Переводческие изыски

О переводчице К.К. и силе русского «иди на...»
Приходилось мне когда;то часто бывать в Германии — по делам, связанным с адвокатами, судьями, и, конечно, с лицензированными судебными переводчиками. Так вот, однажды московская дама, прожившая там больше двух десятилетий, мастерски отточившая немецкий до хирургической точности, рассказала мне историю, достойную курса по когнитивной лингвистике.
Сказала она, что немцы из Казахстана — народ, конечно, добродушный, но язык и среда им даются трудно: немецкий не ложится на уши, предпринимательской жилки — кот наплакал, а потому живут они зачастую на обочине социума, в его тихом маргинесе.
И вот однажды заходит она в немецкий суд, где когда;то начинала карьеру. В зале — тишина и серьёзность, свойственные германскому правосудию. Судят своего — немца из Казахстана. Переводчик — натуральная немка, лицо деревянное, серьёзность из гранита. Атмосфера гробовая.
Моя знакомая спрашивает — за что судят парня?
— За попытку гомосексуального изнасилования, — отвечают ей строго. И добавляют: статья серьёзная, не меньше семи лет лишения свободы.
— А в чём, простите, состояла попытка?
И тут начинается чудесное: в общежитии, где жил подсудимый, вспыхнула ссора. На накале эмоций казахский немец крикнул соседу — по;русски: «иди на…!»
Немецкий суд логично рассудил: если сказано громко и повелительно, значит — явное приглашение к акту недопустимого характера. «Иди ко мне. Садись. Немедленно». Всё чётко, по букве. Инструкцию дали? Дали.
Тут моя знакомая — назовём её К.К. — не удержала внутренний профессиональный зуд. Дай ей Бог здоровья, она включила все свои переводческие таланты, собрала внутреннюю энергию и шагнула вперёд:
— Господа судьи, — сказала она, — в русском языке выражение «иди на…» не содержит... хм... функционального приглашения. Это скорее эмоциональное средство укрепления межличностных границ, нежели формулировка намерения.
Зал суда при этих словах застыл, как после молнии. Немецкий судья задумался: в глазах пробегали формулы, параграфы, но — сработало. Логика встретилась с живым языком, и здравый смысл победил букву.
Бедного немца из Казахстана оправдали.
И только тогда К.К., слегка уставшая, но сияющая, вздохнула и сказала мне позже, тихо и с улыбкой:
— Знаете, в немецком суде нужно не просто знание языка — нужно знание жизни. Потому что шуток они действительно не понимают.
Мораль: переводчик в суде — это не мост между языками, а фильтр между смыслами. И порой этот фильтр спасает человека не от статьи, а от неминуемого абсурда.