Доминанта. Окончание второй главы

В мае 1929 года, меня как активного товарища, приняли в комсомол. На выходе из кабинета, в котором заседала приёмная комиссия, меня поджидал Мишка Шаронов, долго тряс руку и сказал, что очень волновался. На улице он достал из кармана пачку папирос, щёлкнул по донышку пальчиком и протянул мне:
— Закуривай, товарищ Яковлева!
Я сказала, что не курю и не желаю учиться.
— А вот это уже не по-комсомольски! — прокомментировал Мишка мой отказ и пояснил. — Женщины тоже люди. Во всех правах и обязанностях революция приравняла вас к мужчинам. Пора это осознать. Ты как комсомолка должна ходить с высоко поднятой головой и всем видом своим демонстрировать, что с любым мужиком на равных. Поняла?
Он снова протянул мне пачку.
Я легонько отвела его руку:
— Погоди. Если на то пошло, давай вместе равноправие демонстрировать.
— Как это? — удивился Мишка.
— Я буду идти по улице с папиросочкой, а ты прикроешь голову моим платочком, чтобы мужское равенство с женщинами демонстрировать. Могу и туфельки предложить, если по размеру подойдут.
— Ну змея! — Мишка смачно сплюнул под ноги. — Я к тебе от всего сердца, а ты… Сразу видно — не из пролетариев!
Он сунул папиросы в карман, развернулся и, размахивая руками, пошёл в сторону своего дома.
Мне почему-то жалко стало и его, и себя.
На следующей неделе в школе Мишка поймал меня на перемене и сунул в руки перевязанную тесёмкой толстую картонную папку:
— На вот. Из горкома комсомола велели тебе передать. Изучи и вернёшь мне. Понятно?
Я повертела папку в руках, прочитала на корочке надпись: „Женский вопрос“.
— Зачем мне это?
— Если дали, значит надо. В горкоме лучше нас знают, зачем и почему.
Я ткнула папкой ему в живот:
— Неси обратно! Времени нет всё подряд читать: сквер с ребятами в порядок приводим, с отстающими в школе занимаюсь, да и дома дел полно.
У Мишки аж пятна по лицу пошли. Он оттолкнул от себя мою руку с папкой и прокричал:
— Ты соображаешь, что несёшь? Горком — это власть. Советская власть! Ты что, против советской власти?
Я уже готова была бросить злополучную папку к его ногам, но он сменил тон:
— Ладно. Не будем кипятиться. Я поделюсь своими соображениями, а ты делай что хочешь.
Я собралась было съязвить что-нибудь насчет его „соображалки“, но поймала в его взгляде какую-то боль, неуверенность и промолчала.
— Понимаешь… — Мишка отпустил голову, сжал кулаки. — Ты такая! Такая!!! Ну… Не как все! Ты из школьных девочек единственная стала комсомолкой. Да и вообще в городе комсомолок кот наплакал. О чём это говорит?
Он поднял на меня глаза.
Я молчала.
— О том, — продолжил Мишка, — что другие женщины не чувствуют себя равными с мужчинами. Ты всех за пояс можешь заткнуть. А это о чём говорит?
Я пожала плечами.
— О том, что в наших рядах явный недостаток активных, просвещённых комсомолок. Вот горком и хочет поднакачать тебя в этой области. — Он помолчал и подытожил: — Так мне думается…— и снова потупил взор.
Поколебавшись, я сунула папку себе под руку, свободной рукой шлепнула Мишку по спине, развернулась и пошла домой.
Дома развязала на папке тесёмки и просмотрела содержимое. Сверху перевязанные шёлковой лентой лежали две брошюры: „Революция и молодежь“ и „Речь Ленина на III съезде РКСМ“. Далее уже разрозненно: „Новая мораль и рабочий класс“ со статьями Александры Коллонтай, журнал „Молодая гвардия“ номер три за тысяча девятьсот двадцать третий год и несколько газетных вырезок, сброшюрованных в тетрадь.
Речь Ленина я читала раньше, поэтому открыла „Революцию и молодежь“. Красным карандашом в содержании была подчеркнута статья под заголовком „Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата“. Автором был некий Арон Залкинд. Первые восемь заповедей в памяти не задержались. Последние четыре были обведены карандашом, я примерила их к себе, перечитала несколько раз, но так и не поняла, как и кто должен проводить „половой подбор по линии революционно-пролетарской целесообразности“*. Закрыв брошюру, взялась за изучение „Молодой гвардии“. В этом журнале было выделено восклицательными знаками письмо Коллонтай к трудящейся молодежи „Дорогу крылатому Эросу!“. Оно буквально взорвало мой ум. Я читала его медленно, вдумываясь в каждую строку…
Конечно, я и раньше мечтала о большой чистой любви, в которой двое становятся одним целым. С одноклассником Женечкой Будылиным, у нас возник целый роман. Мы украдкой от учителей подолгу на уроках смотрели друг другу в глаза и читали в них такую бурю высоких чувств, что в голове зашкаливало. Этой весной я стала ощущать, как и от других мальчиков ко мне тянутся флюиды повышенного интереса, но игнорировала их, чтобы не давать поводов для несбыточных надежд. Мне безумно хотелось, чтобы именно от Женечки и только от него эти флюиды обернулись в красивые слова, в букеты цветов, в признания… Коллонтай называла всё это буржуазными пережитками. Она не требовала как Арон Залкинд, вовсе исключить из любовных отношений „элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально полового завоевания“, а делала акцент на более радостных, чем в прогнившем капиталистическом обществе, отношениях между полами, на разнообразии половой жизни, на половых фантазиях. При этом, однако, вторя автору заповедей, также предписывала на первое место ставить трудовой коллектив, а не сексуального партнера.
Последующие несколько дней я была одержима мыслями о „разнообразии половой жизни“ и о пролетарской морали, предписывавшей всю себя отдавать коллективу**. Примеряла мысленно эти идеи к себе, к моим отношениям с Женечкой, но как-то ничего не складывалось. Может, с Мишкой поговорить? Вот только он застенчивым каким-то стал. При встречах опускает глаза, краснеет. Вероятно, неравнодушен ко мне, напрямик сказать трусит, а косвенно выразить чувства, не нарушив при этом восьмой заповеди Залкинда, невозможно. В принципе он парень неплохой — с прибамбасами, но честный, и я решилась.

Как-то в середине мая мама послала меня в магазин за хлебом. Очередь была на час с лишним. Я увидела перед прилавком Мишку, протиснулась к нему и попросила отоварить мою хлебную карточку.
Когда мы с буханками выбрались наружу, я сказала, что у меня к нему есть разговор. На улице накрапывал дождь, и он пригласил пойти к нему. Его родителей и братьев дома не было. Мишка раздул самовар, заварил в чайничке смородинные листья с кипреем, мы сели за стол и приступили к чаепитию.
— Ты сам-то читал брошюрки из той папки? — спросила я, отхлебнув из блюдечка ароматный чай.
— А то как!
— Да так, что я плохо себе представляю, как в любви можно исходить из интересов коллектива.
Мишка радостно оживился, затем напустил на себя умный вид и, прищурив глазки, поинтересовался:
— Ты что, плохо изучала речь Ленина на Третьем съезде РКСМ?
— Учиться, учиться и ещё раз учиться коммунизму***, — отрапортовала я.
— Просто так учиться — ничему не научишься. Ленин говорил, что учёбу надо не отрывать от практики, — назидательно поправил он меня, достал из кармана записную книжечку, послюнявил палец, полистал и процитировал: — „Одно из самых больших зол и бедствий, которые остались нам от старого капиталистического общества, — это полный разрыв книги с практикой жизни“***.
Полистал дальше и извлёк ещё одно ленинское: — „Коммунист — значит общий. Коммунистическое общество — значит всё общее“***. — Закрыл книжку и уже от себя расшифровал: — Заводы и фабрики пролетариат сделал общими в октябре семнадцатого. Сейчас крестьяне отвоевывают у кулаков землю, чтобы объединиться в колхозы. Следующий этап, который уже назрел — половая революция. Мы знаем, что семьи — главное препятствие на пути к коммунизму, потому как каждая семья заботится о своём благе более чем о тех, кто живёт за стенкой, и в конечном итоге — более чем о благе родины и освобождении всех стран от ига капитализма. Улавливаешь суть?
— Мне кажется, у каждого человека должно быть гнёздышко, в котором можно отдохнуть, а потом с новыми силами работать ради общего блага.
— Гнёздышко — это мещанство! Из гнёздышек надо вылезать, жить интересами коммуны. Половая жизнь — важнейшая часть человеческих отношений. Половая революция покруче Октябрьской — тут винтовками не обойтись. Если мы застрянем на теориях и не перейдём к практике, к раскрепощению половых отношений, ликвидации семей, будущие поколения нам этого никогда не простят!
Он замолчал. Я сидела на стуле, не поднимая на него глаз, не зная, что возразить, и тоже молчала.
Мишка встал из-за стола, подошёл ко мне сзади, наклонился, неожиданно обнял вместе со спинкой стула, ухватил ладонями за груди, припал губами к уху и прошептал:
— Пора переходить к практике.
По моему телу разлилась лёгкая истома, но что-то более тонкое в глубинах души с ужасом прокричало: „А как же Женечка Будылин?“ Я встрепенулась, вырвалась из рук Мишки и, вскочив со стула, ударила его с размаху ладонью по щеке.
Он отпрыгнул назад, защитил лицо локтем и с обидой прокричал:
— Я к тебе по-товарищески, со всей душой, а ты... Ты ко мне как мещанка к хахалю!
Я пошла к дверям и на ходу пояснила:
— Извини, Миша, я люблю другого. Безнравственно любить одного, а обниматься с другим!
— Нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата***, — услышала я уже в сенях. — А ты ставишь личное над классовым. Во мне всё горит, мешая мысли и парализуя работу! Я должен разрядиться, чтобы вновь обрести ясный ум и способность работать для общества. Бросать меня в таком состоянии — не по-комсомольски!
Я остановилась, обернулась. Он, опасаясь заработать очередную оплеуху, защищал лицо рукой и при этом смотрел на меня с такой мольбой — как на икону. Неожиданно по его щеке покатилась слеза, я не выдержала, подбежала, думая утешить, но Мишка обрадованно подхватил меня на руки, бросил на кровать, навалился сверху, стиснул тело так, что невозможно вырваться…
Дальше случилось то, что когда-нибудь случается с каждой девушкой. Потом он расслабленно перевернулся на спину, потянулся за лежавшей на подоконнике пачкой папирос, увидел вдруг пятна крови на простыне и уже не жалобным голосом, а с обидой раздражённо скомандовал:
— Быстро сними простынь и замой под рукомойником!
Я спрыгнула с кровати, оправила на себе платье, обернулась к Мишке, показала ему дулю, выбежала в сени, схватила оставленную на полочке буханку и - на улицу.

Прибежав домой, села в сенях на табуретку и... разревелась. Наревевшись, прошла в горницу, положила буханку в хлебницу, достала из письменного стола папку с материалами по женскому вопросу, раскрыла брошюрку со статьей Коллонтай. Перечитала рассуждения о бескрылом Эросе, который калечит душу.
Да, сегодня мой Эрос потрепыхался немного и ткнулся в грязь. А душа теперь рыдает по сломанным крыльям.
Я промокнула платочком остатки слёз. Как жить дальше? Как быть с Женечкой Будылиным — он такой чистый, безгрешный… А я? Как смотреть ему в глаза? Если утаить, не сказать обо всём, между нами появится трещина. Но рассказать, не значит ли оттолкнуть? Ниточка нашей зарождающейся любви такая тонкая…
Я долго думала, как найти выход, и наконец определилась: коль ниточка тонкая, надо её укрепить, а потом и открывать тайну.
Мысль захватила меня. Я положила папку в стол, подошла к зеркалу. Вид, конечно, неважнецкий. Отошла в сторону, взяла с маминой полочки косметический карандаш и гребень для волос. Снова подошла к зеркалу, насурьмила брови, поиграла с волосами, вплела в косу ленточку. Оглядела себя со всех сторон, надела мамины туфельки и пошла к Будылиным.
Двери в дом были приоткрыты. Я постучалась в створку. Из глубины донёсся голос Женечки:
— Входите, кто там!
Я вошла. Увидев меня, он засуетился, стал извиняться за беспорядок. Я сказала, что не могу разобраться с натуральными логарифмами и пришла за помощью.
Сдвинув стулья, мы долго сидели за письменным столом. Я делала вид, что целиком сосредоточена на его объяснениях, и прижималась „ненароком“ грудью к его боку. Женечку кидало в жар, он путался в определениях и формулах. Наконец я обрадовано воскликнула, что всё поняла, встала в полный рост. Он тоже поднялся со стула. Я как бы в порыве благодарности бросилась ему на шею, повисла на ней, обхватив двумя руками, плотно прижалась всем телом и поцеловала в щеку.
А потом… Потом мы смотрели друг другу в глаза и так долго целовались, что заболели губы. Вечером пришёл с работы его отец. Мы расстались, договорившись встретиться через пару часов у входа в сквер. Женечка пришёл на свидание в новых ботинках, с букетом ландышей. Мы гуляли по аллеям, снова целовались, он читал посвящённые мне стихи – нежные, искренние.
На третий день нашего бурно расцветшего романа я отдалась ему на сеновале в старой риге. Всё было ужасно романтично и сказочно прекрасно, но Женечку сильно удручило то, что он у меня не первый и я отдалась ему, уже не будучи девственницей. Я рассказала про Мишку, он стал упрекать меня, почему не дала этому пошляку достойного отпора. Я плакала, умоляла простить, но не умолила. Наш роман закончился.
Я чувствовала себя одинокой, никому ненужной, всеми презираемой и, вернувшись домой, решила разом покончить с этой жизнью. Воображение сладостно рисовало, как Женечка раскаивается в своей жестокости и, задыхаясь от слёз, падает на крышку гроба. Осуществлению планов помешал приход мамы. Она без слов поняла, что происходит, обняла меня. Я разревелась у неё на груди, рассказала о разрыве с Женечкой. Она слушала, гладила по голове, что-то говорила, утешала...

Надежда замолчала. Костёр догорел. Она поднялась с брёвнышка, огляделась по сторонам, обернулась к Ананду:
— Извини, но начинает смеркаться.
Потянулась, тряхнула головой, разбросав по плечам волосы, и подвела итог:
— Доскажу завтра.
Оставив прошлое позади, надела на руки брезентовые рукавицы, выкатила толстой веткой из потухшего костра горячие камни и совком стала переносить их по одному в келью.
Ананд тоже поднялся, намереваясь помочь, но усилившаяся боль в бедре заставила его снова сесть. Управившись с камнями, Надежда помогла ему спуститься в келью и устроиться на ложе. Приложила к ушибам холодные компрессы и, поцеловав в щеку, поднялась наружу.
С непонятно откуда навалившейся на него тоской Ананд молча наблюдал, как узкое отверстие входа закрывается укладываемыми сверху ветками. Потом она ушла. Спустя пару минут ветки зашуршали, потревоженные не то зверем, не то птицей, и всё стихло.

* «Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности», «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов» (А. Залкинд).
** «Буржуазная мораль требовала: всё для любимого человека. Мораль пролетариата предписывает всё для коллектива» (А. Коллонтай).
*** Из речи Ленина на III съезде РКСМ

Глава третья - http://proza.ru/2021/05/23/705