Закон виньетки

Лена с детства мечтала о небе. Нет-нет, не о полете в космос, и не об эффектной форме стюардессы АБВГД-линий. Эти высокие материи в прямом и переносном смыслах были для нее недосягаемы из-за слабого здоровья.

Мечтала скорее, о сопричастности к людям этих профессий, работающих на авиацию в воздухе и на земле. Она даже известную песню Аллы Борисовны переиначила на свой лад и часто напевала ее, лежа на траве на даче и глядя ввысь:
«Небо, ах, небо… Небо звездное, будь со мной».

Да и как тут не мечтать, если Лена жила среди увлекательных историй о трассах и маршрутах, о буднях  и подвигах авиаперсонала, о происшествиях на борту и всеобщей любви к небу. Ее отец был пилотом коммерческих авиалиний, мать – врачом летного отряда, родная тетка – стюардессой, а многочисленные друзья родителей – работниками разного уровня в аэропорту и авиакомпаниях. Слова «самолет» и «небо» Лена выучила раньше, чем «мама» и «папа». А в свои 12 лет она уже знала, чем отличается авиапроисшествие от авиакатастрофы, легко цитировала целые пассажи из «Наставлений по производству полетов» и Воздушного Кодекса, могла, глядя на пролетающее над головой воздушное судно безошибочно определить не только его тип, но и эшелон полета с точностью до 100 метров. Родные, слушая девочку-подростка, только улыбались:
«Пустые знания. Ничего они ей в жизни не дадут».

Пролетели детство и юность. Лена  из наивного и неуклюжего подростка превратилась в милую девушку Елену. Закончила языковой факультет и пришла работать переводчиком в аэропорт родного города – Провинцианск. С чего-то же надо было начинать свой путь к мечте о сопричастности! С этого момента ее знания о самолетах и небе стали расти в геометрической прогрессии. Теперь многостраничные тома различных Руководств, Наставлений, Практик, Правил и Резолюций, которые ей приходилось переводить, она знала уже на английском языке. Кроме того познакомилась с фразеологией радиообмена, сборниками NOTAM, принятыми в ИКАО и ИАТА аббревиатурами, изучила и переложила на английский язык техническое  описание некоторых типов воздушных судов. Работы было невпроворот, но Елена воспринимала ее как усладу и продвижение  к мечте.
 
В ней с детства засели слова отца о том, что каждый человек непременно должен встретить на своем пути тот единственный и неповторимый самолет, который домчит его к цели. Годы шли, винтокрылых и прямокрылых машин в жизни Елены теперь хватало, но того самого СВОЕГО самолета пока не предвиделось.

                *  *  *
Посадка на рейс  NA-416 авиакомпании «Nippon Airways» началась по расписанию. Пассажиры, в основном японцы,  проходили по телескопическому трапу быстро, как бы разминая ноги перед ожидающими их длительными часами частичного обездвиживания. Мало кто из них, увлеченных процессом посадки в самолет, обратил внимание на маленькую хрупкую женщину в инвалидном кресле и на ее спутника, умело осуществляющего маневры коляски по изгибам коридора трапа. Они разместились в первом салоне аэробуса. Женщина тут же приняла какие-то таблетки и закрыла глаза.

По громкой связи на двух языках – японском и английском – экипаж выдал всю необходимую для пассажиров информацию. Разбег, взлет, закрылки, шасси… и Сакре-Кер под крылом самолета.  Незабываемые моменты! Набрав высоту, лайнер ровно лег на трассу.

«Теперь бы еще успеть вовремя приземлиться, не опоздать», - размышлял капитан судна Изао Сэтоши. По всей видимости, он знал какую-то тайну, судьба которой зависела от скорости выполнения рейса. Но выше солнца не прыгнешь, быстрее крейсерских 900 км/час не полетишь.

Таинственная женщина из первого салона откинула спинку кресла на максимально возможный угол, и, казалось, заснула. Лицо без единой кровинки, мертвенно-бледные губы, усталое выражение лица и отсутствие хоть малейшего макияжа – всё говорило о том, что она выбрала не самое лучшее время в своей жизни для столь длительного перелета из Парижа в Токио. Бледность настолько выдавала ее плохое самочувствие, что напрашивалось сравнение с деревянной куклой Кокеши, еще не попавшей под кисть художника для раскраски. И только изредка исходящие  из груди капли свистящего дыхания свидетельствовали о жизни в ее теле.

Женщину звали Эри Минэко. Она была супругой японского дипломата. В Париже Эри находилась на оперативном лечении по поводу заболевания сосудов сердца. С ней летел ее персональный французский доктор. Время от времени он брал ее за тонкое запястье, чтобы прочувствовать пульсирующую артерию, или  смахивал салфеткой испарину, периодически высыпавшую на коже.

Незаметно миновали 10 часов полета из 12. Лайнер почти весь маршрут шел над территорией Российской Федерации. Оставалось совсем немного до токийского аэропорта Нарита.

На финальном участке пути Эри Минэко вдруг почувствовала, что теряет сознание. Доктор забегал вокруг нее, выделывая быстрые па и пируэты. Кровяное давление медленно падало, походного чемоданчика с медицинскими приборами явно не хватало для серьезных действий. После скоростных реанимационных мероприятий доктору на какое-то время удалось стабилизировать состояние пациентки, но все это было хрупко и эфемерно. Следовало срочно сделать экстренную посадку в каком-либо населенном пункте, где имелись госпитали и реанимобили. Но вокруг была только Россия, о медицине которой у японцев было весьма скептическое мнение.

                *  *  *
Получив сообщение об угрозе жизни для статусной пассажирки, пилот Изао Сэтоши принял решение о немедленном снижении и запросил посадку в ближайшем аэропорту. По воле случая им оказался Провинцианск. Необходимо было лишь  согласовать коридор снижения с диспетчерами РЛС  и последующую посадку с центром подхода.
Известно, что рабочим языком в авиации является английский. Пилоты и диспетчеры всего мира договариваются только на нем. Но их язык, это специфический набор кратких фраз и слов, которые сильно привязаны к географическим точкам и к регламенту полета. Такой специфический язык называется фразеологией радиообмена. Все слова при радиообмене должны произноситься четко и предельно разборчиво. При этом любое указание диспетчера сопровождается избитым штампом «подтвердите ясность». Как виньетка в экслибрисе библиофила, концовка «подтвердите ясность» имела силу закона, от нее зависела правильность понимания команды, и, соответственно, благополучный заход на посадку. От пилота же требовалось произнести краткое «понял» или «не понял», если не понял.

Изао Сэтоши знал английский язык на «пятерку» в пределах фразеологии радиообмена. Для летной работы ему больше не требовалось. Ведь он не собирался болтать с диспетчерами ни  о школьных успехах своего сына, ни о красивых закатах за иллюминатором лайнера, ни о новой песне, которую он недавно выучил в караоке. Изао был уверен в своих лингвистических силах, и свою возвышенную авиа фразеологию менять на презренный лексикон ковбоя был не намерен. Эх, если бы он знал, что знаний регламентированных фраз и геоточек однажды при исполнении летных обязанностей ему не хватит, то не только бы записался на курсы потребительского английского и выучил стилистику «ковбоя», но и осилил бы лексику домохозяек, троллей и прочих социальных групп. Возможно, это бы помогло спасти чью-то жизнь. Но в тот момент, о котором идет речь, Изао даже не догадывался о последствиях, к которым может привести языковая халатность. Даже, если она минимальная – в использовании или, наоборот, неиспользовании артикля или числительного.  Или в пренебрежении сакраментальным законом виньетки: «понял – не понял».

«We have sick passenger on board. Very heavy. Request emergency landing in Provintziansk airport» . Так пилот начал свой  сеанс с «землей».

«Roger. Proceed to IRADO, descend to 4500. Say again number of  passengers on board: six or sixty».

Так среагировал диспетчер РЛС на сообщение об очень больном пассажире на борту. Он спрашивал, вернее, думал, что спрашивает о количестве больных пассажиров. И капитан отвечал, не видя подвоха.

«226 passengers. We have heavy sick  passenger. We need ambulance» .
Мелкая путаница превращалась в яму недопонимания с каждой минутой. Пилот был уверен, что сообщает об одном больном человеке. Диспетчер был уверен, что ему говорят по меньшей мере о шести больных людях на борту, по большей мере – о шестидесяти.

Добавь пилот к сказанному либо неопределенный артикль «а», либо числительное «one», и сценарий на земле разыгрывался бы совсем по другому плану. Казалось, что Изао, забыл и про простые слова, типа числительного «one», и про возможность перефразирования.  Курсы-то бытового английского не были пройдены, иначе бы он тут же возразил диспетчеру, четырежды выкрикнув в наушники:
«No, no, no, no! Misunderstanding!»

Но вместо этого пилот четыре раза в одном и том же варианте повторил про «heavy sick passenger», как будто злой  волшебник запрограммировал его на единственно-возможный вариант и отключил управление «тэгами».

Между тем, события развивались стремительно. Диспетчер тоже не был знатоком разговорного английского. Тоже не заканчивал лингвистических курсов. Но свою область, ограниченную лексикой набора высоты, снижения, векторения, ухода на второй круг, эшелонов и опасного сближения знал назубок. «Sick heavy passenger» в этот круг не входил. А потому он легко трансформировал не знакомое ему слово «sick» в знакомое числительное «six». Если же учесть, что конечные согласные при передачи через наушники редуцируются, то становится ясно, как легкая трансформация диспетчера превратилась в роковую ошибку.

На 5-й минуте переговоров у диспетчера сложилось четкое понимание того, что в аэропорт идет борт с 6 или 60 тяжело больными пассажирами. Он передает своему коллеге из центра подхода, что требуются врачи, носилки, реанимобили прямо к трапу для примерно 60 серьезно больных людей с рейса.

Положение дел усугубляла фраза пилота, который не прекращал попыток донести до аэропорта свою озабоченность ситуацией, а поэтому еще больше нервничал и говорил нескладно, с перерывами и пропусками слов.
«…sick passenger… may die in a plane…»

Фразеология радиообмена, к сожалению, не предусматривает модальных глаголов типа «may», выражающих возможность совершения действия, но не само действие. Поэтому диспетчер вместо «может умереть» улавливает только фатальное слово «умирать», трактует его как свершенный факт  опять же то ли для шести, то ли для шестидесяти пассажиров. И этим фактически запускает санитарно-эпидемиологическую панику в аэропорту Провинцианска.

О самолете, несущем на своем борту 60 смертельно больных пассажиров, предположительно  зараженных инфекционной бациллой во время полета, немедленно докладывается губернатору. Мобилизуются санитарные службы города, составляются программы дезинфекции аэропорта и размещения всех пассажиров в карантинные блоки, изымаются из арсенала аптечных складов дозы сывороток, противочумных лекарств и комплекты защитного обмундирования. Ведь не в уличной же одежде выносить трупы из инфицированного лайнера!

Наконец А-340 на земле. Машина сопровождения выводит его на самую дальнюю стоянку. Вот уже отключены двигатели. К лайнеру подтянулись  пограничники. Но подавать трап и реанимобили аэропорт не спешит.  Хотя всё и все уже наготове, ждут только представителей санэпидстанции. Ценное время бежит. Стоящий у открытых дверей французский доктор эмоционально объясняет собравшимся внизу властям:

«Une femme est tr;s mauvaise. Elle a des probl;mes cardiaques. Il faut la conduire ; l'h;pital pour r;animation. Je vous en prie».

Поняв на свой манер эту страстную речь, ему отвечают: «Нет, нет, выходить нельзя. Надо сначала провести фильтрацию и максимально возможную дезинфекцию. Ждем санитарную бригаду».

Как будто идет игра в испорченный телефон. И надежд на то, что аппарат начнет правильно передавать смысл сказанного, нет. Тем временем облаченные в скафандровые костюмы, как  покорители космоса, служители богини Гигеи наконец вступают в чрево самолета. У каждого из них в руках по чемоданчику с инструментами для забора проб воздуха, питания, биоматериала умерших.

Их удивлению не будет конца, когда они обнаружат, что умерших здесь нет, бациллы в салоне не плавают, вода и питание соответствуют всем стандартам качества, а из 60 объявленных смертельно больных найдется лишь одна женщина, которую уже спасти сможет лишь только один Господь Бог. Санитарные работники поспешно и постыдно ретируются, отдадут запоздалую команду перенести пассажирку в реанимобиль, и даже уже согласуют вопрос с клиникой сердечно-сосудистой хирургии. Но все это будет уже не нужно.

Эри Минэко тихо умрет, не приходя в сознание.  Умрет в чужой стране, в авиационном кресле рейса NA-416, среди непонятного шума, перемежающего с русскими бранными словами. Совсем не так, как она хотела. Ведь именно желание умереть на родине, вдыхая волшебный аромат вишневого сада «sakuranosono», подгоняло ее совершить этот безумный перелет через неделю после операции. Но она не успела. Японский бог смерти Эмма обхитрил ее на самом последнем этапе возвращения домой.

Лайнер снова поднялся в небо. На душе у Изао Сэтоши скребли кошки. Он чувствовал частицу свей вины, но вернуть все назад уже не мог. На борту оставались все те же 226 пассажиров. Одна из них –  Эри Минэко, находясь в глубоком коматозном сне, совершала свое последнее путешествие в царство Ёми-но куни .  Остальные 225 человек летели в Токио, и Изао Сэтоши по-прежнему был за них в ответе. До Нариты оставалось неполных два летных часа.

                *  *  *
На следующий день Елена начала свою офисную деятельность как обычно: с разбора деловых бумаг, отписанных ей начальником. Рассортировав их по степени срочности, Елена внимательно вчиталась в приказ об ее включении в комиссию по расследованию авиапроисшествия. Приказ показался ей странным, ведь никогда до этого такая миссия на ее долю не выпадала. Она не была ни инспектором по безопасности полетов, ни техническим экспертом, ни диспетчером УВД , ни даже метео-консультантом, которые в силу своих профессиональных знаний могли разбираться в причинах авиакатастроф и происшествий.  Елена решила, что это какая-то ошибка и направилась в производственно-диспетчерскую службу аэропорта, чтобы подробнее узнать об авиапроисшествии с рейсом NA-416, фигурировавшим в тексте приказа.
Но ошибки не было. Инцидент был классифицирован как лингвистический, и поэтому только комиссия, укомплектованная авиационным лингвистом-переводчиком, могла бесстрастно и квалифицировано разобраться в причинах происшествия, повлекших за собой смерть человека.

В течение нескольких часов Елена прослушивала записи переговоров пилота с «землей», которые фактически в тот тревожный момент заняли не более 40 минут – именно то время, когда самолет шел на снижение, заходил на круг, совершал посадку, руление и простой на стоянке. Перед Еленой пронеслось все отчаяние пилота, которое он вложил в свои фразы: тяжело больной пассажир… требуется машина скорой помощи…может умереть в самолете…уже умер…

Она перематывала запись снова и снова, слушала до звона в ушах короткие реплики действующих лиц, чтобы понять, какие были допущены языковые промахи пилотом и диспетчером. Поняла она и запоздалое ликование диспетчера, когда в самом конце переговорного процесса, уже после свершившегося факта смерти и всей затеянной кутерьмы с противочумными костюмами тот воскликнул: «I translated the word sick!»  Его радостный выкрик в эфир был сравним с легендарным возгласом Архимеда «Эврика!», открывшего, сидя в ванне, главный закон гидростатики. Но, в отличие от древнего грека, применившего свое открытие на практике, диспетчер УВД уже никак не мог изменить ситуацию и спасти человека.

Фатальная ошибка попала не только в радиоэфир, но и стала хрестоматийным примером языковой халатности в радиообмене. Игнорирование норм грамматики и неумение задавать альтернативные вопросы в соответствии с правилами классического английского стали для героев истории камнем преткновения. 
По итогам расследования инцидента Елена разработала целую серию уроков для авиадиспетчеров. Нашлось в ней место и для числительных, и для стандартного вопроса «how many passengers…», и для целого пласта лексических единиц, освещающих темы экстренных ситуаций на земле и в воздухе. Вскоре наша героиня и сама перешла работать преподавателем английского языка в учебный центр по подготовке авиаперсонала.

                * * *
Слова отца Елены  о том, что у каждого в жизни должен быть свой самолет, летящий к цели, превратились в быль. Она встретила СВОЙ лайнер, который перевернул все ее каноны о собственном месте в жизни, который заставил понять, что жизнь  - это очень хрупкая субстанция, способная угаснуть даже от неправильно сказанного слова. Лайнер, принесший отчаяние и смерть для одних, уроки грамматики и стилистики для других, производственные выговоры для третьих, для Елены стал символом перехода к новым знаниям и экспериментам. Настоящий вираж на взлетно-посадочной полосе!   


Рецензии
Вот чем обернулась для бедной больной пассажирки языковая неграмотность пилота. Английский язык нужно знать всесторонне. Печальный урок для всех.

С уважением,

Алла Минцис   18.09.2019 14:02     Заявить о нарушении
Алла, спасибо большое за отклик! Английский важен, конечно, но в том рейсе пассажирка была обречена, к сожалению. Ее бы ничего не спасло, ибо пилот - не господь Бог. А уроки - да, все действующие лица извлекли, я думаю.

Елена Коврова   20.09.2019 09:15   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.