Иннокентий Анненский. Муки и звуки

По воле богинь судьбы  будущий поэт и знаток древнегреческой литературы родился 1 сентября 1855 года в семье Фёдора Николаевича и Натальи Петровны Анненских, людей, далёких от искусства.

 Мойра Лахесис вытащила ребёнку нелёгкий жребий – слабое здоровье. У мальчика, которому дали звучное имя Иннокентий,  не хватало шейных позвонков. Из-за этого ребенок не мог повернуть голову, а должен был поворачиваться всем корпусом. Этот природный недостаток делал мальчика менее ловким и малоподвижным.

Второй удар жизнь нанесла, когда Анненскому было пять лет. Тяжёлая болезнь дала осложнение на сердце. Теперь ребёнок был лишён всех радостей детства: подвижных игр, общения со сверстниками.
 
 Но чем слабее становилось тело мальчика, тем быстрее развивался его интеллект. Он рано научился читать, и теперь друзьями Кени ( так звали в семье Иннокентия)  стали книги. В них он находил пищу для ума  и  чувств.

 Благодаря хорошей памяти, мальчик много выносил из прочитанного. Домашние сразу поняли, что младший ребёнок в семье - «утончённый цветок». Но, как редкие растения боятся холодов, так и Кеня плохо переносил петербургский  климат .  Он часто болел и не мог посещать начальную школу.

 На помощь пришёл старший брат Николай, который для будущего поэта станет на всю жизнь ангелом-хранителем. Здоровый, подвижный, остроумный Николай был полной противоположностью младшему брату, но это не мешало им быть духовно близкими людьми. Будущий поэт признаётся, что Николаю он обязан своим «интеллигентным существованием».  Тот помог  Иннокентию подготовиться  к поступлению в гимназию, а потом и в  Петербургский университет, который сам незадолго до этого окончил.
 
 С годами Анненский несколько окреп, поэтому в 1879 году  смог окончить курс историко-филологического факультета с золотой медалью и со званием кандидата.  Предполагалось, что талантливого юношу, знающего четырнадцать языков, оставят при университете для «приготовления к профессорскому званию». При таком раскладе Анненский мог бы заниматься научной работой и преподавать в университете.
 
Всё складывалось, как нельзя лучше.  Но счастливый билет пришлось вернуть судьбе.  Как сказано в приказе об отчислении, Анненский «силою вещей, а отчасти и природными свойствами (склонностью разбрасываться в занятиях) был отвлечён от  профессорской карьеры».
 
Какая же это была «сила вещей», из-за которой прилежный студент стал «разбрасываться в занятиях»?
Ответ прост: любовь. Юноша страстно влюбился в мать двух подростков, у которых был репетитором.Судя по единственному сохранившемуся портрету, женщина была красива, а остальные достоинства наивный мечтатель легко мог дорисовать.

Из письма Анненского к сестре Любе: «Дина очень хороша собой… Её ясный ум часто указывает мне, где истина… Характер у неё твёрдый, воля сильная, несколько излишне деспотическая и покоряющая… Любит она меня очень сильно и ревнует не меньше. Я ее очень люблю и стараюсь думать, что нисколько не боюсь».

Заметим, что в послании сестре Анненский, которому было двадцать четыре года, ни словом не обмолвился о том, что невеста  на четырнадцать лет старше его и является вдовой с двумя детьми.

В 1879 году Иннокентий Федорович Анненский и Дина (Надежда) Валентиновна Хмара-Барщевская стали мужем и женой, а через год у них родился сын Валентин.
Пришлось Анненскому идти на преподавательскую работу, так как переводы трагедий Эврипида не могли обеспечить достойный уровень жизни семьи.

 Анненский брал учебных часов больше, чем полагалось по норме. Для больного сердца эта нагрузка была чрезмерной. Часто по ночам  поэт не мог заснуть. Ему казалось, что бабочка сердца едва трепещет и вот-вот сложит свои крылышки. В такие, сумеречные, часы ему на ум приходили печальные строки:

 Нет песен... Улетели грезы.
О, ночь мне их не возвратит.
Сна нет... Мне страшно... Душат слезы,
И бьется сердце и дрожит...

(Nocturno)

 Двенадцать лет Анненский проработал в гимназии Гуревича, где преподавал древние языки и русскую словесность. А затем статского советника Анненского пересадили в директорское кресло. Тремя гимназиями в течение четырнадцати лет руководил этот мягкий человек, который в дверь всегда входил последним.

Административной службой Анненский тяготился и мечтал снять с  себя педагогическую шинель с синей подкладкой. Наконец в 1909 году просьба об отставке была удовлетворена… за день до кончины Анненского.

Тридцать лет было отобрано у поэта, который занимался творчеством только на досуге. Оценила ли семья эту жертву? Похоже, что нет. Как раньше в родительском доме, так и в своём собственном Анненский был одинок. Духовной близости не было ни с женой, ни с сыном, а пасынки давно вылетели из гнезда.

 Корней Чуковский оставил такие воспоминания об обстановке в доме поэта: «Его жена не понимала его творчества…Она мучительно цеплялась за Анненского, видя в нём главным образом источник материального благополучия… Она была гораздо старше его и держалась с ним надменно. Чувствовалось, что и он при всей своей светскости всё же не может скрыть свою застарелую отчуждённость от неё».

Работа, не приносящая удовлетворения, неудавшаяся семейная жизнь, болезнь - вот те факторы, которые превращали жизнь поэта в муку.

Когда б не смерть, а забытьё,
Чтоб ни движения, ни звука…
Ведь если вслушаться в неё,
Вся жизнь моя — не жизнь, а мука.

Иль я не с вами таю, дни?
Не вяну с листьями на клёнах?
Иль не мои умрут огни
В слезах кристаллов растоплённых?

Иль я не весь в безлюдье скал
И чёрном нищенстве берёзы?
Не весь в том белом пухе розы,
Что холод утра оковал?

В дождинках этих, что нависли,
Чтоб жемчугами ниспадать?..
А мне, скажите, в муках мысли
Найдётся ль сердце сострадать?

Каким отчаянием веет от этих строк. Мысль о близком конце преследует поэта, а сочувствия ждать неоткуда.
 
И вот здесь судьба повернулась лицом к уставшему, разуверившемуся  поэту. Она послала Анненскому человека, который был настроен с ним на одну волну. Эту родственную душу звали Ольга Петровна Хмара-Барщевская. Она часто бывала в доме Анненского, поскольку являлась женой старшего пасынка.

 Будучи мечтательницей и тонкой натурой, Ольга искренне восторгалась стихами  Анненского. Восхищение молодой женщины действовало на его измученную душу как бальзам.  Возле неё Анненскому было легче дышать, жизнь наполнялась смыслом и светом.

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной ищу ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

(«Среди миров в мерцании светил»)

Скрытный, неуверенный в своём таланте поэт только ей  поверял тайны творчества, ждал признания.  И неизменно находил отклик.

 Видимо, под влиянием Ольги Петровны в 1904 году Анненский решился на публикацию своего первого поэтического сборника. Назвал он его скромно «Тихие песни», а псевдоним придумал еще скромнее – Никто.
 
Конечно, читатель такую неброскую книжечку просто не заметил, потому что рядом с ней красовались сборники нашумевших авторов с броскими названиями: «Шедевры» В. Брюсова, «Будем как солнце» К. Бальмонта.

 Молодая, горячая поэзия Серебряного века набирала обороты, но за шумными баталиями символистов и акмеистов пятидесятилетний Анненский наблюдал со стороны. На фоне поэтических объединений он остался одинокой вершиной.

Эту вершину при жизни Анненского заметили единицы. И среди них, конечно, была Муза поэта, Ольга Петровна Хмара-Барщевская. Их любовь была платонической. Другой она и не могла быть. Совестливый и порядочный Анненский не мог построить своё счастье на несчастии других. Для него это было невозможно.

Есть слова — их дыхание, что цвет,
Так же нежно и бело-тревожно,
Но меж них ни печальнее нет,
Ни нежнее тебя, невозможно.

(«Невозможно»)

О взаимной и невозможной любви поэта и Ольги Петровны мы узнаём из её письма  В.В.Розанову от 20 февраля 1917 года.
«Вы спрашиваете, любила ли я Иннокентия Федоровича? Господи! Конечно, любила, люблю, и любовь моя «plus fort que mort» … Была ли я его женой? Увы, нет. Видите, я искренне говорю «увы», потому что я не горжусь этим ни мгновения. Той связи, которой покровительствует «змея-ангел», между нами не было. И не потому, чтобы я греха боялась или не решалась, или не хотела, или баюкала себя лживыми уверениями, что можно любить двумя половинами сердца, — нет, тысячу раз нет! Поймите, родной, он этого не хотел, хотя, может быть, по-настоящему любил только одну меня. Но он не мог переступить  через  себя, его убивала мысль: «Что же я? Прежде отнял мать у пасынка, а потом возьму жену? Куда же я от своей совести спрячусь?». И вот получилась не связь, а лучезарное слиянье… Он связи плотской не допустил, но мы повенчали наши души, и это знали только мы двое, а теперь знаете вы».

Согласитесь, что видеть любимую в течение долгих лет женою другого – это мука, но из этой муки рождались волшебные звуки.

Какой тяжелый, темный бред!
Как эти выси мутно-лунны!
Касаться скрипки столько лет
И не узнать при свете струны!

Кому ж нас надо? Кто зажег
Два желтых лика, два унылых…
И вдруг почувствовал смычок,
Что кто-то взял и кто-то слил их.

«О, как давно! Сквозь эту тьму
Скажи одно: ты та ли, та ли?»
И струны ластились к нему,
Звеня, но, ластясь, трепетали.

«Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно?..»
И скрипка отвечала да,
Но сердцу скрипки было больно.

Смычок все понял, он затих,
А в скрипке эхо все держалось…
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.

Но человек не погасил
До утра свеч… И струны пели…
Лишь солнце их нашло без сил
На черном бархате постели.

(«Смычок и струны»)

До своего последнего часа Иннокентий Анненский таил любовь к Ольге Петровне, а стихи о ней прятал в кипарисовую шкатулку, чтобы никто не узнал о существовании "одной лодки с двумя парусами".

Нависнет ли пламенный зной
Иль, пенясь, расходятся волны,
Два паруса лодки одной,
Одним и дыханьем мы полны.

Нам буря желанья слила,
Мы свиты безумными снами,
Но молча судьба между нами
Черту навсегда провела.

И в ночи беззвездного юга,
Когда так привольно-темно,
Сгорая, коснуться друг друга
Одним парусам не дано…

(«Два паруса лодки одной»)

Похоже, что Мойры плели  судьбу Анненского из тонких нитей, чтобы из них получались бесподобные по красоте строчки стихов.

Из тонких нитей было и сердце поэта. Трижды он перенёс инфаркт. Последний был смертельным. 13 декабря 1909 года Иннокентий Анненский упал на ступенях Царскосельского вокзала в Петербурге и умер. Ему было всего лишь 54 года.
 
Земная жизнь человека закончилась, но началась жизнь вечная, потому что в 1910 году сын поэта издал посмертный сборник стихотворений Иннокентия Анненского «Кипарисовый ларец». Это стихи из той кипарисовой шкатулки, которая вместила в себя все муки и звуки чуткой души поэта.


Рецензии
Замечательный рассказ! Познакомилась с творчеством Анненского ещё в старших классах, и тогда же купила сборник его стихов, который до сих пор живёт у меня))... Прекрасный поэт! Благодарю, Любовь!

Инна Михайловская   27.05.2021 19:20     Заявить о нарушении
Рада, что хоть кому-то интересен Иннокентий Анненский. Так мы и находим людей, близких по духу. Хорошего лета, Инна.

Любовь Лайба   27.05.2021 21:33   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.