Юность мушкетеров Глава IV Новое знакомство

 
Глава IV

НОВОЕ ЗНАКОМСТВО

Его бросили в Грант;Шатле, и тяжёлая дверь, окованная железом, с грохотом захлопнулась за спиной шевалье де Шарона, словно отрезая его от прежней жизни. Он остался один на один с сырыми каменными стенами, помнившими стоны опальных дворян и дерзкие клятвы заговорщиков.

Де Шарон стряхнул пыль с кафтана — пусть он в тюрьме, но останется дворянином до последнего вздоха — и окинул взглядом камеру. Узкое окно с кованой решёткой пропускало лишь скудный луч света, который скользил по полу, выхватывая из полумрака пару охапок сена вместо постели, деревянный табурет и дубовый стол с пустой тарелкой, на которой виднелись остатки еды.

«Ну и дыра, — подумал он. — Даже карцер Сорбонны был куда милее».

Он тяжело опустился на ворох соломы и попытался собраться с мыслями. События этой безумной ночи и сумасшедшего утра нахлынули разом, закружившись в голове безумным калейдоскопом: полуночный побег из Сарбоны, кровавая драка с людьми кардинала на Новом мосту, фантастическая встреча с Бекингемом, новая погоня гвардейцев его преосвященства, потайной ход и, наконец, она — Лукреция…

Бургундец вытащил из;за пазухи её серебряную брошь. Металл по;прежнему хранил едва уловимый аромат милой девушки.

Но вдруг из коридора раздался топот шагов. Бургундец, мгновенно поняв, что это приближаются стражники и вот;вот начнут его обыскивать, не медля ни секунды, сунул брошь в рыхлое сено. Едва успел он это сделать, как дверь камеры с грохотом распахнулась, и на пороге возник начальник тюрьмы в сопровождении стражи. Войдя внутрь, он смерил де Шарона взглядом — так охотник осматривает попавшуюся в капкан дичь, прикидывая, стоит ли тратить на неё время.

— Я комендант Грант;Шатле, сударь, — представился он, не сводя глаз с бургундца.

— Я к вашим услугам, сударь, — проговорил тот, поднимаясь со своей лежанки и стараясь сохранить хладнокровие.

— Мы вынуждены вас обыскать, сударь… Приступайте, — бросил комендант, кивнув своим людям.

— Что ж, налетайте, голуби, — усмехнулся де Шарон, расправляя плечи. — Но должен вас предупредить, что мои карманы не наполнят ваши кошельки.

Стражники переглянулись и без лишних слов приступили к обыску. Движения их были отточены до автоматизма — видно было, что за годы службы они проделывали это сотни раз.

Первый стражник, коренастый мужчина с грубыми мозолистыми руками, начал с кафтана. Быстрыми, но аккуратными движениями он прошёлся по швам, ловко прощупал подкладку, провернул пальцы вдоль петель и пуговиц. Его пальцы скользили по ткани с такой точностью, будто искали не спрятанные вещи, а читали рельефную надпись на слепом языке. Де Шарон невольно залюбовался этой работой: ни одного лишнего движения, ни одной паузы — всё чётко, размеренно, как в хорошо отрепетированном танце.

Второй стражник, высокий и жилистый, тем временем занялся поясом и штанами. Он методично проверил каждый шов, вывернул карманы, провёл рукой вдоль внутренней стороны штанин. Его пальцы двигались с поразительной ловкостью — казалось, они сами знали, где может быть спрятано что;то ценное или запретное. Один раз стражник на мгновение замер у голенища сапог и, засунув руку, достал кошелёк, который тотчас оказался у него за пазухой.

Де Шарон не смог сдержать восхищённого вздоха:

— Да вы, господа, настоящие виртуозы! — скаламбурил он. — Какая сноровка! Ваши орлы, господин комендант, действуют куда искуснее тех молодцов, что обитают на улице Отбросов.

— Помолчите, сударь, — с явным раздражением произнёс тот. В его взгляде читалось глубокое недовольство тем обстоятельством, что его узник оказался почти что без средств.

Тем временем стражники закончили обыск.

Де Шарон, всё это время стоявший с ироничной улыбкой, скрестив руки на груди, бросил:

— Ну что, господа, убедились? Мои карманы так же бесплодны, как и ваши поиски.

Первый стражник, коренастый и хмурый, раздражённо отряхнул руки:

— Ничего путного, месье.

— Сам вижу… Пошли!

С этими словами комендант ещё раз посмотрел на де Шарона и отправился вслед за уходящими стражниками. Дверь камеры с лязгом захлопнулась, и тяжёлый засов со скрежетом встал на место, погружая камеру в почти полную темноту.

Оставшись в полном уединении, шевалье с облегчением выдохнул и беззвучно приблизился к лежанке. Бережно раздвинув колючие витки прелого сена, он, к величайшей радости своей, убедился, что заветная жемчужная брошь Лукреции всё ещё на месте.

Крепко сжимая драгоценный металл в ладони, словно бесценную святую реликвию, юноша безвольно рухнул на это жесткое, но ставшее для него спасительным ложе из соломы. Измученный калейдоскопом пережитых опасностей, де Шарон мгновенно поддался власти глубокого, безмятежного сна, который тотчас отразился легкой, счастливой улыбкой на его молодых устах. В своих грезах он уже не видел ни сырых стен Гран-Шатле, ни гвардейцев кардинала — там, в залитых солнцем садах, его ждала прекрасная Лукреция...

Пробуждение настигло его внезапным, резким металлическим скрежетом, разорвавшим звенящую тишину каземата, и ослепительным лучом потайного фонаря, безжалостно пронзившим его заспанное лицо. Инстинктивно прикрыв глаза ладонью от нестерпимого света, де Шарон огляделся, силясь осмыслить происходящее. За узким окном-бойницей уже безраздельно властвовала непроглядная мартовская тьма, столь уютная и желанная для беглецов. А левая рука шевалье под ворохом соломы всё ещё крепко, ревниво сжимала дорогой сердцу дар Лукреции.

Тем временем в камеру вошли трое мужчин — но не стражники. На них были длинные, тяжёлые судейские мантии, подбитые чёрным бархатом и обшитые по краям серебряной тесьмой. Впереди шёл седовласый человек с пергаментом в руках — судя по всему, главный судья: его суровое лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами выдавало человека, привыкшего вершить судьбы. Двое других, помоложе, встали по бокам от входа, скрестив руки на груди; их мантии слегка колыхались от сквозняка, пробиравшегося сквозь щели в каменных стенах.

— Шевалье де Шарон, — торжественно объявил судья, развернув пергамент. — Именем короля и согласно уложению суда Шатле, по делу об учиненном вами бесчинстве и оскорблении господина графа де Рошне, вы приговариваетесь к уплате штрафа в размере двухсот экю.

Де Шарон даже не сменил позы. С самым беззаботным видом он взял в зубы соломинку и, дослушав приговор, резко выплюнул ее на пол.

— Вот еще! — фыркнул он. — Стану я платить за какого-то напыщенного фата!

— Однако вам придется это сделать, — грозно произнес судейский чиновник. — В противном случае мы будем вынуждены удерживать вас под стражей до тех пор, пока казна не получит свое.

— Но у меня нет и половины этой суммы, — переступив через гордость, признался де Шарон.

— Нас это не касается, — отрезал судья. — Ваше дело уже рассмотрено, и решение принято. Штраф подлежит уплате в полном объёме. И пока вы этого не сделаете, то будете оставаться здесь.

После этих непреклонных слов суровый служитель Фемиды сухо кивнул головой, развернулся на каблуках и направился к выходу, унося с собой свет фонаря.

Вслед за их уходом де Шарон, тяжело вздохнув, разжал кулак. На ладони всё ещё бережно покоилась брошь, правда теперь он не мог ее видеть. Ещё немного подержав ее в руках  бургундец спрятал его обратно в стог сена. Он хотел было вновь постараться заснуть, как вдруг в двери опять раздался скрежет.

«Как! Ещё гости?» — с глухим раздражением подумал де Шарон, приподнимаясь на локте.

Между тем дверь снова открылась, и на пороге появился тюремщик, принёсший целый котелок с какой;то похлёбкой. Поставив его на деревянный стол, он достал половник и налил что;то невзрачное в не слишком чистую посуду.

— Что это ты принёс, любезный? — с явным сомнением в голосе спросил де Шарон, разглядывая подозрительное блюдо.

— Гороховый суп, сударь, — ответил тюремщик.

— Гороховый суп? — переспросил бургундец, подойдя ближе, дабы лучше рассмотреть это сомнительное варево. — И вы полагаете, его можно есть?

— Вполне.

Де Шарон брезгливо зачерпнул ложкой зеленовато;жёлтую жижу, поднёс её ко рту и тут же, поморщившись, выплюнул обратно, мысленно готовый поклясться Евангелием, что никогда больше не притронется к столь омерзительной отраве. Однако же, спустя всего четыре дня, когда пустой желудок не просто ныл, а требовал пищи, бургундец пришёл к неутешительному выводу: дать клятву куда проще, чем её сдержать. А ещё через несколько дней он уже уплетал этот суп за обе щеки, с трудом веря, что когда;либо ел нечто более вкусное.

Так прошел месяц, тянувшийся для шевалье де Шарона бесконечно долго, словно вязкая смола, сковывающая время. Дни сливались в монотонную череду: скудный завтрак из того самого горохового супа; редкие прогулки во внутреннем дворе тюрьмы; долгие часы размышлений, когда он перебирал в памяти события, приведшие его сюда, и гадал, что стало с Лукрецией.

Он научился находить маленькие радости в обыденном: ловить луч солнца, пробившийся сквозь решётку окна; слушать, как перекликаются во дворе голуби; считать капли воды, стекающие с потолка после дождя. Брошь Лукреции стала его талисманом — он доставал её по вечерам, проводил пальцем по узору, вдыхал едва уловимый аромат и на мгновение переносился в те дни, когда свобода ещё была частью его жизни.

Постепенно де Шарон смирился с положением, хотя гордость всё ещё бунтовала против несправедливости приговора. Он пытался вести счёт дням, делая зарубки на столешнице, но вскоре бросил это занятие — слишком тягостно было осознавать, как медленно течёт время.


Но однажды утром всё изменилось.

В тот час де Шарон лежал в на ворохе сена и со скучающим видом разглядывал потрескавшуюся стену. Вдруг он услышал знакомый скрежет ключа в замке. Думая, что это стражник принес, как обычно, тюремную бурду, юноша рассеянно повернул голову. На пороге действительно стоял тюремщик. Лицо его, как и прежде, оставалось бесстрастным, а в глазах читалась лишь смертельная усталость от многолетней службы в этих мрачных стенах. Но слова его заставили шевалье встрепенуться:

— Пожалуйте, — грубо и неожиданно произнес он, отступая в сторону.

Де Шарон замер в изумлении.

— Что значит «пожалуйте»? — звонко переспросил он, торопливо поднимаясь на ноги. — Куда?

— Извольте следовать за мной, — повторил тюремщик, не меняя тона. — Вас освобождают.

Шевалье почувствовал, как земля уходит из-под ног. Освобождают? После долгого месяца заточения, после вынесенного приговора, после того, как он уже смирился с мыслью о пожизненном заключении?

— Освобождают? — выдавил он, сжимая кулаки. — Прямо сейчас?

— Да, — буркнул тюремщик. — Так что не задерживайте.

Де Шарон бросил последний взгляд на камеру — на ворох сена, где всё ещё лежала брошь Лукреции, на деревянный табурет, на дубовый стол с остатками вчерашнего супа. Всё это вдруг показалось ему чужим, словно он смотрел на декорации после окончания спектакля.

— Дайте мне минуту, — попросил он.

Тюремщик нетерпеливо переступил с ноги на ногу, но кивнул.

Шевалье быстро подошёл к охапке, бережно извлёк брошь и спрятал её за пазуху. Затем выпрямился, расправил плечи и шагнул к двери.

— Я готов, — произнёс он твёрдо.

Тюремщик молча кивнул и двинулся по коридору. Де Шарон последовал за ним, стараясь унять дрожь в руках и не выдать охватившего его волнения. Свет в конце туннеля, который он уже не надеялся увидеть, становился всё ярче, а воздух — свежее. Свобода, такая далёкая и почти забытая, наконец протягивала ему руку. Но тут шевалье озарило:
 
— Но, позвольте, — проговорил он, — ежели меня выпускают, стало быть за меня заплатили все деньги?
 
 — Стало быть заплатили, — повторил с неохотой тюремщик.
 
— А вы не подскажите кто это сделал?
 
— Какой-то аббат.
 
— Аббат… — с удивлением повторил де Шарон, силясь, припомнить кто бы это мог быть.
 
«Неужто дядюшка?» — подумал он.
 
Между тем он миновал высокие стены темницы, и, не прощаясь с мрачным стражем, спустился к реке, где его уже ждала неведомая участь.

В тот миг, когда де Шарон опускался по ступеням на залитую солнцем улицу, навстречу ему, словно нежданное предзнаменование, сломя голову бросился слуга в грубой холщовой рубахе и широкополой фетровой шляпе.
 
— Господин де Шарон! Я так счастлив, так счастлив!
 
— Ах, это ты? — проговорил де Шарон, в котором уже закипала ярость. — Пошел вон! Ну!
 
— Господин де Шарон, — взмолился Глюм, — помилуйте!
 
— Убирайся, говорю! — еще громче сказал молодой человек и топнул ногой. —  И больше не попадайся мне на глаза.
 
— Но, господин де Шарон! — не унимался слуга. — Ах, господин де Шарон!…
 
— Иди, иди, Иуда!  Мне не нужны предатели.

Де Шарон сделал шаг в сторону, намереваясь обойти назойливого слугу, но тот ловко перегородил ему путь, чуть ли не падая на колени.

— Господин де Шарон, умоляю, выслушайте меня! — пролепетал Глюм, хватая шевалье за край кафтана. — Я не предатель, клянусь святыми угодниками! Всё не так, как вы думаете!

Шевалье брезгливо отдёрнул ткань, но остановился.

Глюм продолжал:
 
— Я ждал вас целый месяц.  Мне сказали, что вас не выпустят, пока вы не оплатите штраф...
 
— Хочешь сказать, что это сделал, ты? —  с недоверием перебил его бургундец.
 
— Нет, нет, не я,  — поспешил возразить Глюм, — а  вот!

Он указал на стоящего неподалеку от них иезуита с красивым лицом и благородной осанкой.
 
Тот тут же улыбнулся, слегка поклонился и приблизился к ним.
 
— Доброе утро, г-н   де Шарон. Весьма рад, что вас уже освободили.
 
— Как я понимаю, своим освобождением я обязан дяде? — холодно осведомился бургундец.
 
— Дяде? — удивился иезуит. — Какому дяде?
 
— Моему дяде, аббату Дюбуа.
 
— Как! Вы племянник епископа Дюбуа, которого он ищет и о котором скорбит  целый месяц.
 
— Так стало быть вы не по его поручению явились?
 
— Если я явился по чьему-то поручению, то это, несомненно, было повеление Господне. Я ведь мог свернуть на другую улицу и не увидеть вашего слугу, плачущего здесь. Подойдя к нему, я расспросил о причине его слез. Он сказал, что вас посадили в тюрьму и держат там второй месяц. Узнав причину вашего задержания, я внес необходимую сумму, и вот вы здесь. Право, я даже и предположить не мог, что оказал услугу столь уважаемому человеку.
 
— Надеюсь вы ничего не расскажете моему дядюшке?
 
— Отчего же? — мягко улыбнулся иезуит. — Напротив, я непременно напишу ему. Ваш дядя — достойный человек, и он будет счастлив узнать, что вы живы и находитесь в здравии.

Де Шарон стиснул зубы, пытаясь унять вспышку раздражения. Мысль о том, что дядя узнает о его позоре, жгла изнутри — он слишком хорошо знал, каким торжествующим станет взгляд аббата Дюбуа. Тот, кто с детства твердил ему о благочестии и послушании, теперь получит лишний повод для нравоучений.

— Вы… весьма добры, — процедил де Шарон, стараясь сохранить остатки достоинства. — Но, быть может, не стоит тревожить моего дядю столь незначительными новостями?

Иезуит мягко улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что;то неуловимо твёрдое — словно за внешней кротостью скрывалась железная воля.

— Мой долг — нести добрые вести, — произнёс он. — А весть о том, что племянник столь уважаемого человека жив и здоров, несомненно, добрая. К тому же, разве не лучше, чтобы он узнал правду от меня, а не из искажённых слухов, которые, увы, имеют свойство разрастаться, как плесень в сырости?

Де Шарон невольно сжал кулаки. Он понимал, что спорить бесполезно: иезуит уже принял решение. Оставалось лишь смириться — по крайней мере, внешне.

— Что ж, — буркнул он, — пусть будет так. Примите мою благодарность, аббат... — Тут де Шарон запнулся, только сейчас осознав, что не знает имени своего благодетеля.

— Отец Реми шевалье де Рамис к вашим услугам, — с лёгким поклоном представился иезуит.
 
— Шевалье де Рамис, — повторил де Шарон, словно пробуя имя на вкус. — Я в неоплатном долгу перед вами, шевалье. И я намерен возвратить его, как только у меня появится возможность.
 
— О, не стоит, — мягко улыбнулся священник. — Достаточно того, что вы обретёте свободу и начнёте новую жизнь. Но если уж вы так настаиваете, то прошу вас об одном: постарайтесь впредь избегать столкновений с законом. Это пойдёт на пользу и вам, и окружающим.
 
Шевалье усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней горечи.
 
— Постараюсь, де Рамис. Вы позвольте мне вас так называть?

— Как вам будет угодно, сударь, — кивнул иезуит, и взор его, затуманенный глубокой задумчивостью, опустился. — Ваш слуга обмолвился, что вы держите путь к господину де Монтале. Быть может, вы из его роты?

— Увы, нет, — ответил де Шарон, шагая рядом. — Но именно с этой целью я и иду к нему.

Монах его остановил:
 
— Вы хотите отправиться в  таком виде к капитану королевских мушкетеров?!

Де Шарон окинул себя критическим взглядом. Месяц в сырой камере сделал свое дело: почти новый кафтан, купленный у старьевщика, теперь был изорван в нескольких местах и покрыт пятнами, штаны протерлись на коленях, а сапоги густо облепила грязь и пыль Гран-Шатле. Юноша невольно усмехнулся собственной наивности.

— Вы правы, — признал он с лёгким поклоном. — В таком виде меня не то что в мушкетёры — в лакеи не возьмут.
 
— В таком случае, — мягко произнёс де Рамис, — В таком случае вы  поедете со мной и  я вам дам все, что вам нужно…

— Нет, шевалье, ни за что, — возразил бургундец с твёрдостью в голосе. — Умоляю вас, не настаивайте. Я уже в неоплатном долгу перед вами. Кроме того, я следую правилу никогда не принимать даров, если они исходят не от коронованных особ.

— Боюсь у вас нет выбора. Не хотите же вы в самом деле предстать перед г-ном де Монтале  в истлевающей  рубашке и разорванных штанах?
 
В очередной раз осмотрел свой обветшалый костюм де Шарон и вновь пришел к неутешительному выводу.
 
— Послушайте, сударь, — тем временем продолжал аббат, — если вы и впрямь такой гордец, то возьмите у меня все это в долг.
 
— Но  этот долг будет слишком велик для меня.
 
— Я не спешу. Когда вы сделаете карьеру военного и у вас появятся большие деньги, то тогда может быть   вы вспомните о бедном служителе Божьем и заплатите те крохи, с коими тот с вами поделился.
 
Де Шарон улыбнулся.
 
— Вы возвращаете мне надежду, де Рамис.
 
— Так что, согласны?
 
— Согласен.
 
— Превосходно! Но прежде, чем мы продолжим, я бы предложил немного подкрепиться.

В этот момент де Шарон ощутил, как голод, который он сдерживал днями в заточении, вдруг навалился с новой, ошеломляющей силой. Он невольно сглотнул, в воображении уже рисуя ароматную, горячую еду.

— С превеликим удовольствием, де Рамис. Признаться, я уж почти забыл, каково это — вкушать нечто иное, нежели этот нескончаемый гороховый суп.
 
Иезуит мягко улыбнулся, жестом пригласив сесть в его карету, и Де Шарон с некоторой опаской, но и с нескрываемой радостью, почти что сразу согласился.

Тем временем Глюм, всё ещё стоявший в стороне, робко двинулся следом.
 
— А этот человек? — спросил де Рамис, заметив слугу. — Он с вами?
 
Де Шарон обернулся, окинул Глюма долгим взглядом. В глазах бургундца мелькнуло что-то сложное: смесь раздражения, недоверия и — едва уловимо — жалости.
 
— Да, — наконец произнёс он. — Пока что со мной. Но предупреждаю, шевалье: он труслив, как заяц, и вороват, как сорока.
 
— Все мы не без греха, — спокойно отозвался де Рамис. — Пусть садится с кучером.
 
Глюм, услышав это, просиял и поспешно взобрался на козлы рядом с возницей. Де Шарон и аббат устроились внутри кареты. Дверца захлопнулась, колеса заскрипели, и экипаж плавно покатился по мощеной улице, унося их прочь от мрачных стен Гран-Шателе.

По дороге отец Реми стал разъяснять бургундцу его дальнейшие действия, необходимые для достижения заветной цели:

— Сейчас мы едем ко мне в гостиницу, где я остановился во время своего небольшого путешествия. Там вы приведете себя в порядок, а заодно получите одежду, немного денег и добрую лошадь…

— Это сколько же я вам уже должен? — с тревогой вопросил бургундец.

— Об этом после. Теперь послушайте, что требуется от вас. Как только получите всё, о чем я сказал, вы отправитесь на улицу Фоссе Сен-Жермен . Там находится трактир, где любят проводить время королевские мушкетеры и гвардейцы кардинала. Ровно в шесть часов вечера вы найдете там рослого мушкетера, который будет сидеть у окна и с аппетитом уплетать баранью ногу. Этого господина зовут Жак де Бово-дю-Риво де Шастелль д’Аваллон. Обратитесь к нему, и аудиенция у господина де Монтале у вас в кармане.
 
 Тем временем карета плавно остановилась у небольшой, но опрятной гостиницы с выцветшей вывеской «Золотой лев». Де Рамис первым вышел из экипажа и жестом пригласил спутника следовать за собой. Глюм, всё еще сияющий от радости, спрыгнул с козел и робко двинулся следом.

В просторном зале гостиницы было немноголюдно: пара горожан у камина, державших на коленях развеселых девиц, да двое подвыпивших гвардейцев у стойки. Хозяин, тучный мужчина с пышными усами, увидев аббата, расплылся в подобострастной улыбке и поспешил навстречу:

— О! Отец Реми! Могу ли я быть чем-нибудь полезен?

— Можете, мэтр Лио, — ответил иезуит. — Помогите моему другу прийти в божеский вид. Также, пожалуйста, накройте в моей комнате обед на двоих. И если вас не затруднит, позовите цирюльника и позаботьтесь о пропитании для слуги.

— Всё будет исполнено, ваше преподобие! — поклонился хозяин и хлопнул в ладоши, подзывая слуг.

Де Шарона проводили в небольшую, но уютную комнату на втором этаже. Пока он смывал с себя грязь и пыль месячного заключения, слуги успели накрыть стол в соседнем кабинете: на серебряных блюдах дымилось сочное жаркое из вальдшнепов, благоухала свежая бриошь, а в хрустальных бокалах искрилось старое бургундское вино.

Когда де Шарон, облаченный в новое платье, которое по повелению аббата доставил мэтр Лио, вошел в кабинет, он замер на пороге. В Гран-Шатле он привык к зеленовато-желтой жиже вместо супа, к черствому хлебу, крошившемуся в пальцах, и к воде с привкусом ржавчины. А здесь его ждало настоящее пиршество.

— Прошу, месье, — мягко подтолкнул его де Рамис. — Не стесняйтесь.

Де Шарон сделал шаг вперед, затем еще один. Он опустился на стул, но не сразу взялся за приборы — сначала просто вдохнул ароматы, позволив им пробудить забытые ощущения свободы. Затем, не выдержав, схватил бриошь, откусил сразу половину и зажмурился от удовольствия: тесто, как и полагалось, было мягким, воздушным, с хрустящей золотистой корочкой.

Не дожидаясь повторного приглашения, он наложил себе щедрую порцию жаркого, полил его густым соусом и принялся есть — жадно, почти как дикарь, едва успевая прожевывать. Напитанное травами мясо таяло во рту, раскрывая букет вкусов: вержус, тимьян, розмарин, можжевельник… Юноша запивал его терпким бургундским, не замечая, как капли вина стекают по подбородку.

Глюм, стоявший неподалеку у дверей, смотрел на хозяина с тревогой и восхищением одновременно.

— Будьте осторожны, сударь, — робко заметил он, — а то лопнете…

Тут де Шарон точно пришел в себя. Замерев с вилкой в руке, он сначала посмотрел на гору пустых костей в тарелке, затем на обеспокоенного слугу, на улыбающегося де Рамиса и впервые за долгие недели искренне, раскатисто рассмеялся.

— Ты прав, Глюм, — произнес он, откладывая приборы и вытирая лицо салфеткой. — Надо умерить пыл... И вы простите мою несдержанность, шевалье. Просто… всё это так невероятно вкусно!

— Не стоит извиняться, — мягко ответил аббат. — Я прекрасно вас понимаю.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и на пороге появился цирюльник — невысокий юркий человек с хитрыми глазами и тонкими пальцами. В одной руке он держал кожаный футляр с инструментами, в другой — чистое полотенце, перекинутое через локоть.

— А вот, и  мэтр Диеп! — обрадовался монах. — Очень кстати.

— Всегда к услугам, святой отец, — поклонился цирюльник,. — Изволите  подстричься или побриться?

— Нам нужно и то и другое, мэтр Диеп, — Де Рамис указал на смущенного бургундца.

— Отлично, отлично, — проговорил цирюльник и, ловко проскользнув в комнату, поставил футляр на свободный край стола.

Де Шарон невольно замер, забыв о еде. Он вдруг остро осознал, насколько запущен его вид: небритая щетина, спутанные волосы, следы грязи на лице, сохранившиеся несмотря на умывание.

— Сударь, — обратился к нему цирюльник, раскладывая на салфетке бритву, ножницы и гребень, — позвольте привести вас в достойный вид.

— Да, пожалуй, — смущённо согласился де Шарон, откладывая вилку. — Признаться, я уже и забыл, каково это…

Цирюльник ловко накинул на плечи шевалье накидку, закрепил её у горла и принялся за работу, которая заняла не более часа. Когда же он поднёс небольшое зеркало в серебряной оправе, де Шарон взглянул в своё отражение и невольно ахнул: из зеркала на него смотрел тот самый шевалье де Шарон, которого он почти забыл. Чистое, гладко выбритое лицо, безупречно уложенные волосы и слегка подкрученные усы придавали взгляду особую, почти утраченную решимость.

— Благодарю вас, мэтр, — искренне произнёс де Шарон, чувствуя, как к нему возвращается жизнь. — Вы сотворили настоящее чудо!

— О, сударь, — склонил голову цирюльник, — чудо сотворил Господь, а я лишь помог ему проступить наружу.

Получив от аббата заслуженную оплату, он удалился. Вслед за чем добродушный монах обеспечил юношу одеждой, шпагой, лошадью  и 70 экю в придачу. За проявленную заботу де Шарон был безгранично признателен своему новому другу, обещая вернуть ему долг, как только он получит деньги.

— Только скажите мне ради Бога, как я могу вас найти? — с беспокойством спросил он.

— Я из аббатства Амби, — сообщил де Рамис, —  что находится в Нижней Нормандии.

— Как! — воскликнул бургундец. — Так, стало быть, вы прибыли из Нормандии? Тем удивительнее наша встреча!

— Да, — неспешно подтвердил аббат, вновь погружаясь в свои мысли. — Я приехал, дабы навестить кузенов: Жака д’Аваллона…

— Как! — прервал его де Шарон. — Того самого, с которым мне вскоре предстоит увидеться?

— Совершенно верно, и с Жаном Лафонтеном которого также скорее всего повстречаете. Они оба служат в роте де Монтале. И если вам удастся их расположить к себе,  то успех у вас в кармане.

— Благодарю вас, де Рамис. Я  в неоплатном долгу перед вами.

— Полно, сударь, полно, — мягко отозвался иезуит. — Я исполнил лишь то, что велит мне сан и христианское милосердие.

На том и порешив, де Шарон, облаченный в новый кафтан из тонкого сукна и с доброй шпагой на боку, тепло попрощался с любезным аббатом. Вскочив в седло, он направил коня на поиск нужной улицы. Шевалье ехал не торопясь, чтобы Глюм, суетливо семенивший позади, не отставал. Новоиспеченный слуга то и дело поправлял на ходу широкополую шляпу и бросал преисполненные искреннего восхищения взгляды на своего преобразившегося хозяина.



 Продолжение: http://proza.ru/2019/12/26/197