Воскресшая, очерк в сокращении

  Анна Ильинична Моисеенкова должна была умереть. Но воскресла...
.
                ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ
       Красива Калужская земля. Здесь богатые хвойные леса, в которых много грибов. Тут есть реки, речушки. Климат мягче нашего. Урожаи собирают раньше, чем в Сибири. В деревне Младенск и родилась Аня Моисеенкова.
        Жизнь была как жизнь.  Родители-колхозники держали хозяйство, как и все в деревне.  Детей воспитывали трудом и заботой друг о друге. Ребята ухаживали за скотиной, огородом, носили на коромысле вёдра с колодезной водой. Дочки  пряли, вязали, вручную стирали бельё, отбивали его рубелем на доске и полоскали в реке. Девочки учились у матери сажать ржаные караваи в русскую печь. С вечера ребята чистили картошку, заливали водой и ставили большой чугун на припечек. Детворе хватало времени и на игры.
       Сёстры с братом собирали в лесу грибы. Их ошпаривали, укладывали в деревянные бочки, перетирая солью. Лесные ягоды приминали скалкой, определяли на капустные листы и сушили в печи. С этой вкуснятиной пекли пироги, заваривали ароматный чай. Огурцы, помидоры, капусту солили тоже в бочках. Заготовки хранили в погребе.
       Придёт время, когда грибные, огуречные, ягодные ароматы станут мучить Аню. Захочется съесть не только плоды морковки, турнепса, свёклы, но даже ботву. В многодневную жажду тяжёлым воспоминанием станет вкус холодной воды из деревенского колодца.
                ОККУПАЦИЯ
       Через день после того, как Ане исполнилось четырнадцать лет, началась Великая Отечественная война. В школу стало ходить опасно: фашисты начали бомбить райцентр.
       Во время оборонительной битвы под Москвой жители почти всей Калужской области испытали ужас фашистской оккупации. Жиздринский район на полтора года стал прифронтовой территорией. Затряслась земля и в Младенске.
       Фашисты установили "новый порядок", цель которого —  беспрекословное подчинение местного населения. У людей же  была одна обязанность — выполнение чудовищных и бесчеловечных приказов захватчиков под страхом смерти.
       В доме Моисеенковых  теперь жили оккупанты. Семья перебралась в землянку. Во дворе всё реже гоготали гуси, крякали утки, кудахтали куры, потом не стало и кормилицы-коровы. Фашистам нравилось всё, что росло на земле, в ту пору не знавшей химикатов.
       Прошла мобилизация на фронт. В семье остался один мужчина —  восьмидесятилетний дедушка. Анна Ильинична вздыхает:
      — Таких  фашисты живьём кидали в огонь.  Расстреляли его.
       Конечно, ни старые люди, ни крохотные детки не представляли ценности для извергов. Им требовались трудоспособные, помогавшие завоевателям приближать "молниеносную" войну. Вот и ходили деревенские люди: дети, подростки, взрослые — на восстановление дороги. Она нужна была исполнителям плана Барбаросса для продвижения смертоносной техники к фронту. Ходила и Аня. На родной земле люди копали окопы для фашистов. Ослушание означало смерть. Работали под охраной автоматчиков и злющих откормленных собак.
       Фашистская агентура работала не только со взрослыми, но с детьми и подростками.  Но никто из Моисеенковых не поверил в сказки о сладкой и сытной жизни в Германии. Каждый селянин решал сам свою судьбу. Кто уходил в партизанский отряд, кто надеялся на рок.
       Война пришла не одна, а с "сопровождающими": эпидемиями, брюшным и сыпным тифом, дизентерией, чесоткой, педикулёзом. Голод, отсутствие лекарств, страх ускоряли смерть. Моисеенковых судьба уберегла — болезни обошли их.
       В такое страшное время деревенские, рискуя жизнью, совершали подвиги, за которые никто не получал наград. Анины земляки спасли и спрятали более шестидесяти раненых солдат и офицеров, оставшихся на поле боя у Младенска.
       После того, как фашисты разрушили райцентр, вспыхнул деревянный Младенск. На следующий день после пожара  фашисты согнали на пепелище жителей и начали производить "сортировку". Аню тоже "отобрали". Люди под дулом автоматов и в сопровождении собак  покинули сгоревшую малую родину и отправились в неизвестность. По дороге их подгоняли пинками, битьём, выстрелами.
       Людей пригнали в чистое поле. Голод, жажда, скученность, зловоние. Живые рядом с умирающими и отошедшими в мир иной, здоровые рядом с больными.  Если в первый день можно было найти чистую травинку,  потом поле было в крови, гное, испражнениях, вшах. Вот где Аня вспомнила о домашнем супе с хлебом, чистой колодезной воде.
       — Сколько вы там томились? — спрашиваю.
      — Да не помню. Много лет прошло, — ответила Анна Ильинична.
  Наступил день, когда обессиленным, но пока способным передвигаться вновь предстояла дорога. Сил на разговоры  не было. Тех, кто не мог идти, ждал печальный конец. Каждый надеялся на жизнь, в том числе и Аня.
       Пришли на Брянский железнодорожный вокзал. Там  стояли  вагоны для перевозки скота. Затолкали туда и Аню. В вагоне ни присесть, ни прилечь, разве что переступить с ноги на ногу да почесать кишащее вшами тело. Вырвали в полу доску и уже привычно принародно справляли естественную нужду. О еде и питье не мечтали.
                НЕВОЛЯ
       Железнодорожный состав остановился в лесном тупике. Нестройная колонна  подошла к воротам с надписью "Собибор". Это польский концлагерь,
       Фашистские концлагеря — символ горя, героизма узников и бесчеловечности извергов.  В них невольники в среднем оставались живыми девять месяцев.
       В "Собиборе" бараков много. В одних несчастные жили, в других работали и сохраняли вещи узников.  По дыму высокой трубы Ане стало ясно, что крематорий не бездействует.
       Путь до своего барака был страшен. Лагерь окружали четыре ряда проволоки. Самая крайняя и далёкая от бараков зона заминирована. Между третьим и вторым рядами колючки денно и нощно дежурили патрули. Бараки окружало первое заграждение — трёхметровое.
       Фашистам не нужны были инфекции и затраты на лечение.   Поэтому новому пополнению узников дали возможность вымыться.
      — Какое же счастье, когда холодная вода  полилась с наших  грязных, измождённых завшивленных тел! — вспоминает Анна Ильинична. —
 Чаще всего узников умерщвляли в день прибытия. А нам выдали металлические чашки и ложки. Значит, узники  нужны живыми! Еда —  жидкая баланда с остатками овощей. Ложки оказались не нужны. Как тут не вспомнить домашний суп с ржаным хлебом.
       За долгое время мытарств  в первую ночь Аня смогла вытянуть ноги  и уснуть. Ей достались верхние доски трёхъярусных нар. Подстилкой служила солома, истёртая людьми, которые когда-то здесь были, и которых уже нет. Какой же: долгой или короткой — станет жизнь новых обитателей барака?
       Люди ждали своей участи. И дождались. Узников выстроили, под лай собак и дула автоматов повели к тому месту, где из трубы шёл дым. Крематорий... Открыли ворота. Ужас охватил Аню: скоро смерть. Но как несправедливо. Каким бы тяжёлым ни был сегодняшний день, хочется встретить завтрашний, послезавтрашний и все другие.
       В концлагерях  узников уничтожали разными способами. Газовые камеры  здесь были рассчитаны на умерщвление восьмисот человек. В пристройке крематория было несколько танковых моторов. При их работе выделялся угарный газ. Он подавался по трубам в "баню". Наверху через стеклянное окошко "банщик" из узников наблюдал об ужасе. Аня слышала, что глаза людей выходили из орбит, тела приобретали неестественные положения и цвет, руки и ноги выгибались. Умиравшие кричали, стонали, но через пятнадцать минут погибали. Сигнал — пол раздвигался, трупы падали вниз. Там стояли вагонетки. Тела вывозили в глубокий ров. Трупы могли сжигать в печах. Тогда в ров увозили кости.
       Таким должен был стать конец жизни у Ани. Но вновь произошло чудо. Торопясь, подошёл офицер и что-то приказал на пока не понятном Ане немецком языке. Колонну погнали назад.  Аня  поняла: воскресла.
       Люди жили в страхе.  Когда теперь стоять у ворот крематория? Ведь почему-то полосатую одежду, лагерную обувь не дали, тратиться на этот поток прибывших узников не хотели.
       На следующий день Аня опять оказалась в большой колонне. Оказалось, погнали на железнодорожный вокзал. И вновь вагоны для перевозки скота, уже знакомые бесчеловечные условия. Что впереди?
       Впереди была Германия, концентрационный лагерь Дахау. Если  прибывших  сразу не ставили на учёт, то их ждала смерть в тот же день. Скольких родных и близких до сих пор не могут найти внуки и правнуки... Не в концентрационных ли лагерях в последний раз стучали их сердца... Не там ли без вести пропавшие последний раз вспомнили детей, жён, мужей, родителей, любимых...
 Если прибывших фиксировали, то их ждала недолгая жизнь. Значит, такова участь новеньких, в том числе  —  Ани. Говорили, что здесь медицинские опыты без обезболивания,  изощрённые истязания на спецстанках и пытки заканчивались мучительной долгой или короткой смертью.  В Дахау здоровых и безвинных наказывали и "перевоспитывали" для того, чтобы предотвратить волнения и выступления узников. Аня со страхом смотрела, как качались тела повешенных. Казни производились планомерно, по спискам. Всё служило в Дахау тому, чтобы у людей различных национальностей притупились чувства, чтобы узники потеряли человеческий облик, чтобы в условиях голода организм съедал  себя.
       Только в бараке вдруг стали  замечать, что баланда стала гуще. По-прежнему, чтобы её выпить, требовалось подождать, когда кто-то передаст освободившуюся консервную банку. Сколько в неё входит? Вот какая норма. Разгадка была в том, что в Дахау стали приезжать немцы для подбора людей на свои предприятия, поля, фермы и в прислуги. На этом "рынке рабов"  проверяли силу рук, надёжность ног  у тех, кто мог  бы справляться с работой.
       Выставили "на рынок" и Аню. Сердобольным оказался фермер: вёз их в поезде. Будущие работники ехали в тамбуре. На новом месте опять нары. Спали работники на мешках с соломой. Более двадцати человек трудилось на "бауэра". Тут и узнали работники о Великой Победе.
  Домой Аня ехала на поезде как самая обычная пассажирка.  Не всё  просто на родине  складывалось у тех, кто был узником и работником в Германии. Но то отдельная история...
                ***
       Конечно, Анна Ильинична вспоминает нелёгкую жизнь в оккупации и концлагерях.  Многое, конечно, стёрлось из памяти. Поклонимся ей, воскресшей  ради того, чтобы дать жизнь детям, шестерым внукам и восьмерым правнукам.  Анна Ильинична Моисеенкова у нас —  единственная бывшая узница в районе.