожим товаром, своего рода лубком. Возле него группируются люди, настолько разные, что общий язык им найти вне поля ВВ просто невозможно. Впрочем, в этом поле общий язык не очень-то и требуется – нужно лишь признаваться в любви к объекту и произносить с придыханием – гений!!
Радует, что спала мутная волна друзей – их появились сотни тысяч после его смерти. Каждый рассказывал, как бухал с Володькой, а вот эту песню – ну, ты знаешь – он посвятил именно ему.
Я, кстати, вполне мог бы влиться в этот дружный хор и рассказать свою.  Как  шел под ручку с Мариной Влади к могиле и вместо нее положил цветы.  Это истинная правда – я, как фанат Высоцкого, приехал к могиле и обнаружил, что к ней нет подхода. Стояли толпа за оградой и менты, загораживающие  свободный коридор. По этому пространству медленно двигалась группа людей.
Я к тому времени уже пробрался, ввинтился в толпу и, раздвинув ограждения, протискивался мимо мента. Ни слова при этом не говоря – просто отталкивал его в сторону и все. Блюститель, сначала удерживавший меня, решил, что такая прыть не просто так и спросил – ты че такой борзый? Ты с ними, что ли? Опоздал?
Я кивнул и он, пробурчав что-то родительское – вечно вы опаздываете, дурачки – посторонился.
Я со своим измочаленным букетиком подбежал к группе, встал в первый ряд, чтобы побыстрее цветы положить, и двинулся.
Люди в ней  впустили меня, никто ничего не спросил,  только покосились недоуменно. Ну вот, идем такие к памятнику. И через несколько шагов ситуация стала меня напрягать – со всех сторон щелчки фотоаппаратов, камеры на нас направлены. Чувствую – что-то не то. Посмотрел на соседей. Справа идет Марина Влади. В черной короткой вуальке на шляпке. Слева – Кобзон. Посмотрел назад – Любимов,  мама, Фарада, Филатов, Золотухин, кажется.
Тут мне дурно  стало. Дурно и весело. Ближе к могиле Влади то ли споткнулась, то ли пошатнулась, спросила – можно я за вас подержусь? И взяла меня под руку. Потом попросила цветы положить за нее. Я сбегал, положил, постоял со скорбной физиономией, и таким же макаром пошли мы обратно.  Подошли к автобусу, я следом за Влади собрался уже в него войти – но тут меня за шкирку взяла охрана…
Помню, как я ходил устраиваться в Театр на Таганке – хоть кем, хоть разнорабочим, лишь бы побывать в стенах, родных для моего кумира, ощутить атмосферу, проникнутся духом.
Все было весьма демократично. Зачем-то я взял с собой бутылку водки - ну как устраиваться на работу без пузыря, скажите?
Подошел к работягам. Они сказали – на работу? А, это можно.  Петрович, где Александрыч? Через час? Ну пошли, парень, чайку попьем.
Привели меня в подвал – классический советский подвал, отданный нуждам сантехников или кочегаров – ободранный стол, диван, потерявший цвет из-за грязи, несколько разномастных стульев, верстак в инструментами, плитка и чайник. Только вместо голых и полуголых смуглых экзотических красоток, обычных для стен таких мест, на меня отовсюду смотрел Высоцкий. Афиши, фотографии, газетные и журнальные вырезки едва ли не наслаивались друг на дружку  - так их было много.
Посмотрели на меня работяги подозрительно – а я тогда был с узким лицом, буйной гривой, прозрачными усиками и большими очками. 
Я незамедлительно достал пузырь.
Через час, в обнимку и едва ли не горланя песни, поднялись мы из подвала. Я был уверен, что работа у меня в кармане. Работяги тоже были в этом уверены, и требовали продолжения банкета, обещая дать поиграть на гитаре Высоцкого.
Из вестибюля доносились какие-то крики. Вахтерша жалась за своей конторкой.  Возле телефона кипятился человек в клетчатом пиджаке,  шелковом шарфике и желтых штанах. Он бил в стены остроносым ботинком и кричал.
- Что? Какое они право имеют на помещение? Какие документы? А людей я куда?
Он грохнул трубкой об рычаг и оглушил присутствующих великолепно выстроенной в семь этажей матерной руладой.
И вот в такой-то момент благодушные, благоухающие водкой работяги подвели меня к Александрычу  (до сих пор не знаю, кто это такой был)
Александрыч вытаращился на юношу, пунцового от водки и потеющего от волнения, и заорал – какая, на хрен, туды-сюды в качель – ногами – в рот – по голове, работа? Каким, распердык твою в кулак жабокрысоящерицу, рабочим?
Работяги бросили меня и дали деру в свой подвал. Я, присев от страха, рванул к дверям. Так и не поработал в Театре на Таганке.
Зато старший брат моего друга  сидел, будучи ребенком, у ВВ на плеча и дра ему волосы.  Отец друга известен – он сыграл в «Республике ШКИД» беспризорного, самого основного.
В общем – мне есть чем поделиться с народом, тем более все, что написано выше – чистая правда, которую слегка можно разбавить сочным домыслом, красивыми одеждами. Исключительно ради художественных качеств.
На самом деле, эти три страницы баек – лишь иллюстрация моего отношения в Владимиру Высоцкому. Я был действительно фанатичным поклонником, безоговорочно принимающим все, что удавалось находить про кумира – кроме, конечно, критики.
И мне давали ценные советы
Чуть свысока, похлопав по плечу
Мои друзья – известные поэты –
Не стоит рифмовать «кричу-торчу»
И в молодости я чуть ли не ненавидел этих так называемых известных поэтов  (Бродский, Евтушенко, Вознесенский и т.д.) которые посмели критиковать  Самого Высоцкого.
И какой же был для меня шок, когда я понял, что кричу-торчу, а так же кричу-мочу, кричу-молчу, кричу-хочу рифмовать действительно не стоит.
И, по мере естественного процесса оскопления ВВ доброжелательными поклонниками, во мне рос критический взгляд на того, что был для меня Богом.
Мертвый человек – удобный человек. Его каждый может взять и использовать в своих целях, а будут ли эти цели достигнуты, зависит лишь от умения доказать свою точку зрения.
Расхожая мысль о Высоцком, как о борце с режимом, весьма известна и весьма удобна диванным воителям.
Логика их железная – такой хриплый и громкий человек не может не быть бойцом.
Бесспорно, Высоцкий боец.  Но воевал он исключительно ради себя, ради своего первого места.  И, конечно, был обречен на проигрыш.
Это тем более парадоксально звучит, что, в отличие от нищего Рубцова и упрямо отказывающейся от всех перспектив Турбиной у Высоцкого было все. Именно все, господа и дамы. Второй Мерседес в Союзе. Кооперативная квартира. Друг золотопромышленник, платящий по тысяче за концерт на прииске.  Всенародная любовь – аналогов такой любви, идущей именно снизу, от широчайших слоев,  до сих пор нет (про насаждаемых эстрадных однодневок мы, понятно, не говорим).
Главные роли, легендарный театр, пластинки (самь маленьких, восемь больших, плюс гигант про Алису), выезды за границу, и, как апогей победителя – жена-француженка.
При этом Высоцкий покорно шел к чиновникам, если те требовали скандального актера к себе – попеть, и пел. И, возможно, сам себя не очень уважал за такую безотказность – «Не надо подходить к чужим столам…»
Одновременно  он хотел не просто официального признания, а хотел получать все те блага, что дают писательские кормушки – и, без сомнения, получил бы их – останься в живых.
Он умел жить хорошо и широко, ни в чем себе не отказывая – ну, кроме сна.
Высоцкий – не жертва, а вполне успешный конформист, живущий в ладах с режимом (а цензурное давление, благотворное цензурное давление испытывали все творческие люди).
Высоцкий – искренний патриот своей страны, гордящийся подвигом отцов.
Высоцкий – мастер эзопова языка, умеющий бунтовать так, чтобы даже те, против  кого песня, чувствовали себя героями.
Доходило до анекдота – чиновник, вроде бы тот, кто обложил свободолюбивых творцов - волков флажками, прослушав песню, едва не заплакал – «Про нас про всех, какие, к черту, волки!»
Даже в «Баньке по-белому» самая крамольная строчка – «чтоб он слышал, как рвутся сердца»  Мы понимаем, что слышать должен профиль Сталина, а в тексте – «ближе к сердцу кололи мы профили…»  возможно – профиль Маринки анфас. 
Тут я становлюсь на опасную стезю, так как критиковать тексты богов, умерших сорок без малого лет назад нельзя – поклонники растерзают. 
И те не менее попытаюсь – тем более что это вообще ничего не изменит, ни в сознании поклонников, ни в неприятии противников.
То есть речь будет идти не столько о том, как из человека сделали идола – для этого достаточно открыть интернет и почитать бесконечные и однообразные восторги.  А скорее о том, как у отдельно взятого литератора менялось отношение к творчеству символа эпохи.
Собственно говоря, все восемьсот песен были – я сознательно буду называть их песнями, ибо, пожалуй, не было не положенных на мелодию текстов – написаны за тринадцать лет.
Это, бесспорно, огромное количество за такой малый срок – и, так же бесспорно, что тексты очень разного уровня. (прикрыл голову руками, поскольку помидоры уже полетели)
Давайте вспомним, с чего началось триумфальное шествие Высоцкого по нашим жизням – которое, по счастью, продолжается и через тридцать восемь лет после смерти.
Вспомнили? С блатняка. В общем, это не удивительно – «…и вот ушли романтики  Из подворотен ворами»
 Блатная романтика была в чести. Шпаной были многие актеры военного поколения – Лева Дуров, золотозубый хулиган из Сокольников Валя Гафт.
Еще живы были сидельцы сталинских лагерей – и не только политические, но и самые настоящие воры-законники. Дворы диктовали условия жизни, и дворовая честь была в чести. Рождение первых песен Высоцкого счастливо совпало с появлением магнитофонов – и оттепелью, когда выжившие интеллигенты стали тихонько поднимать головы.
Давайте вспомним – «Зека Васильев и Петров зека», «Весна. Еще в начале»  «Бодайбо» (ты уехала на короткий срок), «В наш тесный круг», «За меня невеста», «За хлеб и воду» «Красное, зеленое» «До свиданья, Таня», «Наводчица» (Сегодня я с большой охотою) и так далее.
У меня до сих пор сохранилась катушечная «Яуза», на которой  слушал, с трудом разбирая слова, эти песенки – голосом молодого Высоцкого, который, возможно, еще не поступил  в театральный.
И теперь их приятно послушать, можно даже спеть – простейшие мелодии,  простейшие, неказистые тексты (определенное изящество есть только в Невесте) .
«Зека Васильев» обладает всеми данными популярной песни – цепляющим припевом, простотой, юморком (И нам с собой даже дал половничек Один ужасно милый уголовничек)
Поэтому их распевали веселые ребята в брезентовых штормовках у костров, не особо задумываясь об авторстве.
Серьезному разбору они не подлежат, в этом нет необходимости.  Это – проба пера,  не больше.  Высоцкий, душа компании, писал для друзей – и компании отвечали ему взаимностью.
Впереди был большой путь ( можно было бы сказать – долгий, но это прозвучало бы издевкой, а издеваться я ни в коем случае не намерен) и ВВ, ощутив радость творчества, с энтузиазмом принялся за него.
Если разложить тексты по годам – я сознательно не называю тексты песнями, пытаясь  отрешиться и от пресловутой харизмы, и от хриплого голоса - можно заметить интересную закономерность.
В них появляется мастерство, но исчезает этакая дурашливая улыбчивость, какое-то безобидное хулиганство. «Чуду-юду я и так победю» «И кроме мордобития – никаких чудес».
Зато появляется намозоливший глаза, простите, нерв и изобильность.
Я хорошо знаю, как трудно остановится, заткнуть фонтан, потому что ему тоже нужен отдых. Когда кажется, что самое главное-то ты так и не сказал. И начинаешь наворачивать подробности, накручивать варианты – а стихотворение, которое живет по своим законам, за такое издевательство уводит тебя все дальше и дальше в сторону.
Высоцкий же остановиться, по ощущениям, просто не мог. Конечно, у него получалось лучше, чем у других. Конечно, мощный текстовой объем, да еще в знаменитой манере, производит на нового слушателя оглушающее впечатление.
Когда же остаешься с текстом – чистым текстом, без авторского исполнения – и вчитываешься, поневоле возникает вопрос – а вот это зачем? А это? А вот это?
У меня возникло неожиданное желание пройтись по текстам Высоцкого с карандашом. И просто вычеркнуть часть написанного, и даже опубликованного. Например, в нежно любимом мною стихе «Открытые двери больниц, жандармерий» посвященному Шемякину (ему посвящены две ярких, бредово-алкогольных песни) можно смело выкинуть треть. Просто выкинуть, как не имеющую  художественной ценности.
И забавно другое  - никто  не говорит, что Высоцкий не работал над своими текстами. Работал, еще как работал. Даже в процессе исполнения продолжал что-то править.  И к чему это привело?
К тому, что ярые фанаты вытаскивают из черновиков самые слабые варианты, публикуют их и гордятся, почему-то, собой.
Для примера можно взять, опять же, нежно мною любимую песню «Две судьбы» - есть, так сказать, канонический вариант с инструментальной обработкой. С замечательной аранжировкой, к слову, и с самым удачным текстом. Но сколько уже раз я видел черновые варианты (которые, конечно, звучали и под гитару) и которые теперь публикуются непонятно зачем.
Фанаты в своей бескорыстной любви не знают удержу. Такое понятие, как золотое сечение, как совершенство отдельно взятого стиха им не знакомо по определению. Они хотят молиться каждому чиху и пыху, каждой неудачной строчке и каждому смятому бычку.
Этот текст (Две судьбы) вообще состоит из филологического хулиганства, которое лучше видно  с бумаги.  Читать его – самое настоящее наслаждение. «Взвыл я, душу разрывая – выводи меня, кривая, Я на привязи. Мне плевать, что кривобока, криворука, кривоока – Только вывези. Влез на корни с перепугу, но кривая шла по кругу – ноги разные. Падал я и полз на брюхе, и хихикали старухи безобразные. …… слышь, кривая, четверть ставлю, кривизну твою исправлю, раз не вывезла. И ты нелегкая маманя, хочешь истины в стакане На лечение, тяжело же столько весить, а хлебнешь стаканов десять – Облегчение….»
Ну и так далее. Конечный вариант гораздо лучше чернового, так и должно быть, и не нужно черновики вытаскивать на свет белый. Просто – не нужно.
Причем деятельных фанатов ничуть не смущает тот факт, что сам автор отказался от нескольких вариантов куплета, поскольку они были либо откровенно слабы либо не понравились ему  чем-то иным.  Не, в своем безудержном рвении они вытаскивают все, самые неловкие и никчемные строчки, которые автор был бы рад забыть – и забыл, но его желание ни для кого не закон.
Ну а в начале победоносного шествия Высоцкого по России слава его росла не по дням, а по часам, обрастая самыми невероятными слухами.
Что тоже, несомненно, способствовало его популярности. 
Я не претендую на лавры «Высоцковеда» (такие уже давно появились), и мнение мое – скорее всего, оскорбительное для многих фанатов, является лишь моим мнением. Правда, я не чужд литературе и надеюсь, что она тоже не чужда меня, и рассматривать эту махину попробую исключительно с точки зрения текста.
Итак – по гамбургскому счету, все творчество ВВ можно разделить на четыре категории. Блатные песни – конечно, чисто подражательные, но по смыслу именно что блатные, военные, шуточные.
И не ошибусь, если скажу, что эту всесоюзную славу ему принесли не песни из Вертикали, а именно – шуточные.
Это исключительное явление, которые требует отдельного самого пристального разбора. Причем не разбора литературоведческого – нечего там особо разбирать, от своих блатных соседей они отличаются лишь темами, которые автор крутит и так, и сяк.
Они интересны прежде всего изумительной точностью попадания в слушателя. Они отвечают именно тем потребностям, которые есть  практически у каждого из нас. Они созданы так, что вызывают усмешку даже у тех, кто их слышал много раз – и будет слушать еще.
Конечно, по прошествии лет на них накладывается мгла ностальгии – понятно, тогда и небо было выше, и трава зеленее, и девушки красивей. Но тем не менее, юмор Высоцкого непревзойден.
«А он мне – мы таким делам Вовсе не обучены, и, кроме мордобития, никаких чудес»
На самом деле удивительно, что этим веселеньким текстикам безо всякого тайного смысла (Нинка-наводчица – это именно Нинка-наводчица, а не Нинель, читаем обратно – Ленин) была посвящена статья в центральной прессе.
Ну, не стоят они такой яростной критики. Ей-богу, не стоят. Над ними можно посмеяться, можно погадать, как далеко пойдет этот парень  с ледоломной челюстью и большой головой, но рассуждать про них серьезно – несерьезно это, ребята.
То есть да – про них можно разговаривать как про феномен, как про разновидность попсы (поп- популярная музыка, более популярного исполнителя, чем Высоцкий, найти было трудно) которая возникла в пику неплохой, но однообразной по темам советской эстраде. Но говорить про них, про эти веселенькие песенки (от Нинки до Жирафа) как о литературном явлении – не стоит.
Я уже чувствую тяжелое дыхание толпы, которая приготовила пики и вот-вот поднимет меня на них, но продолжу.
Мне довольно долго казалось, что внимание читающей публики – это то, ради чего и должен трудиться поэт. Потом вдруг выяснилось, что оно, это внимание, самая дешевая вещь на свете, и самая ядовитая при этом.
Если брать сайт стихи. Ру, который является превосходным маркером читательского вкуса, то выяснится, что больше всего похвал (на сайте эти ущербные похвалы принято называть рецензиями) получают самые серые тексты.
Мы живем в рамках – это всем понятно. Рамки существуют и в такой труднообъяснимой вещи, как литература. Открывая книжку, читатель хочет в первую очередь увидеть отражение себя – предпочитая при этом оставаться неизменным. Чтение хороших стихов – тяжелая работа, доставляющая одновременно мощнейшее эстетическое удовольствие.
Так вот тексты песенок Высоцкого такой работы не требуют. От слова вообще. Полностью отвечая в этом вкусам непритязательной аудитории.
Причем – чем дальше, тем больше становилось этих песен. Высоцкий, спешащий жить, никого не обходил своим вниманием. Физики? Пожалуйста. ( Пусть не поймаешь нейтрино за бороду) Археологи? На здоровье (Наш Федя с детства связан был с Землею) Таксисты? Так было же уже, не требуйте (Пусть счетчик щелкает) Тяжелоатлеты? Есть. Легкоатлеты? Конечно, несколько штук (я бегу, скользя, На дистанции четверка первачей) Боксеры? Вот вам ( Удар, удар, еще удар)
Тексты были поставлены на поток – и теряли от этого.
Ну и слава, обгоняющая Высоцкого, была обширна, но сомнительна. Не помню уж, зачем, но меня занесло в церковь ( В то время меня, малолетнего раздолбая, в церковь могло именно что случайно занести, так что это не опечатка) в компании таких же раздолбаев-ПТУшников. И вдруг за какими- то резными золочеными створами я увидел большой, солидный катушечный магнитофон. Ткнул соседа в бок и кивком указал на этот предмет – символ престижа и вольнодумства. Товарищ незамедлительно и весело прошептал мне в ухо – а на нем записи Северного и Высоцкого.
Конечно, можно выделить циклы – военных песен, альпинистских – но из этих циклов придется так же выделять тексты, которые могут по праву называться поэзией.
(Хоп, первая пика вошла мне под ребро… ощущения так себе)
Поэтический труд – это именно что труд, постоянная работа, требующая вечного, непреходящего напряжение охотника в засаде. Ищешь образы, метафоры, новые связки слов, изгоняешь косность из мозгов – поскольку мозги у всех одинаково ленивые, что у поэта, что у грузчика, и работать предпочитают известными схемами.
Так вот, поэтический труд требует постоянного роста. Многие поэты упираются в эту стену – когда в своем стиле ты работаешь прекрасно, у тебя есть свой узнаваемый голос, который знают твои читатели, к которому они привыкли и за который они  тебя ценят.  Но этот свой стиль, этот свой голос надоедает хуже горькой редьки. Некоторые поэты, не находя в себе сил измениться, вовсе перестают писать. Некоторые с головой бросаются в различные эксперименты, порою уводящие от поэзии в совершенно другие области.
В общем, эту грань в творчестве любому внимательному исследователю заметить легко – стихи у любимого автору идут равномерным потоком, сделаны одинаково качественно, с юмором или, например, описаниями природы. И при этом похожи, как две капли воды.
Ну, если уж пошла такая пьянка (пиками меня уже истыкали, но еще не подняли) можно выделить некоторые характерные признаки такого застывшего мастерства.
У ВВ это – зарифмованная прямая речь, от первого лица, рассказчик ни в коем случае не хочет загружать своего собеседника (слушателя) и использует максимально простой лексический строй , привычные образы и сленговые словечки. При этом некоторые отдельные фразы весьма запоминающиеся и в дальнейшем используются как пословицы. (Где деньги, Зин? Лучше гор могут быть только горы, если друг оказался вдруг и так далее)
Правота моих слов может быть подтверждена чудовищным количеством графоманов, изображающих Высоцкого. Больше всего достается, конечно, Ване с Зиной. Причем отзывы под этими чудовищными поделками не менее чудовищны – Владимиру Семеновичу бы понравилось!
Чудовищны они лишь самой идеей – продолжать законченное произведение. Я понимаю, что велик соблазн погреется в лучах чужой славы хоть таким способом – но как-то это, на мой взгляд, некрасиво. Если тебе нечего сказать – молчи, это гораздо благородней, чем привязывать к готовому тексту свои сомнительные мысли.
По качеству же они – вполне удачно повторяют ВВ, разве что лишены его юмора, его легкости, его новизны, иногда граничащей с безвкусицей и неточностями («Звери клали лапы на носилки» - ну что за чушь? «расстреливать два раза уставы не велят» - добивали на месте, сразу, по три-четыре раза. «Воронье нам не выклюет глаз…» да, но прекрасно выклюют чайки. И так далее)
То есть этот стиль, принесший славу ВВ, вполне удачно копируется и используется – так же как его хриплый голос.
Почему-то никто не пытается – по крайней мере я не видел – продолжить «Расстрел горного эха», текст, обладающий сокрушительным действием при чтении с бумаги.
Никто не трогает «Моего Гамлета» - стихотворение не менее сложное, чем сама пьеса. Но при этом гораздо более компактное и многоуровневое.
Не вызывает восторга публики «Дорожная» (ожидание длилось, и проводы были недолги) в котором виртуозно переплелись сон и явь.
Изумительная по новизне образов и, при всей их спорности, точности картины, песня – скорее стих – «Проделав брешь в затишье, Весна идет в штыки» Ну какая капель как слюна? Голодная до драки? Какие небесные легкие доспехи? Но тем не менее – при всех этих логических вопросах так и веет пьяным и сырым весенним ветром.
Безусловный шедевр, требующий чтения с бумаги ( простите, экрана) – Две судьбы, об этом я уже говорил.
Один из самых ранних текстов, вполне переворачивающий душу – Оплавляются свечи.
Я не буду ворошить все восемьсот текстов Высоцкого, тем более что мне на это все равно скажут – да кто ты такой?
Но продолжаю утверждать – песенки, принесшие ему популярность, и серьезная поэтическая работа – два разных полюса в творчестве одного и того автора.
Отдельно хочется остановится на размерах. Как не пытаются нас убедить в том, что размер не имеет значения, смею возразить – имеет, еще как имеет.
Пять четверостиший могут быть гораздо лучше, чем двадцать пять.
Но бывает и наоборот – текст так лихо сделан, что при прослушивании остается впечатление быстро просмотренного фильма, а при прочтении – невозможно не причмокивать, смакуя.
Как пример – бесспорно, виртуозная «Я был и слаб, и уязвим». Нужно быть гением (кто бы спорил, что ВВ гений) чтобы в коротких, рубленых строках уместить все – и образ, и ощущения, и юмор, и жуть.
Слушать ее бессмысленно  - не запомнишь. И ощущения, да, как от быстро прокрученного фильма – все мелькает, вроде понятно, а вроде нет.
Ее нужно читать, вдумываться, представлять – то есть выполнять обычную читательскую работу.
Я выразился – читательскую работу, но нужно уточнить – работу, которая приносит наслаждение не меньшее, чем автору в  момент творчества.
Две других песни этой серии в разы слабее.
Я не знаю, заметил ли ВВ эту закономерность – но чем проще песня, тем она популярней.
Люди пели Кука  - но не «Открытые двери больниц, жандармерий» - великолепная, образная картина многодневного запоя.
Никто, нигде, никогда не исполняет «Моего Гамлета».
Понятно, что для популярности нужна этакая забавная простота – но вслед за этой мыслью ползет гнусный вопрос.
Да-да – так ли ценно творчество Высоцкого, как о том толкуют?
И так ли оно было искренне, как принято считать? Честно говоря, не знаю. Меня смутила одна запись – Владимир Семенович в голубой рубашке, очень благодушный, улыбчивый, начинает петь «Я не люблю» - мгновенно наливаются кровью прищуренные глаза, набухают знаменитые вены, воздух рвется от яростного оглушительного рыка… а после последних фирменных ударов по струнам – мгновенно возвращается мысль во взгляд, опадают вены, и улыбчивый спокойный Высоцкий говорит ласковым басом – ну вот, можно сделать вывод, какое у меня кредо.
Речь уже не идет об искренности, а лишь о ремесле – включился, проорал отработанными до механизма приемами, выключился.
Эти приемы вполне могут заменить мастерство – особенно когда концерты поставлены на поток.
Я, кстати, терпеть не могу вопящего Высоцкого. Орущего. Ревущего. Кричащего. Простите меня, дорогие мои.
Как только он начинает выть запредельными децибелами – тут же пропадает все, кроме самого воя.
И неудивительно, что в Голливуде местные актеры во время исполнения ВВ своих песен спрашивали друг у друга – зачем он так кричит? Для чего? Смысл в таком оре? Но, понятно, слушали – потому как когда человек вопит так, разговаривать во первых, неловко, во-вторых – не получается.
Точно так же я очень люблю актерскую работу голосом – в том числе и в песнях.
То есть до определенного момента Высоцкий играет, исполняет, работает интонациями, обертонами, своей легендарной хриплостью – но в итоге срывается на вой и все. Тушите свет.
Но Высоцкий, как профессиональный актер, великолепно чувствовал, что от него ожидает зал – и щедро делился с залом этим.
Он обрушивался на нового слушателя лавиной – оглушающей хриплостью, темами на грани запрета (но без единой действительно запрещенной темы) виртуозным владением текстом, гласными, которые он тянул как согллллллллллласные – явлением.

Но ведь есть еще тысячи записей, на которых ВВ просто откровенно кривляется. Дурачится.  Может, ему просто надоело тысячные разы гонять одни и те же песни – а зрительский Молох требует все новых и новых подношений – но это действительно чистое кривлянье, которое, конечно, безмерная зрительская любовь не замечала.
Для себя я оставил несколько песен под хорошую оркестровую аранжировку (в основном так называемый французский, канадские диски и большая часть песен аранжированная Гараняном)

           Чем дальше от конца жизни, тем меньше от нее, настоящей, остается.
Это закон, который не работает в случае с Высоцким.
Вы не заметили, что он практически не изменился? Поясняю – для того, чтобы можно было успешно создать идола, объект должен быть лишен своего «Я». Обычно это происходит после некоторого периода полного или частичного забвения. Потом уже можно делать что угодно – писать про «изящные стопы с розовыми пятками» или про то, как девочку с чужими стихами съел жестокий мир.
Но с ВВ этот номер не проходит. Нет и не будет никакого забвения. Стало меньше пластинок, это да, но носителей – в тысячи раз больше. А на новичков Высоцкий действует одинаково  - обрушивается, оглушает, гипнотизирует.
Так что, в общем-то, ВВ счастливо избежал судьбы, которую сам себе предсказывал в песне «Ахиллес» (весьма сомнительной по литературным качествам) – никто ему «азиатских скул» не стесывал.
Стесывать – нечего.
Потому что во всех восьмистах  песнях полностью отсутствует личность автора. От слова вообще. Высоцкого в Высоцком так мало, что он почти неразличим. Есть блатари, менты, карманники, кони, жокеи, волки, летчики и Яки – истребители. Есть таксисты и спортсмены. В изобилии представлен актер. Есть даже писатели – Стругацкие, есть мистер Мак-Кинли и Гогер-Могер, присутствует Есенин, в сторонке жмется Пушкин (Хотя поэт поэтов говорил… поэт Поэтов)
Бесспорно, есть солдаты – предвоенное поколение не могло не нести на себе отпечаток этого чудовищного по масштабам и последствиям события.
То есть Высоцкий уже при жизни стал архетипом – и что там было внутри у этого невысокого, головастого мужика на самом деле остается загадкой.
Песни Высоцкого не являются проекцией его глубинного, внутреннего мира – они отражения мира внешнего, ассоциации («это не песни ретроспекции, это песни ассоциации – я никогда не воевал…»)
Собственно, глубокий внутренний мир отдельно взятого индивида никому и не нужен – гораздо важнее попадание в яблочко слушателю.
Это и не плохо, и не хорошо – это факт, данность.  И такой же факт – только Высоцкому удалось стать памятником при жизни, сохранив свой внутренний мир в полной изоляции и неизвестности.
Большего поклонения и, наверное, ненависти получил только Сталин – но тот играл людьми, Высоцкий же – всего лишь рифмами и на сцене.
Высоцкий был удивительным явлением – своим в доску и исключительно далеким, способным и на дворовые песенки и на огромные массивы исключительно мастерски сделанных текстов, использовавший свой хриплый рев примерно так же, как каменщик использует мастерок.
Тем более он удивителен – со своими многокилометровыми стихами – сегодня, в эпоху массовых истерик, мусорной информации, в которой зерно истины найти очень сложно, и – сокращений.
Социальные сети создали особый жанр – посты. Пост – это выражение сиюминутных мыслей и ощущений, не претендующих на какую-либо художественность. В самом деле, для чего работать над словом, если именно в этот момент именно об этом пишут еще три десятка человек – и важно успеть высказаться первым. Понимая, что через день про этот пост забудут, он будет погребен под горой другого сиюминутного мусора, который бесценен, поскольку настолько малой денежной единицы просто не существует. И сегодняшний извращенный мир ВВ разрушает с гораздо большим успехом, чем родной СССР.
Удивительно, но когда в среду женоподобных бородатых хипстеров, откровенных гомиков, дубовых лесбиянок и истеричных феминисток вламывается хриплый актер из прошлого века –  становится ясно, что не все еще пропало.
Он, плоть от плоти дворовых толковищ, драк за женщин, жадного чтения (одно из немногих искренних стихов – Книжные дети), неудержимого самоутверждения – очень востребованный сегодня тип мужика. Настоящего, не мелочащегося, живущего на полную катушку – обычно, кстати, с перехлестом.
А такому, в общем-то, и не нужны интеллигентская рефлексия и самокопание.
Он принимает букеты охапками, загружая ими свой «мерседес» под крышу (не очень вяжутся букеты  с архетипом настоящего мужика, , но у ВВ и это прокатывает), он может зайти в кабину самолета и заявить – мне надо в Магадан (простите, тоже уже штамп) – и весь полет я буду вам петь.
И, конечно же, роман у него должен быть не как у простых смертных – а исключительно со звездой, конечно же, с зарубежной, несомненно, с коммунисткой, причем по убеждениям.
О, как эти двое играли свои роли – закачаешься. Чего стоят одни длительные телефонные разговоры, когда бедные телефонистки слушали, затаив дыхание и смаргивали невольные слезы.
Как вся театральная, кинематографическая, богемная Москва ждала, затаив дыхание – и когда под утро Высоцкий увел Влади в пустую комнату, восхищенно ахнула – сделал!!!
Ну и Влади, конечно, честно отработала почетное право быть женой гения – настолько честно, что из последнего стихотворения выкинула Господа. («Я жив, двенадцать лет тобой храним» Господу, по ее мнению, рядом с ней места не нашлось)
И в старости, пережив своего любимого почти на сорок лет, распродала архив. Тут, как говорится, без комментариев.
Итак – Высоцкий – символ всего мужского, настоящего, прямого, жесткого, язвительного, смелого, разрывающего шаблоны, победителя по сути, альфа-самца, лидера, доминанта, у которого все должно быть лучше, чем у всех.
И у которого все было лучше, чем у всех.
К чему это привело? Нет, я не про алкоголизм и наркоманию. Алкоголизм – дело привычное, есть много маленьких роликов, на которых видны его осоловелые глаза и замедленные движения.
Спившихся актеров можно считать на десятки.
Я про то, что к концу жизни ВВ оказался в тупике. Он сделал все, что мог. Он стал мастерски делать тексты – причем настолько мастерски, что, помимо несомненных литературных удач все его остальное творчество признали «известные поэты». А для Высоцкого официальное признание было едва ли не важнее, чем всенародная любовь. Очевидно, не так уж дорого он ее ценил.
Таганка превратилась в легендарный символ вольнодумства и свободы. Когда шел фильм «Место встречи изменить нельзя» - вся гигантская страна вымирала.  Про пластинки и магнитофонные записи я даже не говорю – это тоже уже очевидные вещи.
И при этом он прекрасно знал, что в любом зале будут записки с одними и теми же вопросами. Он понимал, что на Таганку придут смотреть Гамлета в его исполнении – точнее, на него, Гамлет тут будет побоку.
Умение, перешедшее в мастерство, перестает приносить восторг первых шагов и первых удач – мастер на то и мастер, чтобы делать легко и хорошо. Конечно, мастеру доступны нюансы, невидимые другим людям – но оценить их могут только такие же мастера.
Может, пришло понимание, что нельзя всю жизнь играть чужие роли чужим людям. Очень нетребовательным людям, людям восхищенным, но всеядным.
У ВВ последних лет жизни – пустые глаза. Басистые интонации доброго мудрого отца в разговоре (обратите внимание) и пустые глаза. Не уставшие, а именно пустые. Может, он сыграл все роли, которые хотел – и на сцене, и в жизни, может просто выработался и смертельно устал. Может, понял, что не за тем бежал и гнался всю свою сознательную жизнь.
У него глаза проигравшего человека.
Ну, вот. У меня выбиты зубы, отбита печень-бедолага, вон та азартная  дама в парике норовит ударить по причинному месту, тот милый военный старается доломать вывихнутую руку – не иначе, решил, что майора Петрова придумал тоже я.
И зря они это, зря. Феномен Высоцкого никуда не денется, не исчезнет, не перестанет шокировать и оглушать – сколько бы не разбирали его, сколько бы не копались в ролях и наследии. Все это – лишь этапы жизни нас, слушателей, в Высоцком. Это несколько кощунственно звучит, но тем не менее весьма точно.
Дети так любят родителей – сначала безудержно, как божество, потом критически, потом – просто любят, как самых близких не Земле.
С Высоцким ситуация примерно та же. В восьмидесятые и девяностые, когда я мог в прямом смысле набить морду ( или сломать руку) за одно нехорошее слово про ВВ, я искал фото и буквально пожирал их глазами. Фотографии были плохие, тысячу раз переснятые, из тех, что продавали немые в поездах – было такое, народная любовь покупала Высоцкого вместе с порнографическими картами.
Эра интернета, создав пошленький и пестренький суррогат культуры, одновременно позволила оцифровать и киноматериалы, выложив их в свободный доступ.
До чего ж интересно смотреть на любительские съемки! Вот ВВ поет «Скалолазку». И не просто поет, а за столом с бутылками и закусками, и не просто за столом, а клея Светлану Светличную. Он почти не поет, больше кривляется – но при этом сидит спиной к своей жене, Людмиле Абрамовой, а Светличная курит, как и вся эта компания, одновременно что-то ест и делает умный вид. Там вообще все делают очень умный вид – жрут, бухают и многозначительно затягиваются. ВВ исполняет, поглядывая на Светличную, два парня делают очень умные лица, а жена Высоцкого – о, как у нее вздымается грудь! Кажется, что она либо вцепится ногтями в кого-нибудь, либо завалит мужа прямо на стол.
Существует замечательная съемка – то ли какой-то юбилей Таганки, то ли еще что-то. Но ВВ там поет перед публикой – кривляясь, как положено, у него очень часто актерская игра заменена именно кривляньем – сидит публика, тут же – Любимов возле бутылок с шампанским, Филатов, Бортник – Промокашка. Замечательная она не тем, что ВВ кривляется – он это делает на тысячах записей – и не тем, что на него никто из коллег внимания не обращает. Ну, поет Володька. Филатов тоже  написал Федота-стрельца – его до сих пор продают в переходах чокнутые то ли бабки, то ли бабы.
Запись замечательна публикой. Публика улыбается, не особо скрываясь. Публике не нужен подтекст и затекст. Она хочет отдыха и песен. И она улыбается слову «стерва». Действительно, очень смешное слово в песне «Колея», потом ВВ его выбросил.
Запись концерта в каком-то ДК. Высоцкий оттарабанивает программу – все те же песни все с теми же интонациями – разворачивается и пропадает за кулисами. Но оператор проникает и туда – и мы видим звезду, кидающую в рот сигарету, равнодушно ставящую автографы, механически отвечающую на какие-то вопросы. Есть у известных людей такая отработанная манера общения – вежливая отстраненная холодность. Вот ВВ разговаривает именно так. Видно, насколько его все достало. И непритязательные зрители, ждущие от него смешного да сального.  И театр с ним, делающим кассу.
У него очень вовремя остановилось сердце ( Володя всю ночь бегает и кричит – вспоминал сосед через стенку).
Вы представляете ВВ в перестройку? Я – нет, и не хочу. Высоцкого, снявшегося в отвратительнейшей похабщине – «Ширли-Мырли». Поющего на танке при расстреле Белого дома. Хрипящего в кабаках перед малиновыми пиджаками, тут же устраивающего драку и избитого охраной. Вы хотите сказать – не пошла бы наша советская совесть к ворам да подонкам на поклон? Пошла бы, еще как пошла. Так же, как шла к чиновникам. Так же, как пела цеховикам и бандитам. Она была актером, совесть наша советская. Она не могла не выступать.
И, господа, честно говоря – не хотел бы я читать Высоцкого без цензуры. Сдается мне, что всеми нами любимый конформист получал огромное удовольствие, шифруя в своих текстах разную малозаметную крамолу.
Не хотел бы я видеть Высоцкого, воющего со сцены вместе с Кобзоном, Розенбаумом  и, простите,  Лепсом. Не стал бы он выть вместе с ними? А куда бы он делся. Кобзон тоже, наверное, не очень этого хотел, но пришлось.
Кроме того, несомненно, смерть избавила нас от Высоцкого – писателя. Конечно, говорят, что талантливые талантливы во всем, но это ерунда. Не может такого быть – во всем. Высоцкий был талантливым поэтом и неплохим актером, но совершенно никаким писателем. Но писать он бы стал. Обязательно. Он даже начинал – роман о девочках.
Удивительно – но как только он взялся за прозу, куда-то незамедлительно исчезла вся его легкость, образность, новизна и мощь слога. Обычный вялый прозаический текст, правда, с потугами на оригинальность. Посвящен тому, что Высоцкого интересовало больше всего – девочкам. И, вроде бы, даже от лица девочек и написан. Особенно хороши рассказы про «пересменку» – когда в постель с девушкой ложится один, потом он встает якобы покурить и на его место укладывается другой,  потом третий  и так несколько раз. Главное чтобы бороды не было. В общем, довольно мерзонький текст – особенно если учесть, что ВВ знал, о чем писал.
Несомненно он снял бы фильм. Но все это было бы уже вторично. Высоцкий себя исчерпал – и, как только он это сделал, милосердная рука Всевышнего убрала его с поверхности земли.