Жизнь ожидания

  Она сидела в глубоком кресле перед небольшим круглым столом, покрытым  белой вязаной скатертью. Тусклый свет лампы, приглушённый оранжевым абажуром, выхватывал из темноты её худые руки, добавлял немного жизни бледным, искривленным артритом пальцам, едва уловимое движение которых заставляло острые металлические спицы ритмично клевать рыжую жесткую нить.

  Спицы бесцеремонно дергали пряжу, скручивали её в тугие петли, которым ничего не оставалось как только тесниться  в растерянности, а потом, так и не поняв, что с ними происходит, обречённо двигаться, толкая одна другую, по единственному возможному для них пути — от рабочего конца  спицы к концу противоположному. Там петли могли бы соскользнуть, вырваться на волю, если бы хватило длины их ряда.

  Но сколько не тужились петли, наступал момент, когда их ряд останавливался, так и не дотянувшись до спасительного конца спицы,  замирал в напряжённом ожидании, холодное металлическое  тело совершало великий оборот и  всё начиналось сначала — на спице возникал и начинал движение новый ряд новых петель.

  Новые петли ничего не ведая о судьбе предшественниц, точно так же ритмично двигались от рабочего конца спицы к другому, тому, который посверкивал из темноты подобно маяку, обещая пленницам близкий берег, но утаивая, что на него  никому не суждено будет сойти. Очередной ряд петель вытягивался и почти достигал точки,  за которой начиналась свобода, но спицы снова совершали оборот, чтобы одним своим концом  создавать новых нитяных пленников, а другим безжалостно царапать темноту, размашисто выписывая на ней знаки бесконечности.

  Темнота хватала эти знаки на лету. Хватала жадно, как голодный зверь. Как зверь, осторожный и терпеливый, темнота выжидала, когда иссякнет слабая энергия  электрического света. Тогда она сможет  затмить всё лишнее, ненужное, временное — всё, что окружало Ону.

  Свет лампы нервно дрожал, на секунду ярко вспыхивал и снова тускнел. Тогда темнота еще плотнее льнула к спинке кресла, жалась к спине Оны, скользила вверх по её худым плечам, шее, гладила её дряблую щеку, замирала на виске у белой пряди густых еще волос и спустя мгновение, неохотно стекала вниз, гонимая новой вспышкой неровного электрического света — неподвижное, как луна, лицо Оны выплывало из тени, склонялось над вязанием и спустя мгновение, убедившись, что ни одна петля не потеряна, уплывало обратно, и спицы снова принимались яростно терзать дрожащую беспомощную нить, сводя на нет её совершенную метафизическую протяженность.

  Глядя на конвульсии нити, Она не испытывала ни сочувствия, ни угрызений совести. “Что нить? —  размышляла Она,  — всего лишь вещь”.  Жизнь самой Оны точно так же ограничилась короткой геометрией бытия, хотя и начиналась многообещающе, как обычно начинается прекрасное летнее утро, за которым в туманной дали  угадывается прекрасный яркий день.  Она мечтала и грезила о об этом прекрасном будущем, равнодушно отворачиваясь от настоящего, которое теребило её и требовало внимания. Но Она не умела жить настоящим, не замечала его. Как не замечала многих простых вещей, которые естественным образом наполняют жизнь смыслом, окрашивают её в радостные цвета. В нетерпеливом ожидании  жизни, о которой грезила, Она поспешно  большими глотками выпивала настоящее не чувствуя его вкуса. Все её помыслы, вся её сущность уже были далеко за горизонтом, настоящее не поспевало за ней.  Ей было тягостно от того, что её жизнь текла недостаточно быстро.

  Иногда ей казалось, что время совсем остановилось, и Она тяготилась затянувшимся ожиданием, как  пассажир, который не знает чем себя занять, пока не подошёл  запаздывающий поезд. Другие поезда останавливались, чтобы  принять в своё чрево пассажиров, и покидали вокзал. А Она всё бродила по опустевшему перрону, ёжилась на ветру и время от времени вынимала из кармана пальто измятый уже билет. Вот номер поезда, вагон и место... Вот табло, на котором всё никак не появится информация о её поезде... Вокруг Оны сгущались сумерки. Перрон опустел. Уже несколько веков здесь не было движения. Несколько тысяч лет здесь не зажигался свет. Только ветер. Холодный, пронизывающий, безжалостный.
 
 И Она  осознала, что её поезд не опаздывает, он никогда не придёт. Ждать нет смысла. Всё, что так манило Ону, всё, что находилось, казалось, на расстоянии вытянутой руки, в конце концов, так и осталось за горизонтом. Свет съёжился, задрожал, забился под оранжевый абажур настольной лампы. Вокруг сгустился беспросветный мрак. Нет даже ветра. Ничего нет. Всё ушло, убежало, улетело... а она осталась на месте. Вся её длинная, насыщенная яркими событиями жизнь, была вовсе не движением вперёд, как ей всегда казалось, а топтанием на одном месте, бессмысленной вознёй в детской песочнице, где тщетно пыталась она  возвести прочный  фундамент для самого главного в жизни события, которое так никогда и не наступило.

  По-сути, все, что Она проживала, было только эскизами, набросками интересной картины, идеей, которая не нашла воплощения. Прекрасные песочные города, возводимые Оной, превращались руины, оседая в её душе тяжёлыми плитами сожалений, раня до крови острыми осколками неудовлетворённости и раздражения. Когда же в её в душе больше не осталось живого места, Она сдалась, прекратила утомительные попытки  найти смысл и наполнить им свою жизнь.
 
  В одночасье весь мир вокруг неё пропал — исчез за внезапно упавшим тяжёлым тёмным занавесом, — её   блуждающий взгляд потерял опору и беспомощно искал что-нибудь, на чём можно было бы остановиться и не находил. Тогда она вдруг впервые за долгие годы взглянула внутрь себя. Она сама — это то единственное, что теперь осталось в поле её зрения и единственное, на что она меньше всего хотела смотреть, но то, от чего она не могла отвернуться, от чего не могла убежать или спрятаться.  И она смотрела. Сначала с отвращением и тоской, затем в оцепенении от потрясения в результате внезапного прозрения, а потом с безжалостным хладнокровием — что ещё отыщет она среди мрачных руин? 

  В мыслях Она многократно проживала свою жизнь заново, исправляя события, возвращая к жизни близких. Но от этого в реальности становилось только тяжелее и горше. Она мучилась угрызениями совести, отчаянно винила себя за то, что не заметила как угасло сначала трепетное биение неясных юношеских ожиданий, как задохнулась тихая любовь, задушенная тугими петлями страстей, как слабели и рвались дружеские и родственные связи и как, в конце концов, забылась  она тяжелым сном немощной одинокой старости...

   Девочка открыла глаза и тихо заплакала. Бабушка увидев, что девочка проснулась, отложила вязанье, подошла, нежно погладила рыжие волосы внучки, поцеловала в мокрые глаза.
— Что  случилось, милая? Опять страшный сон?
— Бабушка! Бабушка! Так мне жалко эту старушку!
— Какую старушку, милая?
— Ту, которая приснилась, — девочка вытерла слезы — Также жалко, так жалко, прямо,  как того  дождевого червяка, который снился раньше. Правда, во сне ему было хорошо, он даже думал “как хорошо, что я родился таким счастливым  розовым  дождевым червяком, а не какой-то скучной девочкой!”

— Выдумщица ты моя милая, — Бабушка смотрела на Ону и представляла, какой долгой и счастливой будет у этой девочки жизнь. Жизнь Оны ещё только начинается, но это начало такое многообещающее, каким  бывает начало прекрасного летнего утра, за которым в туманной дали  угадывается столь же прекрасный яркий день. Такой прекрасный солнечный день, каким обязательно будет вся жизнь этой маленькой девочки Оны.