Белоказаки

Остатки одного из полков Белоказачьей армии после долгих месяцев отчаянной борьбы с боями пробивались в Крым – туда, где командующий Вооруженными силами Юга России барон Врангель собирал под свои знамена всех, кто еще оставался верен присяге и продолжал борьбу с красными.
Белое движение переживало тяжелейший период. Поражения следовали одно за другим, отступление перемежалось отчаянными контратаками, а потери, понесенные в бесконечных боях и походах, поставили остатки белых армий на грань катастрофы. Надежда на победу таяла с каждым днем. Но пока оставались люди, способные держать оружие, борьба продолжалась.
От полка, некогда насчитывавшего несколько тысяч сабель, теперь оставалось всего около двух сотен казаков, включая раненых. Уцелеть им удалось лишь благодаря командиру полка, который в самых критических обстоятельствах проявлял хладнокровие, решительность и настоящий военный талант. Не раз он выводил своих людей из окружения, не раз принимал решения, казавшиеся безумными, но в итоге спасавшие остатки полка от полного уничтожения.
Теперь казаки были измотаны до предела. Лошади едва переставляли ноги, люди давно забыли, что такое полноценный отдых и сытный обед. Однако каждый из них надеялся на одно: добраться до Крыма и соединиться с остальными частями белой армии.
В редкие минуты отдыха казаки старались не думать о пережитом. Разговоры чаще всего возвращались к дому, оставленным семьям, родному Дону.
– Знаете, господа, – делился своими довоенными воспоминаниями есаул Городков, – есть в Крыму такое место – Долина привидений. Да нет, господа, никаких привидений там отродясь не видывали! Просто вся долина усеяна каменными изваяниями, удивительно напоминающими фигуры людей и животных. Очень любопытное место, да-с! Вот доберемся – непременно увидите!
Казаки слушали его с улыбками. В другое время кто-нибудь непременно отпустил бы шутку, но сейчас даже самые веселые разговоры звучали как-то приглушенно. Каждый понимал: до Крыма еще нужно добраться.
И вскоре стало ясно, насколько непростой окажется эта задача. За тридцать километров до Перекопа разведка донесла, что впереди, справа и слева, находятся красные части общей численностью до десяти тысяч человек. При них имелись артиллерия и пулеметы. Путь к заветному Крыму оказался перекрыт.
Командир полка полковник Горчаков собрал офицеров на совещание. Времени на долгие обсуждения не было, поэтому разговор проходил прямо в конном строю. Офицеры окружили командира, придерживая поводья уставших лошадей.
– Отступать нам некуда, господа, – первым высказался войсковой старшина Бахмутов. – Там тоже красные. Да и кони наши на пределе. Долго не продержатся.
Полковник Горчаков внимательно посмотрел на него.
– Вы правы, Витольд Юрьевич. Что ж, значит, так тому и быть. Принимаем бой! Личный состав разместить вон в той роще. Ротмистр Арбенин, выделите в распоряжение ротмистра Авдотьина два… нет, три десятка казаков для захвата красной батареи. По докладу разведки, к ней можно подобраться вон по той лощине.
– Слушаюсь, господин полковник! Разрешите выполнять?
– Идите с Богом!
Полковник осмотрел ловкую фигуру ротмистра, мельком взглянул на его китель. Вместо привычных накладных погон на нем были нарисованные химическим карандашом погоны, просветы и звездочки. За месяцы отступления и лишений многим офицерам пришлось обходиться тем, что удавалось сохранить.
Горчаков перекрестил ротмистра. Тот лихо козырнул и поскакал к своей полусотне.
Когда остатки полка выстроились, перед строем на коне появился его бессменный командир – полковник Горчаков.
Он был высок ростом, строен и держался в седле с той уверенностью, которая отличает настоящего кавалериста. В его облике еще сохранялось прежнее офицерское достоинство, хотя годы войны оставили на лице глубокие следы усталости.
– Господа казаки! – начал он зычным голосом. – Со всех сторон нас окружают красные. Нас слишком мало, чтобы прорваться. Говорю вам это прямо, без обиняков. Разумеется, и на войне случаются чудеса, но сегодня чуда нам ждать неоткуда. Противник превосходит нас многократно, а наши силы на исходе. Шансов на победу почти нет. Поэтому сегодняшний бой, скорее всего, станет для нашего полка последним.
В строю послышался негромкий ропот. Казаки переглядывались, кто-то поправлял седло, кто-то крепче сжимал поводья.
– А посему, господа, приказ мой будет необычным.
Строй зашевелился, заговорил громче. Офицеры быстро навели порядок, и Горчаков продолжил:
– Почти у всех вас дома остались жены и дети, родители, братья, сестры. Мы с господами офицерами прекрасно понимаем, что означает для вас возвращение домой. Красные к офицерам пощады не знают, но простым казакам еще может представиться возможность начать жизнь заново. Поэтому объявляю: кто пожелает уйти, может сделать это прямо сейчас. Снимайте кокарды, погоны, награды, оставляйте здесь оружие и уходите. Мы с офицерами прикроем ваш отход. Сколько сможем. Даже если уйдете все.
На этот раз строй загудел по-настоящему.
– Да что вы, господин полковник?!
– Да кто же так поступает?!
– Что мы вам, христопродавцы какие?!
Казаки возмущались, не скрывая чувств. Многие из них прошли с полком долгий путь, вместе пережили поражения, голод и окружения. Мысль о том, что теперь можно просто уйти, казалась им почти оскорбительной.
Но были и те, кто все-таки выехал перед строем. Первым оказался огромный красавец старший урядник Федот Удальцов. Он оглядел товарищей и широко улыбнулся.
– А что, братцы? Может, и впрямь еще удастся покоптить небо? Жизнь ведь для того и дана, чтобы радоваться ей! Неужели кому-то охота сложить голову здесь, когда дома ждут родные? Ну, кто со мной?
Вместе с Удальцовым набралось двенадцать человек: десять рядовых казаков, сам старший урядник и урядник Иван Иванов. Именно появление Иванова вызвало наибольшее удивление.
Он выехал из строя последним, и офицеры невольно переглянулись. От этого человека подобного поступка никто не ожидал. Иванов был настоящим героем германской и Гражданской войн, отчаянным рубакой, чрезвычайно требовательным командиром и надежным другом, не раз доказавшим свою преданность товарищам. Его знали как человека, который никогда не отступал перед опасностью и не бросал своих.
– А Иванов-то куда? – растерянно спросил есаул Городков. В его голосе звучали искреннее сожаление и разочарование.
Но никто ему не ответил. Горчаков молча наблюдал за тем, как уходящие казаки срывают с себя погоны, кокарды и награды. На лицах некоторых читалось смущение, другие старались держаться вызывающе, будто хотели доказать оставшимся, что ничем перед ними не виноваты.
Когда все двенадцать разоружились, Удальцов поклонился строю.
– Ну, прощевайте, братцы. Не поминайте лихом.
Он вскочил на коня. За ним последовали десять казаков. Небольшая группа поскакала к дальней сопке, за которой лежала дорога на родной Дон. Там оставались их дома, жены с малыми детьми, старики-родители. Там, возможно, еще можно было начать все сначала.
Иванов же не спешил. Он повел коня в поводу и медленно прошел вдоль строя. Голову урядник опустил так низко, что никто не мог разглядеть его лица. Он не произнес ни слова и ни разу не поднял глаз.
Когда Иванов наконец скрылся из виду, над строем повисло долгое, тяжелое молчание. Его нарушил прискакавший дозорный.
– Господин полковник! Красные в одной версте отсюда!
Горчаков резко выпрямился в седле.
– К бою!
Полк быстро укрылся в ближайшем лесочке. Казаки проверяли оружие, подтягивали подпруги, поправляли ремни. Лошади тревожно переступали с ноги на ногу, чувствуя приближение схватки.
Полковник снял фуражку, посмотрел в небо и тихо прочитал молитву. Затем решительно надел ее и опустил подбородочный ремень, чтобы не потерять головной убор во время боя. То же самое сделали остальные. Они ждали.
Вскоре показалась колонна красных. Она двигалась по дороге, растянувшись вдоль леса. Впереди шли пехотинцы, за ними тянулись пулеметные повозки и артиллерия. Красные, уверенные в своем численном превосходстве, не ожидали, что из леса на них может обрушиться серьезная атака.
И вдруг тишину разорвал конский топот. Из леса, словно выпущенная из туго натянутого лука стрела, вылетела казачья конница. Впереди полка, размахивая двумя шашками, мчался полковник Горчаков. Он всегда шел в бой в первой шеренге.
Принадлежал он к тем редким кавалеристам, которые умели не просто рубиться, но и ломать боевой порядок противника, прокладывая дорогу остальным. За эту отчаянную храбрость рядовые казаки обожали своего командира.
Внезапность сыграла свою роль. Красные растерялись, некоторые бросились врассыпную, другие попытались занять оборону. Но численное превосходство противника было слишком велико.
С дальнего холма за ходом боя наблюдали двенадцать казаков, решивших обменять долг и свое честное имя на возможность остаться в живых.
Они видели, как конница ворвалась в расположение красных, как взметнулась пыль, как сверкали на солнце казачьи шашки. До них доносились крики, ржание лошадей, грохот выстрелов.
Урядник Иванов долго молчал. Его лицо становилось все мрачнее. Наконец он не выдержал.
– Да что же это мы, братцы? – произнес он, не отрывая взгляда от поля боя. – Нешто так и уйдем?
Удальцов удивленно повернулся к нему.
 Ты что, Иван? Мы ведь уже и погоны, и награды, и кокарды с себя сняли! Назад дороги нет.
Иванов медленно повернул к нему голову.
– А кресты? Кресты вы тоже с себя сняли?
Он не стал ждать ответа. Хлестнул нагайкой коня и помчался обратно – туда, где его полк принимал последний бой.
Ветер сорвал с урядника фуражку, но Иванов даже не заметил этого. Вслед за ним развернулись еще пятеро казаков. Они молча пришпорили коней и бросились за своим товарищем.
Иванов скакал туда, где над полем гордо развевалось полковое знамя. Он был уверен: именно там сражается командир полка, полковник Горчаков.
Остальные шестеро больше не стали наблюдать за боем. Они повернули коней и поскакали домой.
Тем временем красные оправились от первоначального замешательства и стали теснить казаков. Их пулеметы открыли огонь, пехота перестроилась, а кавалеристы пошли в контратаку.
У красных тоже нашлись хорошие рубаки. Вскоре у полковника Горчакова выбили шашку из левой руки. Но командир не растерялся: перебросил вторую шашку из правой руки в левую и продолжил бой.
Противникам приходилось нелегко. Чтобы нанести удар, им нужно было вести шашку справа налево через голову собственного коня, тогда как полковник, владевший левой рукой с удивительным мастерством, рубил свободно и без заминки.
Но в разгар схватки раздался выстрел. Пуля перебила клинок у самой рукоятки. Полковник остался безоружным.
Один из огромных красноармейцев уже занес над ним шашку, когда неожиданно для обоих приклад кавалерийского карабина с силой обрушился на лицо нападавшего.
Красноармеец рухнул.
Это был урядник Иванов. На скаку он подобрал с поля боя карабин, но тот оказался без патронов. Тогда Иванов схватил его за ствол и стал орудовать им, словно дубиной.
– Иванов?! – удивился Горчаков, вытирая с лица чужую кровь. – Ты как здесь?
– Простите меня, господин полковник! Простите! – выкрикнул урядник. – Нечистый попутал!
С этими словами он обрушил карабин на голову еще одного красноармейца.
Горчаков лишь на мгновение задержал на нем взгляд. Времени для разговоров не было.
Командир вспомнил, что к седлу приторочены ножны общеармейского образца, к которым был прикреплен штык от трехлинейной винтовки. Он выхватил штык и приготовился встретить очередного противника.
Когда один из красных подскочил достаточно близко и замахнулся шашкой, Горчаков резким движением метнул штык прямо в грудь врагу. Тот выпустил оружие и повалился с седла. Полковник тут же подхватил выпавшую из его рук шашку.
Иванов тем временем продолжал сражаться карабином. Перехватив его обеими руками, он нанес удар, а затем, словно пикой, направил ствол в лицо еще одному красноармейцу. Выхватив шашку из рук поверженного противника, урядник наконец почувствовал себя увереннее.
Шашка оказалась необычной – знаменитая гурда, предназначенная для разрубания металлических доспехов. Тяжелая, крепкая, с клинком, который не подводил владельца даже в самой ожесточенной схватке.
Ох и натворила чудес эта гурда в руках урядника Иванова! Он рубился с такой яростью, что красные старались держаться от него подальше. Вокруг урядника постепенно образовалось свободное пространство. Его противники уже не спешили вступать с ним в рукопашную, предпочитая держаться на расстоянии.
И вдруг перед Ивановым возник крепкий красноармеец с густой бородой.
– Иван! Иван! – закричал тот. – Брат! Это же я, Антон!
Иван замер. Словно сама судьба решила нанести ему последний, самый страшный удар. Перед ним действительно стоял его родной старший брат.
Лицо урядника потемнело. Взгляд помутнел, губы дрогнули. На одно короткое мгновение ему показалось, что вокруг стих бой, исчезли крики и выстрелы, а перед ним остался только Антон – тот самый брат, с которым они когда-то росли в одном доме, делили радости и беды. Но это мгновение прошло.
– Не брат ты мне! Слышишь?! – выкрикнул Иванов. – Не брат ты, а сволота красная!
Гурда коротко сверкнула на солнце и нанесла смертельный удар. Антон рухнул на землю. Иван не стал смотреть на него. Он снова повернулся к противнику, словно пытался заглушить боль яростью боя.
Казаки ротмистра Авдотьина тем временем сумели с ходу захватить батарею красных и открыли ураганный огонь по их позициям. На какое-то время показалось, что удача повернулась к белым лицом. Но сила солому ломит.
Красные отказались от кавалерийской рубки и сосредоточили огонь пулеметов по атакующим. Казаки несли тяжелые потери. Их становилось все меньше, а противник продолжал подтягивать новые силы. Вскоре исход боя был предрешен. Полк погиб.
Раненых белых добивали на месте: кто ударом приклада, кто пулей, кто штыком. Среди них оказался и урядник Иванов. Он лежал на земле, тяжело дыша, и с трудом различал происходящее вокруг.
Над ним склонилось широкое, добродушное, рябоватое лицо красноармейца.
– Жив, братуха? – дыхнул тот перегаром. – Ну, подымайся поманеньку. Почапаем к санитарам!
Иванов с удивлением понял, что его приняли за своего. Отсутствие погон сыграло свою роль. Пуговицы на гимнастерке у него тоже были не гербовые, с российским двуглавым орлом, а самые обыкновенные, из прессованной кожи. Со стороны он вполне мог сойти за красноармейца.
Но тут Иван почувствовал, что все еще сжимает в руке шашку-гурду. Опираясь на нее и на плечо красного, урядник с трудом поднялся. В груди бешено колотилось сердце, в голове пульсировала тупая боль. Перед глазами все плыло.
– Прости меня, Аннушка… – тихо прошептал Иванов.
Красноармеец тут же проявил живой интерес.
– Аннушка – это что, баба твоя? – спросил он. – Красивая? Теперича все бабы обчие будут!
Он весело и похотливо загоготал. Иванов оттолкнулся от его плеча. Шашка описала короткий полукруг, и голова красноармейца упала на землю. Вокруг раздались возгласы удивления.
Не давая противнику опомниться, Иванов с отчаянной силой метнул гурду в группу красных. Клинок пробил шею одного бойца и вонзился в грудь стоявшего за ним.
Судорожно защелкали затворы винтовок.
Иванов уже не пытался уклониться или искать спасения. Он понимал, что его последняя минута настала.
– Прости меня, Господи… – прошептал урядник и слабеющей рукой прикоснулся через гимнастерку к нательному кресту. – Уже иду…
Последние слова оборвал винтовочный залп. Затем прозвучал еще один. К изрешеченному пулями телу подошел комиссар. Он некоторое время молча смотрел на погибшего, потом покачал головой.
– А ведь мог бы жить, – задумчиво произнес он. – Мы ж его за своего приняли. Кто их поймет, этих белых?
Комиссар сплюнул на тело урядника.
– Фанатики…
И отвернулся.

Эпилог
Шестеро казаков, покинувших поле боя, недолго радовались спасенной жизни.
Товарищи с характерными носами, в кожаных куртках и с таким же характерным произношением быстро заинтересовались прошлым старшего урядника Удальцова и его спутников.
Война закончилась для них не там, где они надеялись и совсем не так, как они рассчитывали. Они еще не знали, что самое страшное испытание для человека порой начинается именно тогда, когда он решает, что опасность уже позади.