Азбука жизни Глава 4 Часть 101 Для счастья больше

Глава 4.101. Для счастья больше ничего и не надо

— Ты спать собираешься, родная?
— Всё… Я уже валюсь с ног, Николенька.
— Посмотри, что я сейчас нашёл в твоих закладках.

Он протянул мне планшет. На экране — давние, полустёртые временем заметки. Торонто. Гастроли. Вспомнилось: шум закулисья, запах грима и далёкий, сладкий гул чужого города за окном гостиничного номера. А в редкие свободные часы — тишина. И это.

— Это мы с Эдиком были в Торонто, — улыбнулась я, ощущая внезапную теплоту от тех воспоминаний. — В свободные минуты я наслаждалась присутствием детей и записывала. Потом забыла. Если находишь интересным — можешь сбросить в сеть.

Он сел рядом, и мы вместе начали читать. Словно вернулись в тот самый день, в тот самый дом, где время текло иначе.

---

Из «Исповеди» Виктории

Пока дети заняты с Николаем Дмитриевичем в беседке, я поиграю. Григ, Шопен, Чайковский? Нет. Хочется начать с «Лунной сонаты» Бетховена. А почему? Вероятно, моё жизненное кредо созвучно её скрытой, нарастающей буре — той самой стремительной бетховенской атаке, что таится за внешней созерцательностью.

«Лунная» — это три разных мира, три состояния души, казалось бы, несовместимые. Но в них — высшее единство, которое не строится по правилам, а рождается по наитию. В отличие от «Патетической», которая отступает от своего бунтарского начала к примирению, «Лунная» набирает силу от первой ноты до последней. Она начинается с того самого, хрупкого и всем знакомого мотива — того, что так часто исполняют неверно, делая его сладким и бескровным. Но за этой кажущейся беззащитностью — тройственная структура: бас, триольный аккомпанемент и мелодия — грация, которая не украшает, а обнажает. Adagio растворяется в прозрачном, почти осеннем дуновении второй части, а то, в свою очередь, обрушивается огненным, всесокрушающим Presto. И этот финал — не просто кульминация. Он — кристаллизация всего, что было до него, подтверждение того, что хрупкость и ярость — родные сёстры. Написанный в форме сонатного Allegro (форме, которую Бетховен обычно оставлял для первых частей), этот финал — один из самых мощных и структурно безупречных у него. Именно благодаря этой сконцентрированной энергии «Лунная» и возвышается над всем парадом популярной музыки XVIII века…

Эдик не случайно оставил для меня на рояле это высказывание композитора Майкпара. Он знал — я пойму.

Николай Дмитриевич бросает взгляд в открытое окно. Из-за рояля я прекрасно вижу, что происходит в беседке. Дима с Валечкой увлечённо играют в настольный футбол. Пока я не села за инструмент, старший Головин был не менее азартен, чем внуки. Но сейчас он замер, слегка откинувшись на спинку кресла, и слушает. Это видно по его лицу — оно не просто расслаблено, оно внимательно. Замечательно. Можно провести небольшой эксперимент. Хотя бы понаблюдать за Валечкой.

Так, а теперь возьму что-нибудь из «Детского альбома» Чайковского. Начну с «Утренней молитвы». Как точно композитор передаёт ощущение зимнего утра — тихого, предвещающего целый день событий, и радостных, и грустных. В комнате полумрак, и в этой тишине так хорошо приводить мысли в порядок. А вот — напутствие перед дальней дорогой…

Валечка уже прислушивается. Я играла ему некоторые вещи из этого альбома раньше. «Маму» он слушает с особым трепетом — там, в этих чарующих звуках, мама внимательная, ласковая, иногда настойчивая, но всегда понимающая. И я сама возвращаюсь в своё детство, вижу свою маму. Уже нет той острой боли от того, что мы редко были рядом. Осталась лишь благодарность — за то, что она была.

А вот «Болезнь куклы» — ту я в детстве обожала, когда её играла для меня Ксюша. Потом, когда сама училась в музыкальной школе, мама и бабуля уже слушали меня — и поощряли этими тихими, внимательными взглядами.

Машенька тоже часто просит сыграть «Болезнь куклы». И каждый раз требует, чтобы я рассказывала историю: как в старой игрушке что-то сломалось, её движения стали неловкими, жалкими. Хочется помочь — и нечем. Сережа как-то для эксперимента даже сломал одну из её кукол. И теперь она любит её больше других — жалеет, ассоциирует с этой музыкой.

Машенька услышала знакомые звуки и, счастливая, тянет деда в дом. Николай Дмитриевич не менее радуется, чем его любимая внучка, охотно берёт её на руки. Дима с Валечкой, поняв манёвр, тоже бегут внутрь. Пока они не подошли, буду играть только «Болезнь куклы». Мне и самой бесконечно приятно возвращаться к этому альбому.

— Вика, поиграй мне «Новую куклу»!
— Машенька, сначала послушай «Похороны куклы».
— Не хочу!
— А почему?
— Там мелодия грустная.

Николай Дмитриевич слушает наш диалог с едва сдерживаемым восторгом. Димочка уже по-деловому устроился в кресле и приготовился слушать. Какие это минуты наслаждения — и для меня, и для деда. Глаза Николая Дмитриевича сияют, но он молчит — не мешает эксперименту. Жаль, что всего этого не видит Сережа. Он с Ричардом сейчас работают, приезжают поздно. Николая Дмитриевича щадят — и он иногда, как сегодня, находит возможность появиться раньше.

— Согласись, Вика, «Похороны куклы» — самая недетская миниатюра в альбоме.
— Николай Дмитриевич, это марш, в котором нет и тени сентиментальности. Все эмоции скрыты за упругой, волевой ритмикой и скупой мелодикой военного духового оркестра.
— Вика, сыграй «Вальс» из этого альбома.
— Хорошо, Валечка!

Николай Дмитриевич смотрит на мальчика с тёплой симпатией. Мне приятно, что он не разделяет детей на «своих» и «не совсем».
— Как хорошо у тебя сделан переход от напряжённой траурной музыки к вальсу. Сколько в этих звуках благородства…
— Чайковский много пережил. И он словно говорит нам: «Если вас что-то тяготит — обратитесь к музыке. Она утешит». А это — «Новая кукла», по заказу Машеньки. В музыке — мгновение растерянности, смятение, а вот уже и восторг. Машеньке это знакомо: папа с дедушкой дарят ей много кукол, и она каждый раз переживает эту бурю радости. Вот этими звуками Чайковский и выразил тот самый детский восторг. А эти звуки, Валечка, о чём говорят?
— Уроки. Садиться за уроки.
— Молодцы! А сейчас мы всё же пойдём в столовую. Сначала поедим, а потом продолжим уроки музыки.

— К сожалению, Николай Дмитриевич, мне надо закончить кое-какие дела. Я не все договорённости с Майклом выполнила.
— Это очень срочно?
— Не улыбайтесь. Мне нужно написать в Мадрид Фернандо по просьбе Майкла.
— Кажется, только сейчас, после твоей игры, я понял, что заставило тебя сесть за рояль.
— Мне просто повезло, Николай Дмитриевич. Родиться в этой среде. Жить среди вас. Вы ведь живёте в совершенно другом мире, чем… чем большая часть страны.
— Вика, не обобщай. Мне, как и всем твоим родным, повезло. Я уже говорил: для становления мужчины нужна, среди прочего, и материальная база.
— Как и нравственная красота предков, которая основывалась только на труде.
— Вика, не противоречь сама себе. Ты же не раз своими наблюдениями подтверждала мысль учёных: человек на 95% зависит от генов.
— В последнее время я всё чаще склоняюсь к этому. Обстоятельства, среда — они лишь приоткрывают истину жизни.
— С этим не поспоришь. И всё же твой случай — особый. В первой книге у тебя было спокойное повествование. Ты даже не пыталась анализировать парадоксальность своей жизни.
— А в последующих появился цинизм.
— В тебе нет цинизма. Ты всегда была… отстранена от окружающего шума. Как эта музыка — внутри тишины.

Я снова коснулась клавиш, начав импровизировать. Николай Дмитриевич затих. Дети замерли. В комнате не было ничего, кроме звука и этой странной, хрупкой, совершенной полноты.

Какие прекрасные минуты.
Для счастья больше ничего и не надо.

---

Я подняла глаза от экрана. Николенька смотрел на меня тем самым, тёплым, понимающим взглядом.
— Вот видишь, — сказал он тихо. — А ты говоришь — забыла.
— Не забыла, — прошептала я. — Просто спрятала подальше. Чтобы было, что доставать в такие вечера.
Он обнял меня за плечи, и мы ещё немного сидели в тишине, уносясь туда — в тот дом, к тому роялю, к тем безвозвратным и навсегда оставшимся с нами минутам простого, настоящего счастья.