Свобода, равенство и братство

Свобода, равенство и братство
 
Ф
евраль 1905 года. Зима полностью вошла в свои владения, набрала силу, окрепла, и уже не верилось, что когда-нибудь придется передать эстафетную палочку весне. Маленькие, низенькие, похожие на пирожки, домики крестьян были занесены снегом. Детишки, как котята, сидели гурьбой на печи. «Февраль – месяц лютый, ходи обутый» – говаривали старшие. Вот они сидели и ждали с нетерпением первых теплых весенних лучиков, которые разрушат царство снега и холода. И потекут ручейки заливисто и звонко по улицам, и захлестнет детское сердечко радость неописуемая, вот уж тогда да по травушке да по молоденькой побегут они навстречу теплому и доброму лету.
Петруха сидел у стола, подперши бороду и глядя на свою детвору, которых на печи мал мала меньше. Убранство в хате как и у всех: печь да стол с лавками, пара сундуков – вот и все богатство. Не лезли в горло щи пустые. Акулина ухватом доставала тяжелый чугунок из печи и собиралась кормить детвору.
– Что не ешь ничего, Петюшка?
– А-а-а, – отмахнулся Петруха, а сам задумался: «Что за жизнь такая… морозы все лютуют, а хлеба в закроме токмо на посев. Горбатишься, горбатишься на барина, а у самого взять нечего. Тятенька все пропил, да и сгорел к тому же, хошь бы инструмент какой оставил… За любой мелочишкой нужно топать к барину – дай, мол. Он-то, конечно, даст, но с таким уговором: сначала ему сделай, а потом к себе иди. Был мальцом, мечтал поскорей вырасти да начать жить самостоятельно, а оно вон как, лучше б век босоногим лопушком на печи просидеть».
– Ну хочешь, взвару налью, – не унималась супружница.
– Да иди ты со своим взваром, – пробасил Петруха и так резко вскочил, замахнувшись кулаком, что чуть не перевернул стол.
Акулина взвизгнула и, закрыв лицо руками, прижалась к печке. Дети вмиг попрятались и, затаив дыхание, затихли: страшно им было, когда тятя мамку гоняет. Петруха, опустив кулак, отступил и, кряхтя натянув тулуп с шапкой, вышел из дому, для острастки громко хлопнув дверью.
…Петруха шел по улице к старшему брату Трифону, под валенками поскрипывал снежок, ноздри слипались, ресницы и рыжая козья бородка покрылись инеем. «Ох и морозец! Кусает, стервец, почище кобеля цепного», – подумал Петруха и, отворив скрипучую калитку, вошел во двор.
Братья столкнулись на подворье – Трифон с пустыми ведрами собирался за водой.
– Тьфу ты, с порожними ведрами! Тьфу, тьфу, тьфу! – бормотал Петруха.
– Ну, будя, всего оплевал, – хохотнул Трифон. – Здорово живете!
– А то ты не знаешь: хлеб да каша – еда наша, да и та по праздникам, – съязвил братец.
– Ладно, пойдем со мной до реки, разговор имеется, – и, дав Петрухе еще одно коромысло, вышел на улицу.
Не ходили мужики в их селе за водой, да дома баба хворая и дети малые.
Дым из печей взмывал белыми струйками высоко к синему небу. Знать, морозец еще продержится, подумал Петруха, и от этих мыслей ему стало еще холоднее. Поежившись плечами, он спрятал нос в воротник, и на морозе лишь поблескивали ресницы и брови белым инеем.
– Тут гость пожаловал из города, – начал разговор Трифон. – Остановился в кузне у Макарки.
– И что ж за птица?
– Птица не птица, а вещи сурьезные гутарил, про таких вот, как мы с тобой, да, почитай, все село. – И, снизив голос, продолжил: – Вот ты что от землицы имеешь, какой у тебя урожай?
– Как когда…
– А-а-а, как когда. А у господ что ни год – зерно девать некуда, амбары ломятся.
– Чудное дело ты толкуешь: участки господские прямехонькие, да в местах самых плодородных находятся, вот и урожай. И навозец у них имеется, хоть захлебнись им, опять же – инструмент... Ежели б мне такое, не хуже господ набил бы амбар.
– Вот то-то и оно.
– Что оно?
– А то, что брать надо у господ землю да распахивать. Лес рубить без спросу, сколько нужно. Наше это все, а не господское.
– Как это наше? Не пойму я тебя, братушка.
– А тут и понимать нечего. Приходи сегодня вечером в кузню. Там все сам увидишь.
На том и порешили.
Вечером братья и многие селяне собрались в тесной душной кузне – послушать диковинных речей человека в городском платье.
Это был молодой человек в сером костюме, из-под пиджака выглядывал высокий жесткий воротник рубашки с галстуком в горошек. Костюм был модный, но сильно потертый. Его синие впалые глаза быстро бегали, рассматривая присутствовавших. Он стоял перед крестьянами сильно ссутулившись – так, что пиджак сзади отвисал стрехой. Во всем его виде наблюдалась какая-то нервозность и спешка.
– О, как глазами стреляет, шельма, – послышался чей-то сдавленный голос, и тут же другие в защиту: – Помолчи, дай человеку сказать.
Еще раз окинув собравшихся торопливым взглядом, молодой человек начал:
– Здравствуйте, товарищи крестьяне.
– Гусь свинье не товарищ, – раздался все тот же голос. Мужики хохотнули, но быстро умолкли.
Не обращая внимания на язвительные выпады, приезжий продолжил:
– Товарищи, перед тем как прибыть к вам в село Хинель, я побывал во многих селах и деревнях вашего края. Везде, где я был, одна и та же картина: нищета, рабский труд, бесправие с одной стороны и сытая и размеренная жизнь с другой. Сколько славных сынов сложили свои головы в тюрьмах и каторгах, сколько болтались на перекладине в Петропавловской крепости! И все для того, чтобы изжить позорное ярмо под названием крепостное право. Но что изменилось за полвека? Я вам скажу: определенно ничего! Изменились лишь декорации, а суть осталась той же. Вас обманывают прохвосты из господских домов, пользуясь вашей неграмотностью!
– Во загибает, ученый одно слово, – пробасил кто-то из слушателей.
– Но не все потеряно, дорогие мои! Император Николай Второй, зная вашу нужду и бюрократию на местах, разослал по всем городам и весям вот эти записки. Он обращается к вам, многострадальные головушки.
Гость стал громко читать текст записки.
Речь была заученной, но всегда менялась в зависимости от настроения толпы. А бумажка была так, для виду, ну, если хотите, для солидности – все одно мужики перечитывать не стали бы. Во-первых, грамотных в их среде – раз, два и обчелся. Во-вторых, даже если бы и нашелся грамотный да любопытный, то записка была напечатана на латыни. Почему на латыни? Далее следовал заранее заготовленный ответ: мол, царь, желая предостеречь нас, его верных слуг, от случайных встреч и дальнейших проблем с полицией, написал ее на латыни. В общем, вариант беспроигрышный. Но таких случаев еще не было, а потому оратор давал волю эмоциям и буйной фантазии во время мнимого чтения не существующего воззвания царя.
– Божиею милостию, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь польский, Великий Князь Финляндский, призываю вас, верные чада своего отечества, приступить к самоличному изъятию хлеба из экономий, сахару и прочих продуктов, необходимых для жизни и благоденствия. Громите купцов и прочих злыдней, не исполняющих мою царскую волю.
Последнюю фразу человек в костюме произнес так громко, что возглас был похож на визг голодного поросенка.
Речь имела эффект разорвавшейся бомбы. Подумать только: сам царь-батюшка разрешил брать добро господское да купеческое! Прокламация сделала свое дело. Закинул человечек грамотный на добрую землю, вспаханную сказками про Емелю-дурака и ему подобных лентяев, мечтающих ничего не делая иметь многое, соблазна семена. И дали эти семена ростки, а ростки эти позже превратятся в такие дебри, что запутается и погибнет в них не одна сотня душ человеческих.
А тем временем оратор не унимался и подкинул еще дровец сухих в горящие сердца крестьянские.
– Товарищи! Дорогие мои! Царь-батюшка один, а толстосумов и прочих вредителей тьма-тьмущая! Нет у него возможности с этими гадами справиться, вот он и нашел способ через нас, верных людей, распространить свои воззвания к народу любимому. Надеется на вас! Помочь ему надо! Говорить вам, чей он помазанник, не буду, сами знаете. Вот и мотайте на ус, чья воля это!
Керосиновые лампы слабо разгоняли тьму. Запах от потных тел был весьма тяжелый, воздух спертый. А на улице – морозец да свежий воздух! Воля вольная, и как же сильно эта воля опьяняла сердца людей простодушных!
Мужики расходились да свое кумекали. Если воля самого царя, то отчего ж не помочь. А вслед кричал разгоряченно сутулый интеллигентик с гусиной шеей: «Товарищи, приходите четырнадцатого числа вечером. И всем своим расскажите про волю царя-батюшки».
Братья шли плечом к плечу. Тишину нарушил Петруха:
– Это ж что получается, ядрена вошь, что мы на своей земле как у мачехи живем? А эти себе все прикарманили, и молчок на крючок?!
– Вот и я про что! Сам царь-батюшка решил под корень с кровопивцами разобраться. Вот оно-то как. Надысь видел Егорку Морозова. Он поведал, как поехал на лошаденке своей в лесок. Срубил пару деревов, а тут несутся на стук три всадника: «Ты чего, сукин сын, удумал? Али не знаешь, чей лес?» Он, мол, так и так, покосился сарайчик, мне бы парочку бревнышек, и все. «Я тебе сейчас покажу и сарайчик, и бревнышко, на всю жизню запомнишь, как лес Терещенко валить без спросу! И как начали угощать оплеухами, да ногами утюжить. Запомни, рыло, это земля и лес Николая Артемьевича Терещенко и тебе тута делать неча!»
– Ну и ну, – пробубнил Петруха.
– Кончилось их времечко, наше пришло. Царь далеко сидит, да еще дальше глядит! Посмотрим, чья сдюжит.
Незаметно братья подошли к дому Трифона, крепко пожали друг другу руки. Не отпуская руки Петрухи, Трифон спросил:
– Иван опять не пришел, все постует?
– Да, говорит, некогда.
– Ладно, сам к нему зайду. Ну, давай, братушка, – обнявшись, братья разошлись по домам.
Т
рифон сидел на лавке и сверлил карими глазами младшего брата. Жизнь у братьев была не сахар, но Ивану досталось больше всех. Месяц назад от чахотки умерла жена, оставив на Ивана двух голубоглазых девчушек – шести и трех лет от роду.
– Бабу тебе надоть, Ваньша, – прокашлявшись, рубанул Трифон.
– Надо... – откликнулся Иван и, оглянувшись на дочек, спят или нет, неожиданно признался: – А знаешь, я ведь давно вроде как обет дал, что монахом стану. Помнишь, когда мы с бабушкой ехали на богомолье в Площанскую пустынь, ночью на волчью свадьбу наткнулись? Я тогда, сидя на телеге, обет-то и дал Богу: ежели в живых останемся, то в монастырь уйду. А потом все забылось, дочки вот… Когда мать их преставилась, тогда и вспомнил про зарок свой…
– Не понять мне тебя. Ежели ты мирской человек, то живи мирской жизнью, неча про монастыри гутарить, до свадьбы надо было вспоминать… Вот поседеет голова, тогда и ступай в чернецы, – вздохнул старший брат.
Пламя в керосиновой лампе дрожало,  бросая на стены неясные тени. Трифон негромко рассказывал Ивану, что говорил приезжий…
– Не можно, чтобы царь-батюшка призывал к разбою, не можно…
– Там же написано: окружили меня тати. Не может с ними он сладить, вот и призывает на помощь народ православный. Не веришь? Так приходи четырнадцатого в кузню, сам все увидишь.
– Посмотрим, – сказал неуверенно Иван.
– Посмотрит он, тут не смотреть надо, а идти да слушать, а то ведь все без тебя поделят.
– Что поделят?
– Лесок, медок да сахарок. Приходи, говорю, на месте и раскинешь мозгой что к чему.
Попрощавшись с братом, Трифон отправился домой. Иван лег, но засела эта новость в сердце как заноза и не давала покоя. Дело серьезное – начать трясти купцов да господ. Попахивает как минимум каторгой, а чего чище – петлей. От этих мыслей у него мороз побежал по коже. Прислушался: сопят девчонки, мирно так, тихонько, а с ними в унисон сверчок выдает ровные трели. Значит, дружная у нас семья, раз сверчок поселился, думал Иван. В детстве маманя говорила, что на чужой каравай рот не разевай. Нужно братьев отворотить от этой затеи пустой, вон как у Тришки глаза горели, когда про добро чужое рассказывал. Схожу с ними в кузню, а там видно будет. И с этими мыслями погрузился в сон.
До четырнадцатого февраля село жило уже не той прежней размеренной жизнью. Все с нетерпением ждали сбора в кузне, чтобы послушать речей худого интеллигента из города.
 
П
етруха в последнее время был добр к супружнице, как никогда. Подошел как-то сзади, приобнял и уверенно так сказал:
– Не горюй, Акулинушка, голубка моя сизокрылая, прийдеть и в наш садок весна, заживем! Маленько осталось.
От таких слов у Акулины проснулось все то женское, что угасло давным-давно, наверное, с того момента, как их обвенчали с Петром в сельском храме... Кроме грубости да тумаков от мужа ничего не видела, а тут голубка, да еще и сизокрылая.
– Что это ты, Петюшка, озорной такой стал? С чего ж мы заживем, когда только что с голоду не пухнем?
– А ты помалкивай, коли в голове пусто, – выругался Петр. От прежней певучести и след простыл. – Сегодня вечером в кузню пойду с Тришкой, потома сама увидишь, какая жизня пойдет.
– Али ты ограбить кого задумал? – всплеснула руками Акулина.
– Цыть, окаянная, повылазило тебе! – прикрикнул Петруха и сунул жене под нос кулак: – Не ограбить, а царю помочь да свое взять, ясно тебе?
– Как же ты царю подсобить собрался, ежели ты человек не служивый?
– Заладила: служивый не служивый. Али Русь-матушка на служивых одних держится? На нас, на мужиках она держится, и покуда мужик будет землю пахать, до тех пор и служивые будут служить. А как нас не станет? Убегут все в города, что тогда? Без мужика и деревни города не устоят! Вот тебе мое слово! – и, ударив кулаком по столу, пошел одеваться.
Кулаком можно было и не бить, но Петруха ж хозяин в доме, пусть баба боится, а то на шею сядет.
В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое мужики собрались в кузне, народу было втрое больше, чем в предыдущий раз. Жажда справедливости и хронические лишения сделали свое дело. Интеллигент был явно доволен, что его речь нашла отклик в мужицких сердцах. Выглядел он бодрее, чем в прошлый раз, и даже немножко выпрямился.
– Товарищи!
Товарищи переминались с ноги на ногу. Многие толпились на улице, но внимательно слушали оратора.
– Товарищи! Дорогие мои, только сегодня мне передал наш тайный курьер, что царь-батюшка расстроен нашим промедлением и чувствует себя оставленным всеми. Неужто мы от него отвернемся и не распотрошим осиные гнезда толстосумов? Берите свое, законное! Вас столько лет обманывали, что этот лес этого, а озеро того, земля вон того… Не того и не этого, а ваша! Ваша земля и все богатства ее! Вперед, и знайте, что не свою волю выполняете, а волю царя! Не ждите, что вам это скажут с амвона, не скажут! Кругом предатели!
Мужики загудели как разозленный улей – призыв подействовал опьяняюще. Один дробный мужичонка завопил бабьим голосом:
– Егорку Морозова в лесу за два пня так отметелили, что жинка родная не узнала. И где он? Егорка, выйди да скажи.
– Так и есть, отутюжили мама не горюй, – Егор показал два выбитых зуба.
Толпа шумела, напряжение нарастало, вспоминались старые обиды, за дело и без дела причиненные. Уже никто и не вспомнит, кто первый предложил пойти на винный заводик, принадлежавший Терещенко, как и многое в этих краях. Толпа предложение приняла воодушевленно и практически всем составом направилась к заводу. С разгоряченными мужиками следовал и провокатор, постоянно подогревая их гнев.
…Мужики с кольями в руках подошли к винному заводу. Стучали в ворота так, что те чуть не слетели с петель. Долго на крик никто не выходил, но немного погодя послышался скрип снега под ногами – это старик Алфим бежал к незваным гостям.
– Хто тама? – спросил дребезжащим голоском дед.
– А тама хто? – перекривляли деда. – Отворяй, давай!
По шуму за воротами дед понял: происходит что-то неладное. Он решил потянуть время.
– Не можно отворять, ночь ведь на дворе. Добрые люди дома сидят.
– Я тебе сейчас дам, не можно! Отворяй, пока бубну не расквасили! – не унимались ночные гости.
Дед понял, что миром народ не уйдет, решил пойти в наступление.
– Вот сейчас врежу из берданки, сюда мигом слетятся хозяева, головы вам не сносить, – прикрикнул дед, а сам, прижавшись к холодному забору, ждал, что будет дальше!
– Отворяй, холера, уснул там?! Сейчас сожжем дотла... – драли горло снаружи.
Деваться некуда – дед дрожащими руками начал вытаскивать засов. Услышав, что дело сдвинулось, мужики заликовали. Городской гость залез на кучу дров у забора и завопил что было силы:
– Товарищи! Берите сахар и все, что вам необходимо, это все ваше!
Толпа ринулась во двор, где уже с подбитым глазом в снегу сидел дед Алфим и причитал.
…Трещали мешки, разбивались ящики, опрокидывались бочки – забиралось свое, кровное… Полился напиток богов, особо охмелевшие валялись прямо там, возле опрокинутых бочек. Нет чувства меры у человека русского. Веками выю гнет, а ежели разойдется, то все недосказанное, все обиды, душу рвавшие, выплеснутся с такой силой, что унять трудно бывает. Мужики хватали что под руку попадется: кто сахар, кто лопату, кто топор – в хозяйстве все сгодится.
Как это происходило – никто не ведает. Да только полыхнул винокуренный завод Терещенко как спичка – и дело с концом. Зарево было видно за несколько верст. Люди сбегались на пожар со всех концов. Искра, заброшенная провокатором, зажгла народный гнев, и грянул крестьянский бунт!
 
Ч
ерный, обугленный скелет винного заводика еще чадил, пар поднимался тонкими струйками – все это на ослепительно белом фоне снежных просторов выглядело мрачно и удручающе.
Крестьянские волнения продолжались, набирая силу. Мужики день и ночь пилили лес, выезжали целыми семьями. Дорвались. А сутулого оратора с гусиной шеей и след простыл. Никто особо и не помнил, куда он делся. В принципе, никто и не расстроился его исчезновению.
Братья Трифон и Петр рубили лес в таком количестве, что можно было Великую Китайскую стену построить. «Оно во дворе своем понадежнее будет, чем в лесу», – приговаривал умудренный жизнью Трифон.
В один из дней, набрав всякой всячины, братья решили наведать Ивана, который не участвовал в погроме и поджоге винного заводика, а также в незаконной массовой вырубке леса.
Ивана они встретили на улице.
– Здорово живете! – поздоровался Иван. – Куда путь держите?
– И вам не хворать, – отозвался Петруха. – К тебе, гостинцев закинуть.
– Из винного заводика гостинцы? – Иван неодобрительно окинул поклажу на санях.
– А хоть бы оттуда. Али ты про письмецо царя-батюшки не слышал? – не унимался Петруха.
– Таких гостинцев мне не надо! И вам они счастья не принесут. Сказано в Святом Писании: не укради и не пожелай осла ближнего твоего.
Петруха замолк. Соображал. Выходит, они с Трифоном перед Иваном вроде как разбойники с большой дороги, а он весь такой правильный выискался…
– Не хошь мараться братским подарком – не надо! – вмешался в диалог Трифон.
– Мне не подарок ваш не люб, а то, как вы добыли его, ведь как тати завладели чужим.
– Ну ты, святоша! – прикрикнул Трифон. – Не хочешь кулеш – ничего не ешь!
Хлестнув кобылу вожжами, поехали прочь. На такой минорной ноте братья расстались. Оставшуюся часть пути Трифон и Петр ехали молча. Подъехав к хозяйству Петрухи, Трифон вдруг спросил:
– Ты как считаешь – мы грабим?
– Что ты! – встрепенулся Петруха, но у самого на душе кошки скребли после разговора с Иваном.
Разделив поровну поклажу, братья попрощались и разошлись по домам.
Ночью Петрухе не спалось. Из головы не выходили слова младшего брата. Оно ведь так и выходит, что пограбили малость богатеев. Завод, опять же, сожгли. Для чего?.. Кому он мешал?.. Странно, что власти не шевелятся, может, и вправду воля царя на то?.. Мысли путались. «А, с чего мне переживать? – ободрился Петруха. – Али я убил кого? Крови на руках моих нет, не душегуб и не мучитель. На моем горбу хозяева деньгу зашибают и спят, поди, сном праведника, не терзают себя думками разными. Нет в этом мире справедливости, а коли нет, то и я искать не стану». И убедив самого себя в правильности содеянного, перевернулся на бок, забылся сном.
 
Б
еспорядки продолжались без малого семь дней. Полиция бездействовала. В мужицкой среде возникали предложения разграбить имение Терещенко, сначала это предложение не находило особого отклика в сердцах бунтарей. С течением же времени, чувствуя свою безнаказанность, идея стала обретать все больше и больше сторонников. И 22 февраля особо разъяренные и опьяненные своей вседозволенностью крестьяне стали собираться возле дома Терещенко. Активных действий на первых порах не предпринимая, ограничились оскорблениями и угрозами, не зная того, что еще вчера на железнодорожную станцию Комаричи прибыл отряд для их усмирения в количестве пятисот казаков.
Иван от соседа узнал, что мужики хотят разграбить господскую усадьбу. Эта новость его ошарашила: сегодня дом господский, а завтра что? Может, еще в храм заявятся, прости господи. Нет, так не пойдет.
…Иван бежал к дому Терещенко. Надо если не вразумить односельчан, то хотя бы братьев спасти от греха. Под ногами скрипел снег, красногрудые снегири на ветках рябины клевали яркие ягоды, покрытые тончайшими льдинками. Еле заметные сизые облачка мирно плыли по синему небу, напоминая маленькие кораблики поморов, храбро бороздивших ледяные воды бескрайних морей.
От быстрого бега Ивану стало жарко. Расстегнув овчинный тулуп, много раз залатанный, остановился, чтобы перевести дух. Щурясь, смотрел на огненный шар, освещающий землю. «Эх, солнышко, солнышко! Светишь ты, когда счастье у людей, светишь в горе. Одинаково ты греешь и злых, и добрых» – вспомнились слова, сказанные во время проповеди местным священником. Действительно, погода какая чудесная, а на другом краю села вот-вот кровь прольется. Некогда стоять – и, глубоко вдохнув морозного воздуха, Иван побежал далее.
Как ни старался – найти братьев в кричащей толпе не получилось. «Слава Богу! Видимо, лес рубят», – подумал он. Толпа подступала и подступала, крики стали затихать… Иван отыскал глазами старый пень, залез на него, чтобы быть выше толпы, и стал кричать:
– Люди, что вы делаете?! Или Бога не боитесь?! Или не православные вы?!
– Ты что про Бога-то вспомнил, он тут причем?
– Кто это там такой выискался?
– Так это ж Ванька, брат Трифона и Петрухи, которые леса нарубили на четыре века.
– Браты лес воруют, а этот на столбе воркует! – грянул дружный хохот.
– Я за братов своих не в ответе, мужи ужо, пущай как хотят.
– Вот и мы мужи, неча народ баламутить! Залез на пень, как петух на шест, слазь отсель!
– Внимательно послухайте, что я вам гутарить буду. Слышал я про эту бумагу от царя. Враки это – и весь ответ! Какая царю радость, что вы завод сожгли?!
– А ну, молчи! – рявкнул пожилой мужик и подошел к Ивану. – У тебя еще молоко на губах не обсохло нас учить! Заводика ему жалко?! А не твой ли батенька, покойничек, гнул горбяку на господском двору, а не с этого заводика горькую он пил, да так и сгорел в хате?! Заводика ему жалко!
– Ты, отец, мне рот не затыкай, дай сказать, а после делайте что хотите. Тятька мой сгорел, потому что пьяный был! И завод тут ни при чем! Силком в горло никто не наливает! Хоша пей, хоша рядом стой! Что ж вы, когда ворвались на завод, чуть не утонули в вине? Сколько там сгорело мужиков, которые подняться не смогли? Вот вы гутарите, что Терещенко и другие себе все заграбастали. А кто школу построил? А больницу? Забыли? Что молчите? С себя начните, мужички, а потом на власть пеняйте!
Мужики стояли вокруг Ивана, и еще б мгновение – разорвали бы его в клочья. Но тут послышался топот копыт, свист и гиканье сотен казаков, устремившихся живой лавиной на взбунтовавшихся мужиков. Храбрость мужицкая сразу куда-то исчезла, как и не было. Они кинулись врассыпную. Убежать не удалось, казаки окружили их со всех сторон и принялись лупцевать нагайками и пустыми ножнами. Сбили и Ивана с пня, полоснув нагайкой по спине, повалили на землю. Удары были такие хлесткие, что чувствовались через тулупчик.
Затем всех, кого удалось поймать, отвели к церкви, там раздели и, заставив баб вынести лавки из домов, начали привязывать к ним бунтарей. Секли нещадно шомполами, так, что у некоторых мясо отваливалось кусками. Секли до потери сознания.
На тридцатом ударе Иван перестал считать, сознание его покинуло, а вместе с ним и нестерпимая боль. Голова болталась, исполосованная спина напоминала кровавую кашу. Казаки даже не поняли, что он умер, а просто скинули его изувеченное тело с лавки и тут же привязали нового.
Потом казаки будут в свое оправдание говорить, что, дескать, Иван и был зачинщиком, стоял на пне и подбивал всех на беспорядки, а толпа внимательно слушала. Казачкам-то невдомек было, что говорил единственный пришедший остановить толпу человек…
Порхал снежок, присыпал тело невинно убиенного раба Божьего Ивана. Впервые за несколько недель мороз спал, и солнце затянулось облаками.
P.S. Убийство Ивана вызвало новую волну протестов, так что казакам помогала полиция. Поняв, что и они не справляются, министр внутренних дел Булыгин направил в мятежный район солдат из полков. Бунт удалось подавить. По результатам следствия были арестованы 223 человека, 43 заключены под стражу и отправлены в тюрьму.
Дочерей Ивана забрал Трифон, а после смерти его жены – Петруха. Трифон в 1918 году вступил в красную гвардию и погиб под Перекопом. Петруха занимался хозяйством и немножко разбогател. Во время коллективизации был раскулачен и со всей семьей выслан за Урал. Будучи уже в годах Петруха сложил свою голову в уральских степях. На Брянщину, в Брасовский район, в 1941 году вернулся его сын...