Юность мушкетеров Глава IV Новое знакомство

 
Глава IV

НОВОЕ ЗНАКОМСТВО

Его бросили в Грант;Шатле, и тяжёлая дверь, окованная железом, с грохотом захлопнулась за спиной шевалье де Шарона, словно отрезая его от прежней жизни. Он остался один на один с сырыми каменными стенами, помнившими стоны опальных дворян и дерзкие клятвы заговорщиков.

Де Шарон стряхнул пыль с кофтана — пусть он в тюрьме, но останется дворянином до последнего вздоха — и окинул взглядом камеру. Узкое окно с кованой решёткой пропускало лишь скудный луч света, который скользил по полу, выхватывая из полумрака стог сена вместо постели, деревянный табурет и дубовый стол с пустой тарелкой, на которой виднелись остатки еды.
 
« Ну и дыра, — подумал он. — Даже карцер Сорбонны был куда мелее».
 
Он тяжело опустился на копну и попытался собраться с мыслями. События последних дней нахлынули разом: побег из Сорбонны, драка с людьми кардинала, встреча с Бекингемом, новая встреча с гвардейцами его преосвященства и, наконец, она – Лукреция… »
 
Бургундец вытащил из-за пазухи ее серебряную брошь. Металл по-прежнему хранил едва уловимый  аромат милой девушки.
 
Но вдруг из коридора раздался топот шагов. Бургундец, мгновенно поняв, что это приближаются стражники и вот-вот начнут его обыскивать, не медля ни секунды, сунул брошь в рыхлое сено. Едва успел он это сделать, как дверь камеры с грохотом распахнулась, и на пороге возник начальник тюрьмы в сопровождении стражи.  Войдя внутрь, он смерил де Шарона взглядом, — так охотник осматривает попавшуюся в капкан дичь, прикидывая, стоит ли тратить на неё время.
 
— Я комендант Грант-Шатле, сударь, — представился он, не сводя глаз с бургундца.

— Я к вашим услугам, сударь, — проговорил тот, поднимаясь с копны и стараясь сохранить хладнокровие.

— Мы вынуждены вас обыскать, сударь… Приступайте, — бросил комендант, кивнув своим людям.

— Что ж, налетайте, голуби, — усмехнулся де Шарон, расправляя плечи. — Но должен вас предупредить, что мои карманы не наполнят ваши кошельки.

Стражники переглянулись и без лишних слов приступили к обыску. Движения их были отточены до автоматизма — видно было, что за годы службы они проделывали это сотни раз.

Первый стражник, коренастый мужчина с грубыми мозолистыми руками, начал с камзола. Быстрыми, но аккуратными движениями он прошёлся по швам, ловко прощупал подкладку, провернул пальцы вдоль петель и пуговиц. Его пальцы скользили по бархату с такой точностью, будто искали не спрятанные вещи, а читали рельефную надпись на слепом языке. Де Шарон невольно залюбовался этой работой: ни одного лишнего движения, ни одной паузы — всё чётко, размеренно, как в хорошо отрепетированном танце.

Второй стражник, высокий и жилистый, тем временем занялся поясом и штанами. Он методично проверил каждый шов, вывернул карманы, провёл рукой вдоль внутренней стороны штанин. Его пальцы двигались с поразительной ловкостью — казалось, они сами знали, где может быть спрятано что-то ценное или запретное. Один раз стражник на мгновение замер у голенища сапог и засунув руку, достал кошелек, который тотчас оказался у него за пазухой.

Де Шарон не смог сдержать восхищённого вздоха:

— Да вы, господа, настоящие виртуозы! — скаламбурил он. — Какая сноровка!  Ваши орлы, господин комендант, действуют куда искуснее тех молодцов, что обитают на улице Отбросов.

— Помолчите, сударь, — с явным раздражением произнес тот. В его взгляде читалось глубокое недовольство тем обстоятельством, что его узник оказался почти что без средств.

Тем временем стражники закончили обыск.

Де Шарон, всё это время стоявший с ироничной улыбкой, скрестив руки на груди, бросил:

— Ну что, господа, убедились? Мои карманы так же бесплодны как и ваши поиски.

Первый стражник, коренастый и хмурый, раздражённо отряхнул руки:

— Ничего путного, месье.

— Сам вижу… Пошли!

С этими словами комендант еще раз посмотрел на де Шарона и отправился в след за уходящими стражниками. Дверь камеры с лязгом захлопнулась, и тяжелый засов со скрежетом встал на место, погружая камеру в почти полную темноту.
 
Оставшись в полном уединении, шевалье с облегчением выдохнул и беззвучно приблизился к стогу. Бережно раздвинув витки сена, он к радости своей убедился, что заветная брошь всё ещё на месте. Сжимая её в ладони, словно бесценную реликвию, он безвольно рухнул на мягкое лоно копны и тут же поддался власти глубокого, безмятежного сна, отразившегося лёгкой улыбкой на его устах.

Пробуждение настигло его внезапным, новым скрежетом, разорвавшим звенящую тишину, и ослепительным лучом фонаря, пронзившим его лицо. Инстинктивно прикрыв глаза от нестерпимого света, де Шарон огляделся, пытаясь осмыслить происходящее. За окном уже безраздельно властвовала непроглядная, бархатная тьма, столь уютная и столь желанная. А рука всё ещё крепко сжимала, словно последнее прибежище, дорогой сердцу дар. 

Тем временем в камеру вошли трое мужчин — но не стражники. На них были длинные, тяжёлые судейские мантии, подбитые чёрным бархатом и обшитые по краям серебряной тесьмой. Впереди шёл седовласый человек с пергаментом в руках — судя по всему, главный судья: его суровое лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами выдавало человека, привыкшего вершить судьбы. Двое других, помоложе, встали по бокам от входа, скрестив руки на груди; их мантии слегка колыхались от сквозняка, пробиравшегося сквозь щели в каменных стенах.
 
— Шевалье де Шарон, — торжественно объявил главный судья, развернув пергамент, — по итогам рассмотрения дела об оскорблении господина Рошне суд постановил: обязать вас к уплате штрафа в размере двухсот экю.
 
Де Шарон, до того сидевший на стоге сена с нарочито безразличным видом, резко выпрямился. Его глаза сверкнули, а губы сжались в тонкую линию. Он тоже скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на судей.
 
— Вот ещё! — воскликнул он звонким голосом, в котором звучали и гнев, и насмешка. — Буду я ещё из-за какого-то напыщенного фата платить такие деньги!

— Однако вам придется заплатить их, — грозно произнес судья.  — если, конечно, не хотите нарваться на большие неприятности.

  — Но у меня нет и половины этой суммы, — с трудом подавив в себе гордость, признался де Шарон.

 —Нас это не касается,— отрезал судья, — Ваше дело уже рассмотрено, и решение принято. Штраф подлежит уплате в полном объеме. И пока вы этого не сделаете, то будете оставаться здесь.

После этих слов служитель Фимиды кивнул головой, развернулся и направился к двери.
 
В след за их уходом, де Шарон, тяжело вздохнув и разжал кулак. На длане все еще бережно покоилась брошь. Еще немного полюбовавшись дивным даром, бургундец  спрятал его обратно в стог сена. Он хотел было вновь постараться заснуть, как вдруг в двери опять раздался скрежет.

 «Как! Еще гости?» — с глухим раздражением подумал де Шарон, приподнимаясь на локте.

Между тем дверь снова открылась, и на пороге появился тюремщик, принесший целый котелок с каким-то яством. Поставив его на деревянный стол, он достал половник и налил что-то невзрачное в не слишком чистую посуду.
 
— Что это ты принес, любезный? — с явным сомнением в голосе спросил де Шарон, разглядывая подозрительное блюдо.
 
— Гороховый суп, сударь, — ответил тюремщик.
 
— Гороховый суп? — переспросил бургундец, подойдя ближе, дабы лучше рассмотреть это сомнительное варево. —  И вы полагаете, его можно есть?
 
— Вполне.
 
Де Шарон брезгливо зачерпнул ложкой зеленовато-желтую жижу, поднес ее ко рту и тут же, поморщившись, выплюнул обратно, мысленно готовый поклясться Евангелием, что никогда больше не притронется к столь омерзительной отраве. Однако же, спустя всего четыре дня, когда пустой желудок не просто ныл, а требовал пищи, бургундец пришел к неутешительному выводу: дать клятву куда проще, чем ее сдержать. А еще через несколько дней он уже уплетал этот суп за обе щеки, с трудом веря, что когда-либо ел нечто более вкусное.

Два месяца тянулись для шевалье де Шарона бесконечно долго, словно вязкая смола, сковывающая время. Дни сливались в монотонную череду: скудный завтрак из того самого горохового супа; редкие прогулки во внутреннем дворе тюрьмы; долгие часы размышлений, когда он перебирал в памяти события, приведшие его сюда, и гадал, что стало с Лукрецией.

Он научился находить маленькие радости в обыденном: ловить луч солнца, пробившийся сквозь решётку окна; слушать, как перекликаются во дворе голуби; считать капли воды, стекающие с потолка после дождя. Брошь Лукреции стала его талисманом — он доставал её по вечерам, проводил пальцем по узору, вдыхал едва уловимый аромат и на мгновение переносился в те дни, когда свобода ещё была частью его жизни.

Постепенно де Шарон смирился с положением, хотя гордость всё ещё бунтовала против несправедливости приговора. Он пытался вести счёт дням, делая зарубки на столешнице, но вскоре бросил это занятие — слишком тягостно было осознавать, как медленно течёт время.


Но однажды утром всё изменилось.

В тот час де Шарон  как обычно лежал в стогу сена и скучающим видом разглядывал потрескавшуюся стену. Но вдруг он услышал знакомый скрежет ключа в замке и, думая, что это стражник принес, как обычно, тюремную бурду, рассеянно взглянул на дверь. На пороге стоял тюремщик. Лицо его, как м прежде, было бесстрастным, а в глазах читалась лишь усталость от многолетней службы в этих мрачных стенах. Но слова его заставили встрепенуться:

— Пожалуйте, — грубо и неожиданно произнёс он, отступая в сторону.

Де Шарон замер, не веря собственным ушам.

— Что значит «пожалуйте»? — звонко переспросил он, поднимаясь на ноги. — Куда?

— Извольте следовать за мной, — повторил тюремщик, не меняя тона. — Вас освобождают.

Шевалье почувствовал, как земля уходит из-под ног. Освобождают? После двух месяцев заточения, после вынесенного приговора, после того, как он уже смирился с мыслью о пожизненном заключении?

— Освобождают? — выдавил он, сжимая кулаки. — Прямо сейчас?

— Да, — буркнул тюремщик. — Так что не задерживайте.

Де Шарон бросил последний взгляд на камеру — на стог сена, где всё ещё лежала брошь Лукреции, на деревянный табурет, на дубовый стол с остатками вчерашнего супа. Всё это вдруг показалось ему чужим, словно он смотрел на декорации после окончания спектакля.

— Дайте мне минуту, — попросил он.

Тюремщик нетерпеливо переступил с ноги на ногу, но кивнул.

Шевалье быстро подошёл к стогу, бережно извлёк брошь и спрятал её за пазуху. Затем выпрямился, расправил плечи и шагнул к двери.

— Я готов, — произнёс он твёрдо.

Тюремщик молча кивнул и двинулся по коридору. Де Шарон последовал за ним, стараясь унять дрожь в руках и не выдать охватившего его волнения. Свет в конце туннеля, который он уже не надеялся увидеть, становился всё ярче, а воздух — свежее. Свобода, такая далёкая и почти забытая, наконец протягивала ему руку. Но тут шевалье озарило:
 
— Но, позвольте, — проговорил он, — ежели меня выпускают, стало быть за меня заплатили все деньги?
 
 — Стало быть заплатили, — повторил с неохотой тюремщик.
 
— А вы не подскажите кто это сделал?
 
— Какой-то аббат.
 
— Аббат… — с удивлением повторил де Шарон, силясь, припомнить кто бы это мог быть.
 
«Неужто дядюшка?» — подумал он.
 
Между тем он миновал высокие стены темницы, и, не прощаясь с мрачным стражем, спустился к реке, где его уже ждала неведомая участь.

В тот миг, когда де Шарон опускался по ступеням на залитую солнцем улицу, навстречу ему, словно нежданное предзнаменование, сломя голову бросился слуга в грубой холщовой рубахе и широкополой фетровой шляпе.
 
— Господин де Шарон! Я так счастлив, так счастлив!
 
— Ах, это ты? — проговорил де Шарон, в котором уже закипала ярость. — Пошел вон! Ну!
 
— Господин де Шарон, — взмолился Глюм, — помилуйте!
 
— Убирайся, говорю! — еще громче сказал молодой человек и топнул ногой. —  И больше не попадайся мне на глаза.
 
— Но, господин де Шарон! — не унимался слуга. — Ах, господин де Шарон!…
 
— Иди, иди, Иуда,  Мне не нужны предатели.

Де Шарон сделал шаг в сторону, намереваясь обойти назойливого слугу, но тот ловко перегородил ему путь, чуть ли не падая на колени.

— Господин де Шарон, умоляю, выслушайте меня! — пролепетал Глюм, хватая шевалье за край потрёпанного камзола. — Я не предатель, клянусь святыми угодниками! Всё не так, как вы думаете!

Шевалье брезгливо отдёрнул ткань, но остановился.

Глюм продолжал:
 
— Я ждал вас два долгих месяца.  Мне сказали, что вас не выпустят, пока вы не оплатите штраф.
 
— И ты хочешь сказать, что это сделал, ты? — с недоверием спросил де Шарон.
 
— Нет, нет, не я,  — поспешил возразить Глюм, — а  вот!

Он указал на стоящего неподалеку от них иезуита с красивым лицом и благородной осанкой.
 
Тот тут же улыбнулся, слегка поклонился и приблизился к ним.
 
— Здравствуйте, месье де Шарон. Весьма рад, что вас уже освободили.
 
— Как я понимаю, своим освобождением я обязан дяде? — холодно осведомился бургундец.
 
— Дяде? — удивился иезуит. — Какому дяде?
 
— Моему дяде, аббату Дюбуа.
 
— Как! Вы племянник епископа Дюбуа, которого он ищет и о котором скорбит вот уже два месяца.
 
— Так стало быть вы не по его поручению явились?
 
— Если я явился по чьему-то поручению, то это, несомненно, было повеление Господне. Я ведь мог свернуть на другую улицу и не увидеть вашего слугу, плачущего здесь. Подойдя к нему, я расспросил о причине его слез. Он сказал, что вас посадили в тюрьму и держат там который месяц. Узнав причину вашего задержания, я внес необходимую сумму, и вот вы здесь. Право, я даже и предположить не мог, что оказал услугу столь уважаемому человеку. 
 
— Надеюсь вы ничего не расскажите моему дядюшке?
 
— Отчего же? — мягко улыбнулся иезуит. — Напротив, я непременно напишу ему. Ваш дядя — достойный человек, и он будет счастлив узнать, что вы живы и находитесь в здравии.
               
Де Шарон помрачнел. Мысль о том, что аббат Дюбуа узнает о его позоре, была невыносима.

— Только прошу вас ничего не говорите о моём заточении, — проговорил он, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. — Сообщите ему лишь, что я жив и здоров, и… что я намерен навестить его в ближайшее время.
 
Иезуит внимательно посмотрел на шевалье. В его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения — лишь спокойное понимание.
 
— Хорошо, месье де Шарон, — кивнул он. — Я напишу вашему дяде именно так, как вы просите.
 
— Благодарю вас, отец… — Тут де Шарон запнулся, только сейчас осознав, что не знает имени своего благодетеля. — — Простите, ваше преподобие, я не знаю, как вас зовут.

— Для Бога отец Доминик, для людей шевалье де Рамис, — с лёгкой улыбкой подсказал иезуит.
 
— Шевалье де Рамис, — повторил де Шарон, словно пробуя имя на вкус. — Что ж, я в долгу перед вами. И я намерен этот долг возвратить.
 
— О, не стоит, — мягко улыбнулся священник. — Достаточно того, что вы обретёте свободу и начнёте новую жизнь. Но если уж вы так настаиваете, то прошу вас об одном: постарайтесь впредь избегать столкновений с законом. Это пойдёт на пользу и вам, и окружающим.
 
Шевалье усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней горечи.
 
— Постараюсь, де Рамис. Вы позвольте мне вас так называть?

— Как вам будет угодно, сударь, — кивнув головой, произнес иезуит, и взор его, точно в глубокой задумчивости, опустился вниз. — Ваш слуга обмолвился, что вы держите путь к господину де Монтале. Быть может, вы из его роты?

— Увы, нет, — ответил де Шарон, шагая рядом. — Но именно с этой целью я и иду к нему.

Монах его остановил:
 
— Вы хотите отправиться  таком виде к капитану королевских мушкетеров?!

Де Шарон окинул себя критическим взглядом: камзол изорван в нескольких местах, рукава испачканы, штаны протёрты на коленях, а сапоги, некогда блестящие, теперь покрылись слоем грязи и пыли Грант-Шатле. Он невольно усмехнулся собственной наивности.
 
— Вы правы, — признал он с лёгким поклоном. — В таком виде меня не то что в мушкетёры — в лакеи не возьмут.
 
— В таком случае, — мягко произнёс де Рамис, — В таком случае вы  поедете со мной и  я вам дам все, что вам нужно…

— Нет, шевалье, ни в коем случае, — возразил бургундец с твёрдостью в голосе. — Умоляю вас, не настаивайте. Я уже в неоплатном долгу перед вами. Кроме того, я следую правилу никогда не принимать даров, если они исходят не от коронованных особ.

— Боюсь у вас нет выбора. Не хотите же вы в самом деле предстать перед г-ном де Монтале  в истлевающей  рубашке и разорванных штанах?
 
В очередной раз осмотрел свой обветшалый костюм де Шарон и вновь пришел к неутешительному выводу.
 
— Послушайте, шевалье, — тем временем продолжал аббат, — если вы и впрямь такой гордец, то возьмите у меня все это в долг.
 
— Но  этот долг будет слишком велик для меня.
 
— Я не спешу. Когда вы сделаете карьеру военного и у вас появятся большие деньги, то тогда может быть   вы вспомните о бедном служителе Божьем и заплатите те крохи, с коими тот с вами поделился.
 
Де Шарон улыбнулся.
 
— Вы возвращаете мне надежду, де Рамис.
 
— Так что, согласны?
 
— Согласен.
 
— Отлично! Но сперва предлагаю немного подкрепиться. 
 
Де Шарон ощутил, как голод, месяцами копившийся в заточении, вдруг навалился всей тяжестью — желудок скрутило, голова слегка закружилась. Он невольно сглотнул, представив горячую еду, и тут же согласился:
 
— С превеликим удовольствием, де Рамис. Признаться, я уже забыл, каково это — есть что-то, кроме горохового супа.
 
Иезуит мягко улыбнулся, жестом пригласив сесть в его карету, и Де Шарон с некоторой опаской, но и с нескрываемой радостью, почти что сразу согласился.

Тем временем Глюм, всё ещё стоявший в стороне, робко двинулся следом.
 
— А этот человек? — спросил де Рамис, заметив слугу. — Он с вами?
 
Де Шарон обернулся, окинул Глюма долгим взглядом. В глазах бургундца мелькнуло что-то сложное: смесь раздражения, недоверия и — едва уловимо — жалости.
 
— Да, — наконец произнёс он. — Пока что со мной. Но предупреждаю, шевалье: он труслив, как заяц, и вороват, как сорока.
 
— Все мы не без греха, — спокойно отозвался де Рамис. — Пусть садится с кучером.
 
Глюм, услышав это, просиял и поспешно взобрался на козлы рядом с возницей. Де Шарон и аббат устроились внутри кареты. Дверца захлопнулась, колёса заскрипели, и экипаж плавно покатился по мощёной улице, унося их прочь от мрачных стен Грант-Шатле.
 
По дороге отец Доминик стал разъяснять бургундцу дальнейшие его действия, которые тот должен был выполнить для достижения своей цели:

— Сейчас мы едем ко мне в гостиницу, в которой я остановился во время своего небольшого путешествия. Там вы приведете себя в порядок, а за одно получите одежду, немного денег, лошадь…

— Это сколько же я вам уже должен? — с тревогой вопросил бургундец.

— Об этом потом. Теперь послушайте, что требуется от вас, после того, как  получите все то, что я сказал, вы отправитесь на улицу Фоссэсуар – в том месте  находится трактир, где любят посидеть гвардейцы короля и кардинала. Там, ровно в шесть часов, вы найдете рослого мушкетера, с очаровательной внешностью, который будет сидеть недалеко от окна и непременно есть баранью ногу. Этого господина зовут Жак де Бово-дю-Риво де Шастелль   д’Аваллон. Обратитесь к нему и аудиенция к г-ну де Монтале у вас в кармане.
 
 Тем временем карета плавно остановилась у небольшой, но опрятной гостиницы с выцветшей вывеской «Золотой лев». Де Рамис первым вышел из экипажа, подал руку де Шарону и жестом пригласил следовать за собой. Глюм, всё ещё сияющий от радости, спрыгнул с козел и робко двинулся следом.

В просторном зале гостиницы было немноголюдно: пара горожан у камина, державших на коленях развеселых женщин, да двое подвыпивших гвардейцев у стойки. Хозяин, тучный мужчина с пышными усами, увидев аббата, расплылся в улыбке и поспешил навстречу:

— О! Отец Доминик! Могу ли я быть чем-нибудь полезен?

— Можете,  мэтр Лио, — ответил иезуит, — помогите моему другу привести себя в порядок.  Также, пожалуйста, накройте в моей комнате обед на двоих. И, если вас не затруднит, позовите цирюльника и позаботьтесь о пропитании для слуги.

— Все будет исполнено, ваше преподобие! — поклонился хозяин и хлопнул в ладоши, подзывая слуг.

Де Шарона проводили в небольшую, но уютную комнату на втором этаже. Пока он смывал с себя следы многомесячного заключения, слуги успели накрыть стол в соседнем кабинете: на блюдах дымилось жаркое из вальдшнепов, благоухала сдобная бриошь, искрилось в бокалах бургундское вино.

Когда де Шарон, облаченный в ту одежду, что по повелению аббата снабдил его хозяин гостиницы, спустился вниз, то замер на пороге, не в силах поверить своим глазам. В Грант-Шатле он привык к зеленовато-жёлтой жиже вместо супа, к чёрствому хлебу, который крошился в пальцах, к воде с привкусом железа. А здесь — настоящее пиршество.

— Прошу, месье, — мягко подтолкнул его де Рамис. — Не стесняйтесь.

Де Шарон сделал шаг вперёд, затем ещё один. Он опустился на стул, но не сразу взялся за приборы — сначала просто вдохнул ароматы, позволив им пробудить забытые ощущения. Затем, не выдержав, схватил бриошь, откусил сразу половину и застонал от удовольствия: тесто как и полагалось было мягким, воздушным, чуть сладковатым, с хрустящей корочкой.

Не дожидаясь приглашения, он наложил себе щедрую порцию жаркого, полил его густым соусом и принялся есть — жадно, почти как дикарь, едва успевая прожёвывать. Мясо таяло во рту, раскрывая букет вкусов: вержус, тимьян, розмарин, можжевельник… Он запивал его бургундским, не замечая, как капли вина стекают по подбородку.

Глюм, сидевший напротив, смотрел на хозяина с тревогой и восхищением одновременно.

— Будьте осторожны, сударь, — робко заметил он, — а то желудок…

— Молчи! — отмахнулся де Шарон, накладывая себе ещё одну порцию. — Я два месяца жил на гороховом супе! Я имею право…

Он схватил со стола маринованную оливку, отправил её в рот целиком, затем потянулся за сыром. Его движения были порывистыми, почти судорожными — словно он боялся, что всё это исчезнет, растворится, как сон.

Де Рамис наблюдал за ним с лёгкой улыбкой, не делая замечаний. Он налил себе бокал вина, сделал небольшой глоток и спокойно произнёс:

— Вижу, вы действительно проголодались. Но всё же постарайтесь не переусердствовать — после долгого голодания обильная пища может сыграть злую шутку.

Де Шарон замер с вилкой, на которую наколол кусочек дичи. Он посмотрел на иезуита, затем на свои торопливые движения и вдруг рассмеялся — звонко и искренне.

— Вы правы, шевалье. Простите мою несдержанность. Просто… это всё так непривычно.

Он сделал глубокий вдох, положил вилку и вытер рот салфеткой. Попытался взять себя в руки, но взгляд то и дело возвращался к блюдам.

— Не стоит извиняться, — мягко сказал аббат. — Я понимаю...

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и на пороге появился цирюльник — невысокий юркий человек с хитрыми глазами и тонкими пальцами. В одной руке он держал кожаный футляр с инструментами, в другой — чистое полотенце, перекинутое через локоть.

— А вот, и  мэтр Диеп! — обрадовался монах. — Очень кстати.

— Всегда к услугам, святой отец, — поклонился цирюльник,. — Изволите  подстричься или побриться?

— Нам нужно и то и другое, мэтр Диеп, — Де Рамис указал на смущенного бургундца.

— Отлично, отлично, — проговорил цирюльник и, ловко проскользнув в комнату, поставил футляр на свободный край стола.

Де Шарон невольно замер, забыв о еде. Он вдруг остро осознал, насколько запущен его вид: небритая щетина, спутанные волосы, следы грязи на лице, сохранившиеся несмотря на умывание.

— Сударь, — обратился к нему цирюльник, раскладывая на салфетке бритву, ножницы и гребень, — позвольте привести вас в достойный вид.

— Да, пожалуй, — смущённо согласился де Шарон, откладывая вилку. — Признаться, я уже и забыл, каково это…

Цирюльник ловко накинул на плечи шевалье накидку, закрепил её у горла и принялся за дело. Вскоре все было готово. А когда он поднес небольшое зеркало в серебряной оправе и де Шарон посмотрел в свое отражение, то невольно ахнул: из зеркала на него смотрел тот самый шевалье де Шарон, которого он почти забыл. истое, гладко выбритое лицо, безупречно уложенные волосы и чуть подкрученные усы придавали взгляду особую, почти забытую решимость.

— Благодарю вас, мэтр, — искренне произнёс де Шарон, чувствуя, как к нему возвращается жизнь. — Вы сотворили настоящее чудо!

— О, сударь, — склонил голову цирюльник, — чудо сотворила природа, а я лишь помог ему проступить наружу.

Получив от аббата заслуженную оплату, он удалился. Вслед за чем добродушный монах обеспечил юношу одеждой, шпагой, лошадью  и 400 экю в придачу. За проявленную заботу де Шарон был безгранично признателен своему новому другу, обещая вернуть ему долг, как только он получит деньги.

— Только скажите мне ради Бога, как я могу вас найти? — с беспокойством спросил он.

— Я из аббатства Амби, — сообщил де Рамис, —  что находится в Нижней Нормандии.

— Как! — воскликнул бургундец. — Так стало быть вы прибыли из Нормандии? Тем удивительнее наша встреча.

— Да, — неспешно подтвердил аббат, вновь погрузившись в какие-то мысли — я прибыл навестить своих кузенов, Жака д’Аваллона…

 — Как!— прервал его мысль де Шарон. — Того самого, с которым мне вскоре предстоит увидеться?

— Совершенно верно, и с Жаном Лафонтеном которого также скорее всего повстречаете. Они оба служат в роте де Монтале. И если вам удастся их расположить к себе, - то успех у вас в кармане.

— Благодарю вас, де Рамис. Я  в неоплатном долгу перед вами.

— Полно, сударь, полно, я исполнил лишь свой долг.

На том и порешив Шарон, облачённый в новый камзол из тонкого сукна и с шпагой на боку, попрощался    с любезнейшим аббатом и, вскочив на коня, отправились на поиск трактира. Глюм, суетливо семенивший позади, то и дело поправлял шляпу и бросал восхищённые взгляды на хозяина.





 Продолжение: http://proza.ru/2019/12/26/197