Повесть о черных душеедах. Записки инокини. Ч. 1

Часть первая. Гипнотизёр.


«Если ты уходишь от духовного отца с унынием,
с тоской, с еще большим грузом, чем к нему пришел,
если он причиняет тебе страдания, и эти страдания
влекут тебя к земле, и ты не получаешь облегчения –
берегись такого отца! Не пускай его в свою душу.
Это волк в овечьей шкуре. Он готов под видом
Спасения погубить твою душу… Вот какой признак
твоего истинного духовного отца, который может
тебя вести: если ты от него выходишь облегченный,
твоя душа как бы приподнята над землей, ты ощущаешь
в себе новые силы, мир, свет, любовь ко всем с желанием
работать над собой, служить Христу – знай, это твой
истинный духовный отец».
Св.прав.Алексий Московский (Мечев), Путь умного делания, т.1.



Предисловие.


История, рассказываемая мной, реальна, в ней нет ничего выдуманного и приукрашенного. Параллельно с описанием событий я поведу речь о внутренних проблемах монастырей, беспределе, творимом священноначалием, культе личности духовников и настоятелей, церковном абьюзе и манипуляциях над женщинами в монашеской среде, как над самыми уязвимыми единицами, которые порой даже не считаются людьми. Постараюсь раскрыть тему применения деструктивных психотехник игуменами монастырей, нескрываемой лжи, психологического и физического воздействия на насельников. Несмотря на то, что монастыри являются официальными религиозными учреждениями, в них применяются те же самые механизмы воздействия на свободных граждан, что и в запрещенных сектах, это считается законным и правильным.

 
В монастырях многие работают без оформления по трудовому кодексу. Для молодых людей это выпадение из жизни на долгие годы и невозможность потом доказать, что ты работал, а не загорал. И нет никаких защитных механизмов против этой практики. Как правило, когда просыпаешься от дурмана, оказавшись неожиданно за бортом, обнаруживаешь, что ты никому не нужен, не только миру, но и РПЦ. А тем временем священноначалие процветает, лечится заграницей в лучших клиниках, ездит отдыхать на море по нескольку раз в году, изысканно питается, развлекается, передвигается на машинах представительского класса. Я не обращала на это внимания, пока жила среди них. Только оставшись за оградой, я прозрела. И эти порядки никак не вяжутся с учением Церкви.


Я одна из ушедших в мир инокинь. Я открыла для себя, что после монастыря тоже есть жизнь, хотя много лет боялась даже помыслить об уходе из монастыря. Солнце светит одинаково на всех, праведных и грешных. Я не утратила веры в Бога. Но не верю больше волкам в овечьих шкурах. Бог им судья. Я теперь как бы по другую сторону баррикад, к сожалению, не по своей воле. Церковь Христова всегда принимала кающихся разбойников. Но нынешняя Церковь сама извергает из себя множество ищущих, искренних людей. Она «выбирает», кто достоин быть в ней, а кто нет. Кто впрягся в круговорот церковного бизнеса, а кто сгинул в духовной войне. Кто вписался в «благочестивый» шаблон, а кто не смог принять фарисейскую закваску и должен отправиться вон.

 
Я не знаю, как обстояли дела в монастырях сто и тысячу лет назад. Но сегодня я полагаю на собственном тяжелом опыте, что спасаться в монастыре это равнозначно тому как, например, учиться плавать в городской луже.


Сомневаюсь, что человек с искалеченной психикой и утраченным физическим здоровьем доставляет Богу радость. Так же странно думать, что Богу нужны все эти восстановленные монастыри, угодья, коровники, человеческие страдания, постриги, текучка среди братства, взносы в епархию и так далее до бесконечности. Моя история одна из тысяч. Считаю своим долгом все изложить, потому что носить в себе это невозможно. Возникает множество вопросов к священноначалию. Но оно глухо, немо и недоступно.

   
В нашем обществе сегодня православию надели оболочку, несвойственную ему никогда. Эдакое розовое платьице с рюшечками. Все умилительно-слащавое, бесхарактерное, бессмысленное, бесхребетное. Как мемы с сердечками и свечечками, рассылаемые по праздникам. Это не лицо нашей настоящей строгой и прощающей матери Церкви, где существовали серьезные епитимии, где не мог убийца стать священником или не мог сбивший человека на машине иеромонах продолжать служить. Где святитель Николай и преподобный Сергий считали себя недостойными священного сана. Где за каждую провинность нужно было понести наказание. А иначе нет пути вперед.

 
Сегодняшнее лицо Церкви – это маска на потребу дня и нечистоплотный бизнес. Это елейное лицо продавца перед покупателем.

 
Моя повесть рассчитана на узкий круг лиц, интересующихся реальной жизнью монастырей. Не рекомендуется для прочтения людям с неустойчивой психикой, находящимся в стадии неофитства и воцерковления, а также лицам не достигшим совершеннолетия.






1.Предыстория. Женский монастырь.



Предыстория моей монашеской жизни не очень обычна. Внешне все было благополучно. Я родилась в смешанном браке русской студентки и иракского аспиранта. Отец приехал учиться в СССР по направлению компартии Ирака.  Мама помогала набирать ему диссертацию на русском языке. Благодаря чему он защитился, получил ученую степень и уехал работать в Алжир, оставив маму с двумя совсем маленькими детьми. Мама устроилась работать. А мной и моей сестрой занялась бабушка. Так мама смогла с бабушкиной помощью доучиться в институте и стать инженером-строителем.


Бабушка была, пожалуй, единственным человеком, который по-настоящему нас любил. Она работала художницей по росписи шелковых платков.  Бабушка водила нас в детский сад, на скрипку, занималась с нами в начальной школе, верила в нас, учила рисовать. Она могла часами сидеть со мной над прописями, выравнивая мой почерк. А по математике она объясняла мне задачи, пока я пойму, рисуя грядки со свеклой, корзины с яблоками и прочее. Она радовала нас на Новый год, покупая шары на елку. А на Пасху ездила в Москву на электричке освящать кулич, чтобы накормить им нас. Она заставила нас выучить молитвы «Отче наш» и «Богородицу». Поила Крещенской водичкой. Мы не были крещены, при рождении папа прочитал исламские молитвы и суры из Корана. Бабушка боялась нас крестить тайно от него. Она обеспечивала полностью нас на свою скромную пенсию, держала хозяйство: кур, коз, гусей.


Отец смог позвать нас к себе жить, только когда мне было девять. Там в Северной Африке он работал в проектном бюро, получал хорошую зарплату. Папа относился к нам прохладно. Он выстроил сразу строгие границы, что можно, что нельзя. Даже альбом с нашими фотографиями смотреть было нельзя, он говорил, что это его альбом. Заниматься с нами он не хотел, несмотря на хорошее знание английского, математики. Он не мог держать себя в руках, раздражался на непонятливость и ругался. Мы сразу скатились до троек. Он воспитывал нас в строгости, как мальчиков.

 
Мама, сама выросшая без отца, уговаривала нас потерпеть. Мама называла его «наш папа». Моей детской мечтой был велосипед. Папа сказал, что если мы с сестрой прорешаем за лето свои учебники по математике, он купит нам итальянский велосипед. Мы решали каждый день по 25-30 заданий. Но он не купил потому, что, якобы, передумал. Не ожидал, что мы будем сидеть за учебниками все лето. Мне было тогда 10 лет.


Несмотря на папин сердитый нрав, мы росли относительно счастливыми детьми, потому что шли 90-е, в России это было страшное, полуголодное, бандитское время. А мы жили на Средиземном море. Круглый год у нас были фрукты, мороженое, поездки по побережью, в зоопарк, в пустыню Сахару, в горы. Пикники, выставки, древнеримские города с амфитеатрами, где казнили христианских мучеников – вот такой была наша юность.

 
В целом папино отношение хоть и сбивало мою самооценку, но мне было с чем сравнить, я помнила бабушкину безусловную любовь.

 
Мы с сестрой закончили школу при Посольстве РФ. Это была лучшая из трех русских школ в Ливии. При Ельцине она осталась единственной, остальные закрыли из-за эвакуации большинства военных специалистов. В посольской школе учились в основном дети дипломатов, работников Посольства, Консульства, Торгпредства, дети оставшихся военных специалистов из России, Украины, других стран СНГ и дети от смешанных браков, арабов (ливийцев, ливанцев, иракцев, египтян) и русских, работающих в стране по частному контракту. Когда в болгарской школе отменили старшие классы, в нашу школу перешли учиться болгары.
 

В школе царила многонациональная дружная атмосфера. Обучение в школе было насыщенным и интересным. Организовывались выставки ученических картин, расписных игрушек из глины, спектакли, литературные вечера, спортивные соревнования, КВН, другие интеллектуальные игры. Проходили концерты, на которых пел школьный хор, некоторые песни были на два и даже на три голоса. Иногда наш хор гастролировал в Посольство, а один раз мы ездили в Посольство Италии с танцевально-песенным номером. После этого супруга нашего посла пригласила весь дипломатический корпус разных стран, и мы выступали перед ними в атласных сарафанах. Это было очень волнительно и запомнилось на всю жизнь.

 
В нашей школе была спортивная площадка, большой актовый зал на открытом воздухе, огромная библиотека с лестницей из белого мрамора, фильмотека, уютные классы с кондиционерами и коврами. В конце школьного коридора как положено на деревянном постаменте возвышался бюст Ленина. Но с развалом Советского Союза и приходом демократии Ильичу разбили висок и сделали там дырочку. Всем стало видно, что внутри он пустой и его убрали.


На территории школы росли финиковые и кокосовые пальмы, оливковые и апельсиновые деревья, шелковица, бугенвиллия, был внутренний дворик с фонтаном. Летом нас возили на пляж на посольском автобусе, а в зимние, осенние и весенние каникулы в Ливийский зоопарк, Ливийский Государственный музей в Старом городе, на развалины древнеримских городов Сабраты и Лептис-Магны.

 
В такой арабской колоритной обстановке мы впервые услышали о Боге от командированной учительницы. Учительница часто пересказывала на уроках химии и биологии Евангелие и жития святых, а также настоящие чудеса, которые произошли с ней и ее знакомыми. Нам с сестрой запала в душу эта прекрасная история о Сыне Божием, умершем за грехи людей, и мы решили покреститься, приехав в Россию. Дома мы начали поститься и читать молитвы. Пекли хлеб без масла. Переписывали от руки акафисты.


Жили мы в Триполи неподалеку от аэропортовской дороги в небольшом поселении иностранцев (индийцев, египтян, марокканцев, болгар, филиппинцев, югославов, англичан и других семей), принадлежащем строительной организации, в которой работал папа. В ней также работал один из сыновей полковника Муаммара Каддафи. Со многими из соседей у нас завязалась многолетняя дружба. Мы заходили в гости к индусам и видели многорукого бога с головой слона, а также пожертвованные ему бананы на специальном столике и другие лакомства.

 
Мы наглядно видели разные религии и выбор делали совершенно осознанно. В том, что Бог есть, мы не сомневались, вопрос был только в правильности веры. Вместо иконы у нас была открытка с изображением Богородицы. Это открытку нам подарили болгары-соседи. На Пасху болгары угощали нас куличом, освященным в греческой церкви. На Крещение мы выставляли кастрюльку с водой под ночное звездное африканское небо, вода потом не портилась годами. Мы сделали лампадку из жестяной баночки и зажигали ее перед открыткой. По ночам мы с сестрой гуляли за домом в эвкалиптовой роще. Нам нравилось ходить босиком по острым эвкалиптовым шишечкам, это был как бы детский подвиг за Христа.

 
Учительница записала нам несколько кассет с песнями иеромонаха Романа Матюшина и Литургию Даниловского хора. Мы заслушали их до дыр. И ждали поездки в Россию два года. У учительницы закончилась командировка, и мы остались одни. У нас не было церкви, священников, обрядов и таинств. И даже Евангелие было одно, от Марка, размером со спичечный коробок. Но мы были счастливее всех на свете. Все было просто, Бог и ты. Нам с сестрой было тогда 13 и 14 лет.

 
Папа никогда бы нам не разрешил покреститься. У него были дикие замашки грозить смертью нам за смену религии. Это считалось у них позором всему роду. Он внушал мне вину даже за то, что я родилась девочкой. А девочек можно убивать по исламу прямо при рождении, закапывать живьем в песок. На мой вопрос, чем девочка хуже мальчика, он ответить не смог. Он обещал нам, что выдаст нас замуж за двоюродных братьев, так как его род никому своих женщин не отдает. Мне, воспитанной в русской школе на советской литературе, бывшей пионерке, это все от начала до конца казалось безумием. Но родителей не выбирают, я росла, взрослела. Свое мнение я стала держать при себе. И уж смиряться с навязанной страшной религией я не хотела. Выходить замуж за двоюродных братьев тоже.


После окончания посольской школы я проучилась год в Колледже при Ливийском Государственном Университете на отделении изобразительного искусства. Обучение шло на арабском языке. Преподавателями были итальянцы и арабы, получившие образование в Москве в Суриковском училище. К концу года я уже изъяснялась на арабском и на английском. Тем временем моя сестра закончила одиннадцатый класс с серебряной медалью. А после вся наша семья переехала в Россию на ПМЖ с целью дать нам бесплатное высшее образование. В 1998 году я поступила в МГАЛП, который был после переименован в МГУДТ. Училась я на дневном отделении на химико-технологическом факультете. А моя сестра поступила в Строительный университет (МГСУ). Пока учились, мы тайком от родителей покрестились и стали посещать православную церковь. Сначала сельскую, потом Собор в городе Д. Несли там клиросное послушание.

 
Духовника у нас не было, и казалось, что если его найдешь, то все проблемы сразу закончатся. Можно будет ни о чем не думать, только слушаться его и попадешь в рай.

 
Мама была относительно равнодушным и инфантильным человеком. Она боялась принять меня как выросшую личность. Откровенный разговор с ней невозможно было завести. Всеми своими проблемами я делилась с сестрой и моей мудрой бабушкой.


2.Духовник.


 
Мне было ровно двадцать лет, когда я студенткой приехала в село Юсупово. Там служил отец В, о котором ходили разные слухи. Он считался строгим и очень молитвенным батюшкой. Некоторые даже были уверены в его прозорливости.
Мы с сестрой были много наслышаны об отце В, что у него при храме собралась община из девочек. Мы осуждали его за это, считая, что он устроил себе гарем и хорошо в целом устроился. Поэтому ехать изначально к нему не хотели. Нас с Юлей туда привезла Валентина Павловна фактически с закрытыми глазами, потому что не говорила, куда везет. Это была до смешного странная история. Валентина Павловна в прошлом была бухгалтером Д-го собора. Она очень боялась, чтобы благочинный не узнал о нашей поездке, так как он бы ей этого не простил. Мы являлись своего рода «подарком» от Валентины Павловны для отца В.


Далее произошло нечто удивительное. Мне предстояла исповедь и Причастие. Я много раз анализировала и пыталась понять, что меня оставило возле этого батюшки, несмотря на первое стойкое неприязненное чувство. Исповедь прошла с разрывом шаблона. Я достала свою бумажку с грехами, собираясь прочитать. Но он остановил меня и сказал: «Не надо этого. Скажи мне лучше, за что тебе больше всего стыдно и что тебя мучает более всего?» Я немного напряглась. Меня ведь крестили недавно, в пятнадцать лет, и все грехи мои были прощены. Я не хотела открывать незнакомому человеку свою жизнь. Я пока ему не доверяла. Но он ломал мои границы.

 
Самым стыдным грехом были мои хульные помыслы, которые посещали меня еще в Африке. Будучи совсем юным подростком, я была в ужасе и отчаянии тогда, не имея возможности даже поднять глаза на небо от стыда. Я принимала эти помыслы за свои. Тогда я даже написала письмо с вопросом архимандриту Афанасию, духовнику нашей учительницы об этих помыслах. Он прислал мне ответ, что бороться с этими помыслами можно, призывая имя Христово. И осеняя себя крестным знамением. Главное – понимать, что помыслы не мои, а бесовские, они всегда у всех почти одинаковые. Я успокоилась и стала пользоваться его советом. Мне было тогда 14 лет. Помыслы исчезли.

 
Отец В потребовал, чтобы я рассказала, какие именно помыслы. Но я ответила общими словами, потому что не хотела возвращать их к жизни и вообще произносить такие вещи в храме. Я читала в книгах, что исповедовать это в подробностях не нужно и даже вредно. Но отец В стал меня успокаивать, рассказывая, что с ним такое тоже бывало в начале пути. Он не мог даже подходить к иконам Богородицы.

 
Сейчас я вижу во всей этой исповеди его глубокие познания в психологии. И очень точный выстрел, который в меня попал. Во-первых, он нарушил мои границы и влез мне в душу, практически насильно. Во-вторых, он меня как бы сделал сообщницей, добившись от меня моих грехов и рассказав приблизительно свои. В-третьих, эта исповедь была для меня очень неприятна. А неприятное, как известно, держит сильнее, чем приятное. Об этом хорошо знают пользователи деструктивных техник.


Он меня сломал в один миг. Я не успела даже подумать и решить. У меня реально не было выбора. Я была очень легкой и желаемой добычей для него. Он знал, что я пою в Соборе благочиния. Поэтому, может быть для самоутверждения, он хотел нас с сестрой увести из-под носа своего начальника – благочинного. Но тогда мне это было невдомек.


Внешне отец В представлял собой что-то среднее между знахарем из одноименного польского фильма и Сёко Асахару, основателем тоталитарной секты «Аум Сенрикё» в Японии. Я так до поры до времени представляла себе шаманов и колдунов. В отличие от киношного знахаря отец В не был так добр. Он специально старался не ухаживать за собой, не собирать волосы в хвост, не подстригать бороду, и поэтому вид его был довольно пугающим, засаленным и лохматым. Он носил подрясник по многу дней, пока на нем не появлялись белесые круги. Может, он подражал афонским исихастам или сиромахам, я не знаю.

 
У него был неприятный глухой старческий голос, хотя он был не стар. И очень пристальный долгий взгляд, который, казалось, западал в душу. Но ведь любой взгляд западет, если долго смотреть прямо в глаза. Я ловила на себе его взгляд и на службе, и на трапезе. На трапезе вообще кусок в горло не лез, приходилось прятаться за сестер, чтобы хоть что-то спокойно разжевать и проглотить.


Он разглядывал каждую сестру очень бесцеремонно и по-хозяйски. Он запросто мог погладить по голове, потрепать по щеке, поправить волосы, выбившиеся из-под платка, приобнять. Думаю, все это он делал намеренно, в ход шли любые средства. Жертвами были в основном неопытные девушки.


Отец В родился 30 сентября 1954 года, жил где-то под Шатурой. Точные данные про себя он не рассказывал. Высшего образования не имел, работал 16 лет в цыганском театре «Ромэн» в Москве. Он говорил, что Н.Сличенко ни с кем больше не мог работать кроме него. В советское время он выезжал заграницу с труппой театра, объездил весь мир, был в Японии, в США, в Индии и многих других странах.

 
В 38 лет его рукоположили в иерея, до этого он ходил в храм всего два года к отцу Андрею Ускову в Михайловское. Это был микроскопический опыт прихожанина и христианина. Никакого системного духовного образования у него не было. У него была интеллигентная жена, музыкант, вроде скрипачка. И два сына, которые закончили регентско-певческую семинарию в Москве. Всю информацию о себе он выдавал дозировано и неохотно и только для создания какого-нибудь спецэффекта. Даже когда я спрашивала напрямик, он мог не ответить. Когда я поделилась с ним, что хочу поступить на регентские курсы Е.С.Кустовского после окончания университета, он запретил мне и сказал, что научит петь меня «как надо», лучше, чем любой Кустовский. Духом!


Сестры отца В пели в унисон знаменным распевом. Мне в первый день не понравилась их слабая манера подачи. И какая-то едва уловимая комариная фальшь. Пение было серьёзным препятствием для меня. Мне хотелось научиться прилично петь в Д-ком соборе, поставить голос и изучить правохорный репертуар. Неожиданно, словно сама не своя, через полгода я полюбила сестринское вытьё у отца В. И знаменный распев непременно в один голос.

 
Меня стало раздражать все в нашем великолепном и многолюдном Соборе, особенно торопливость и суета регента, бесконечная, напоминающая чехарду, беготня алтарников, никому непонятный и всегда меняющийся устав, безразличные батюшки. Я сравнивала два разных мира, и выбор был сделан не в пользу последнего. Валентина Павловна, духовное чадо отца В, говорила, что батюшка за нас с сестрой помолился, и нас прибило к этому берегу как волной. Все это было очень странно. Хотя я верю, что без воли Божией и волос с головы не упадет.

 
Батюшка поставил мне несколько условий: окончить институт, перестать носить джинсы, не стричь волос, не смотреть телевизор, не носить часы на руке, отучиться болтать и смеяться. Самым тяжелым было для меня ходить без часов. Он объяснил, что ремешок - это змея, кусающая себя за хвост, масонский символ. Я в душе роптала, но не осмелилась ослушаться.

 
Ко всему прочему он ещё благословил меня креститься на все храмы. Это было настоящим подвигом исповедничества. Потому как Замоскворечье по дороге в Академию пестрит маковками церквей, а из окон Академии виден Кремль и Храм Христа Спасителя. Я выходила из положения по-разному. То смотрела под ноги, то искала момент, когда все отвернутся, то в транспорте делала вид, что сплю. Теперь я думаю, что все это было глупо и не имело никакого отношения к настоящей жизни в монастыре.


Все выходные мы ездили с сестрой в Деденево на двух электричках и через всю Москву на метро. В Деденево из Юсупово перевел сестринскую общину митрополит Ювеналий. Об этом я расскажу ниже более подробно. Дорога занимала не менее трех часов. Батюшка обещал нам оплачивать дорогу. Но ни разу потом не вспомнил об этом. В монастыре мы теперь пели на клиросе, мыли посуду, убирали в храме. Отец В благословил нам с сестрой одеть черную одежду задолго до переезда в монастырь в августе 2001 года.

 
Ярко запомнилось из того периода, как отец В перед каждой трапезой кропил всех крещенской водой. В этот момент должны были выйти из толпы все сестры, у кого были критические дни, и скрыться в коридоре, чтобы ни одна святая капля не попала на «скверных» сестер. Таким образом, все видели, кто сегодня «нечистый». Даже мужчины понимающе опускали глаза. Было очень стыдно, но приходилось терпеть. Частенько батюшка с особым усердием кропил нас, приехавших из Москвы, и приговаривал, что мы привезли с собой полчища бесов.
Домой после Деденева мы возвращались очень уставшие. Но дом теперь казался нам безжизненным и пустым, словно все опостылело. Родные нас не понимали и стали внезапно чужими.


3.Сестры и устав.



Колыбелью сестричества был Крестовоздвиженский храм в селе Юсупово. Там отец В построил церковный дом наподобие келейного корпуса, восстановил храм, очень основательно организовал всю территорию и даже сделал подземный ход из корпуса в алтарь. В храме он не успел доделать резьбу на киотах и иконостасе, но зато написал на Афоне иконы в иконостас. Отец В очень любил Афон, греческое пение, греческое письмо.


Костяк монастырского сестричества составляли девочки, которые начали ездить к нему еще в девяностые годы. Они самоотверженно совмещали учёбу в институте или училище с трудами в храме во славу Божию. В основном это были девочки 1972-1983 года рождения. Были и женщины постарше, но батюшка уделял им меньше внимания, чем молодежи. Сестры жили на приходе практически выполняя монашеский устав. Отец В взял благословение у отца Кирилла Павлова на создание женского монастыря. Интересно, что отец Андрей Усков, духовник батюшки, создание общины все-таки не благословлял. Сохранился рапорт на имя Митрополита Ювеналия.


Его Высокопреосвященству
Высокопреосвященнейшему Ювеналию
Митрополиту Крутицкому и Коломенскому
Настоятеля Крестовоздвиженского храма
Села Юсупово Д-кого района
Священника Валерия Ж*****ва
 
Рапорт.
Наш приход начал формироваться с сентября 1992 года. За это время храм был восстановлен на 70-80%, а также построен ряд жилых и хозяйственных строений.
Параллельно с возрождением храма создавалась женская община, которая сейчас состоит из двенадцати сестер. Во всех работах по восстановлению и благоустройству храма и территории наряду с наемными рабочими активно трудились и трудятся наши сестры.

 
В связи с тем, что село Юсупово, в котором расположен наш храм, находится вдали от крупных населенных пунктов и автотрасс, сестры вынуждены были постоянно проживать при храме. Это невольно подвигнуло их к монашескому образу жизни. Постепенно сформировался свой общежительный устав, опирающийся на опыт женских обителей, как современных, так и дореволюционных (Дивеево, Шамордино, Пюхтицы). И вот уже на протяжении многих лет сестрами неукоснительно исполняется монашеский круг келейного правила.


Семилетний опыт такого образа жизни подвигает нас просить Ваше Высокопреосвященство благословить смиренный труд сестер и реорганизовать наш приход в женский монастырь. Все необходимое для жизнедеятельности монастыря у нас есть: келейный корпус с трапезной, гараж, нефтехранилище для отопительной системы, сарай для хранения дров, инструментов и хозяйственного инвентаря, колодец, известковые ямы, домики настоятеля и рабочих, есть свое подворье – баня, коровник, курятник, пахотные земли.


На должность старшей сестры мы предлагаем и просим Вас благословить Колосову Анну, которая на протяжении многих лет смиренно несет различные послушания. Специально для приобретения опыта монашеской жизни Анна была благословлена в Кадомский Богородице-Милостивый женский монастырь. И через два года она возвратилась в нашу общину.


Спокойствие, терпимость, рассудительность заметно выделяют ее из всех сестер и действительно позволяют ей стать старшей. Это подкрепляется общей любовью и доверием сестер.


Ее биографические данные прилагаются.


Девица, Колосова Анна Анатольевна, родилась в Москве в 1974 году. Русская.
Отец Колосов Анатолий Михайлович, работает электриком в Новодевичьем монастыре.
Мать, Колосова Лариса Петровна, - домохозяйка.


После окончания восьмилетней школы Анна поступила в Московское Фармацевтическое училище и закончила его в 1991 году со специальностью фармацевт. Затем она была принята в Московскую ветеринарную Академию им. К.И.Скрябина и окончила ее в 1977 году. С 1993 года Анна Колосова активно участвует в формировании нашей общины.


Вашего Высокопреосвященства
недостойный послушник
священник Валерий Ж*****ев


Владыка Ювеналий утвердил Анну Колосову и предложил вместо создания монастыря в Юсупове «вдохнуть жизнь в разрушенный Спасо-Влахернский монастырь». Сестры согласились. А что они могли сделать? Отказываться было уже нельзя. В 2000 году в декабре почти все сестры переехали в Деденево.

 
Монастыря ещё толком не было. Был санаторий с заросшей бурьяном территорией. Там было очень уныло, запущено и страшно. Все поселились в бывшей иконописной мастерской. Помещение было неприглядное, обшарпанное с покосившимся крыльцом, полами из оргалита. Батюшка тоже в конце коридора занял келейку. Вместо дверей поначалу вешали занавески. Спали на полу вповалку двадцать человек. Поднимались по колоколу. Молились тут же подолгу. Когда намечалась служба, шли в храм «Нечаянная Радость». После длительной заунывной службы скудная трапеза и послушания. У многих наступило уныние. Но батюшка объяснял, что столько лет это святое место было оскверняемо бесами. Конечно, они нападают на нас, чтобы мы ушли. Вот так странно! Людей вокруг много, а духовная пустыня!


С каждым моим приездом на выходных я отмечала улучшения, происходящие в быту у сестер. Они потихоньку наводили кругом порядок. Убирали пылищу и хлам. К весне даже сделали подобие клумб и цветников. Пустыри перед санаторием, заросшие бурьяном сестры выпололи. Возили на тачках торф, складывали поленницы дров, помогали при рытье фундамента Дмитровского храма, выкорчевывая ломами тротуарную плитку. Особенно тщательно они отдраили помещение действующего храма «Нечаянная Радость». Это была их привычная любимая работа. Храм сразу как-то одухотворился и преобразился. Когда нет на полу свечных капель, стекла киотов сверкают чистотой, а подсвечники горят как золото, сразу становится понятно отношение к храму людей. В доме тоже стало все более обжитым и теплым. На окнах появились занавески. Зазеленели цветочки в горшках. Появились половички. В короткое время установили перегородки, чтоб отделить кельи и жить хотя бы по четверо.

 
16 марта 2001 года постригли в мантию первую сестру, Анну Колосову. Теперь она должна была стать игуменьей Софией. Кстати отец мон.Софии Анатолий Михайлович долгое время был очень агрессивно настроен против отца В, даже хотел его застрелить. Он не мог простить, что тот отнял у него единственную дочь. Сестры рассказывали, как они однажды спрятали батюшку в колокол, когда Анатолий Михайлович приехал с пистолетом.


А на Светлой седмице в 2001 году постригли еще троих сестер Татьяну, Галину и Ларису. Матери Софии вручили игуменский жезл. И нам пришлось приучаться называть их матерями.


Мать Галина стала казначеей. По воспоминаниям ее дочери, она бы может и не ушла в монастырь, если б не сложности в миру. Жили они с дочкой Юлей Маленькой небедно. Но ее муж, отчим Юли, постоянно участвовал в бандитских разборках, потом пропал, видимо, его убили. Мать Галина пребывала в депрессии, начала ходить в храм к отцу В. Мать Галина была довольно обеспеченной женщиной в те годы, у них с Юлей было жилье, дорогая бытовая техника, машина, но душевные травмы заставили ее искать отдушину в церкви.

 
В феврале 2002 года был еще один иноческий постриг Елены, Екатерины, Натальи, Марии, Ангелины и Тамары. Последние две пожилые сестры жили в миру и были просто приписаны к нашему монастырю. Подрясники дали Юле Галушкиной и Татьяне-повару.
Временами приходила Светлана Николаевна Тягачёва, мэр поселка и глава администрации. По ее ходатайству владыка Ювеналий и принял решение об открытии монастыря. Так что восстановление монастыря было фактически ее проектом. Она приносила все нужное, что мы сами не могли достать, или присылала своих помощников. По её ходатайству мы могли беспрепятственно лечиться в больнице напротив монастыря. Нас принимали без очереди, и все хорошо к нам относились.


Отличительной особенностью нашего монастыря был устав и знаменный распев. Причем знаменным распевом сестры здесь пели и до революции, его благословил святитель Филарет Дроздов. Устав мы по желанию батюшки исполняли во всей возможной для нашей жизни полноте Типикона. Например, всегда читали на всенощном бдении 103 псалом полностью, кафизму на вечерне. На «Господи воззвах» пели десять стихир под воскресенье, полиелей пели полными 134 и 135 псалмами. Семнадцатую кафизму тоже исполняли нараспев, когда положено. Канон на утрене был на 14 и перемежался библейскими песнями круглый год. Где было указано читать дважды, читалось дважды, где трижды – соответственно.

 
Всё пение звучало в один голос, так что иногда отпусты и речитатив трудно было отличить от чтения. Всенощное бдение длилось не менее трёх с половиной часов. Также и весь суточный круг выполнялся безукоризненно, включая повечерие, полунощницу, пятисотницу, три канона и Пяточисленные молитвы.  Так что мы не понаслышке знали, что такое Типикон, которым так любят щеголять начинающие уставщики. Я бы даже сказала, что мы были излишне зациклены на уставе, смущая этим назначенных служить священников и споря с ними за каждую букву и каждое отклонение от курса. Всё было по благословению батюшки. Это впоследствии принесло нам много проблем.


Отец В считал, что монастырь должен быть только для молитвы и больше ни для чего. Это была его принципиальная позиция. Когда прихожане жаловались, что сестры поют скучно, круглый год – Страстная Пятница, он только усмехался. «Проклят тот, кто приходит в храм слушать пение» - цитировал он Амвросия Оптинского. Надо, мол, слушать слова, молитву, а не распевы. По его мнению знаменный распев не отвлекает от молитвы.
 

4.Юля Большая. Крещение нагих. Ново-Карцево.



Юля Большая приехала в Юсупово с Еленой. Они обе считались кубанскими казачками. У Юли Большой был очень громкий и чистый народный голос. Поэтому она всегда была недовольна сестринским вытьем без соблюдения длительностей и с постоянным занижением. Мать Татьяна тоже в свою очередь терпеть ее не могла. И вот Великим постом приехала мать Юли Большой с каким-то мужчиной. Попросили отца В покрестить этого мужчину.

 
Крещение у отца В – это отдельная тема. Он всегда раздевал людей догола и гордился этим. Он рассказывал сам, что однажды так заставил раздеться девушку, она оказалась в нечистоте. И если б не обнажение, то покрестил был нечистой. Я была в ужасе от его рассуждений и благодарила Бога в душе, что сама покрестилась не у него, а у другого священника. Обнажаться при мужчине, пусть даже и священнике, – это было слишком, я даже при женщинах этого сделать бы не смогла, если только по великой надобности на приеме у врача, например.

 
Еще он рассказывал с удовольствием, как однажды крестил женщину в возрасте 40-50 лет очень полную и непривлекательную. Его «смутил» ее вид спереди. И он «открыл для себя способ» поливать водой со спины, чтобы не соблазняться. Мол, спина у всех одинаковая. Я была в шоке, поняв, что батюшка не бесстрастный. Не легче ли было крестить в сорочке, простыне или в купальнике хотя бы?

 
Наверняка это тоже один из способов нарушения личных границ и психологическое насилие над человеком. Не знаю, может быть, мужчины и нормально это переносят, но для стыдливых женщин и девушек это точно, как минимум стресс, а то и травма.
Еще я в тему обнажения вспоминаю ужасную традицию обливания на праздник Крещения сестер в специально отстроенном сарайчике. По благословению отца В туда согнали всех сестер и мать София выливала на каждую по три ведра воды. Пока остальные стояли голой толпой и ждали очереди.


Это был жесточайший стресс для меня. Не столько от холода, сколько от стыда. Все-таки я выросла в мусульманской семье, где обнажение считалось недопустимым. Мы даже спали всегда дома в длинных сорочках. Я думаю, и в древней церкви тоже было так. Иначе не было бы запрещено уставами древних монастырей обнажение монахов, вплоть до замены посмертного омовения тела монаха на отирание губкой лица и рук, дабы никто не видел монаха обнаженным. А в этом случае отец В явно воплощал свои какие-то странные желания.


Пасху служили в руинах Спасского Собора чуть ли не до шести утра. Там было все ободрано, песчано-земляной пол, стены из кирпича. И вот в Пасхальный полдень, когда мы с Юлей, моей сестрой, собирались уезжать домой, увидели отца В, беседующего с Юлей Большой.

 
Через неделю мы узнали, что она уехала из монастыря насовсем. Ей только благословили подрясник. Оказалось, что мать привозила ее жениха. Юля вышла замуж за этого человека, уехала куда-то под Питер, родила потом четверых детей, а может и больше. Помню, что уход Юли подействовал на всех очень удручающе, это представлялось какой-то катастрофой. Отец В говорил о ней, как о покойнике. Что-то не совпадало. Не может же человек по своей воле из лучшего состояния переходить в худшее. Это исключено. Видно, ей было очень тяжело, не смогла справиться с разрушительным воздействием на свою душу.


Весной 2002 года церковные власти отобрали у сестер Крестовоздвиженский храм в селе Юсупово, который все-таки принадлежал Д-кому благочинию, и дали подворье для монастыря в селе Ново-Карцево в Дмитровском районе. Там была уже восстановлена церковь Покрова Пресвятой Богородицы и построен огромный церковный дом. Вокруг обширные огороды и скотный двор. Все было продумано до мелочей. Два просторных, проветриваемых козлятника, курятник, молочная кухня, высоченный металлический навес для сена и веток и просторная утоптанная территория для выгула животных. Во все постройки были вложены не только огромные финансовые средства, но и чья-то широкая душа.


А вокруг леса, поля, пруды, кладбище. На много километров вокруг никого, и тишина. Летом туда прилетали цапли. Лисицы бегали по полю, почти не боясь людей. Отец В назначил туда старшей сестрой ин.Елену.
 

5.Аннушка.



23 июня 2002 года на Троицу, мы с сестрой Иулианией уехали из дома на утренней электричке в Деденево. Позади была моя защита диплома. Я ехала в монастырь с вещами и всю дорогу очень переживала, мне было жалко родных, которые могли не понять моего поступка. На меня навалилась тоска и печаль. Батюшка сказал, что я «прописываюсь». Юля, моя сестра, должна была еще доучиться один год в строительном университете, поэтому она ехала просто на лето.


В монастыре сначала меня поселили на террасе для паломников. Там были одни двухъярусные полки как в поезде. Шкафа для одежды или стула со столом там не было. Вся моя одежда поместилась в картонную коробку из-под бананов. Коробку я затолкнула под кровать и каждый раз лазила туда за расческой, зубной щеткой и так далее.


Как-то раз с паломнической экскурсией в монастырь приехали мои институтские подруги. В те времена ближе друзей чем они у меня не было. Во время учебы мы ходили вместе в храм в Вишняковском переулке, ездили на лекции отца Владимира Воробьева, отмечали вместе дни рождения в общаге. Но когда они приехали в Спасо-Влахернский монастырь, отец В запретил мне к ним выходить и с ними общаться. Это было совершенно непонятно и морально тяжело. Мне было стыдно перед девочками, я ведь нисколько не изменилась за пару месяцев, они были верующие. К чему был этот цирк!?

 
Со мной поселили рыжую паломницу-журналистку. Она собиралась писать статью про монастырь. Мне она не очень понравилась своей бестолковостью и болтливостью. Когда наступала пора спать, она трещала без умолку, потому что подъем у нее был не в пять как у меня, а когда она захочет. Как-то она разделась догола и села на стул отдыхать. Я повернулась в недоумении на другой бок. Потом я заметила, что она стала каждый день раздеваться догола и ходить по террасе. Я ненавязчиво сообщила об этом отцу В. Он рассердился на настоятельницу, что она поселила меня не с сестрами, а с паломниками. Но все-таки два месяца я там прожила. У сестер меня, подержав недолго в четырехместной келье, перевели к Аннушке. О ней я расскажу поподробнее.


Аннушка была моим первым регентом еще в Меткино, где мы с сестрой покрестились в 1996 году. Там мы выучили гласы, обиходные напевы в сельской вариации. Аннушка была веселой симпатичной рыжеволосой девушкой. Она развелась с мужем и жила с родителями и маленьким сыном. Ее восторгам не было конца. Все храмовое хозяйство было на ней: и корова, и лошадь, и рабочие, и ящик, и клирос.

 
Батюшка (отец Олег Строев) ей платил. Приход тогда был очень многолюдный, потому что храмов было еще в округе мало. На клиросе по праздникам набиралось до пятнадцати человек. И все пели первым голосом. Или между первым и вторым. Аннушка вздыхала на все наши просьбы навести порядок на клиросе. И многозначительно капала себе корвалол с валерьянкой. «Не могу же я не дать людям славить Христа!» - пожимала плечами она, вызывая во мне ропот и возмущение. А что в этом случае должны были делать мы, поющие верно, но тихо? Лишиться голоса?

 
Как-то раз я потеряла полностью голос на Пасху. Это случилось в одну секунду. Аннушка не верила, но когда убедилась, что я могу только шипеть, смеялась до упаду. Ей это показалось смешным. А это было кровоизлияние в связки. Мне тогда не было даже восемнадцати лет, поэтому случившееся было на ее ответственности. Я потом недели и месяцы не имела голоса даже разговаривать, но она звала меня петь третью партию: «А что? Ты ж басом можешь сейчас погудеть?»

 
У меня было высокое сопрано, а у Аннушки низкий женский альт. Но она так и не смогла выучить партию третьего голоса. Пела она только  первым и вторым, не всегда даже зная наверняка, каким сейчас запоет, и «куда выведет ее Господь». Ей очень нравилось, когда я подпевала ее пятнадцатиголосому хору тенором. Тогда появлялся аккорд, и звучание приобретало церковный окрас. Такой легкомысленной девушкой была Аннушка.


Аннушке часто приходил в голову шальной помысел выйти замуж во второй раз. Но кто бы ее взял с ребенком? Все ее потенциальные женихи благополучно женились на девушках без прошлого, тем более что в церкви таких было много. Аннушка начала мечтать о том, чтобы уйти в монастырь вместе с нами, то есть со мной и Юлей. Ее мечты были наивны, но в конце концов сбылись. Аннушка устала от неустройства и проблем, связанных с сыном. Она стала ездить по «старцам», выпрашивая благословение уйти в монастырь. В какой-то раз ей сказали: «Делай, как знаешь!» Сыну было всего четырнадцать, когда она переехала в Деденево.

 
Это случилось поздней ночью. Она ввалилась в батюшкин домик в полуобморочном состоянии. Померили ей давление – за двести. Кропили святой водой. Потом много дней подряд она рассказывала какую-то страшную историю про наведение на нее порчи прямо во время всенощной, будто ей в горло «перцу насыпали», и она прямо из храма без вещей поехала в монастырь.

 
С тех пор Аннушку было не узнать. Во-первых, у нее сгорбилась спина, и это ее очень старило. Когда я хлопала ее по спине, чтобы она выпрямилась, в ответ слышала бормотания про порчу, грехи и проклятия. Во-вторых, она перестала радоваться жизни как раньше. Ее угнетало, видимо, наличие сына: «Вы все девицы, а я одна блудница!» На трапезе она сидела с постным видом, ничего не вкушая. В-третьих, она стала ужасно петь.

 
То ли знаменный распев теснил ей грудь, то ли она боялась показать страсти в своем шикарном голосе. Голос ее выделялся среди наших девичьих голосов. Но не критично. Тем не менее, она в своей маскировке зашла столь далеко, что стала звучать буквально как свисток. Ей очень тяжело давался знаменный распев. Батюшка отправил ее на первое время петь в храм «Нечаянная Радость», где пели миряне обиходом.


Когда мы стали жить с Аннушкой в одной келье, я спала на верхнем ярусе кровати. Но я не могла заснуть, пока она не ляжет. Её хождение, разговоры, молитвенные вздохи очень напрягали мои нервы. И я каждый день уговаривала ее побыстрее лечь, чтобы получше выспаться. Шесть часов сна было катастрофически мало для нас обеих. Был даже случай, когда она ночью во сне стала страшным голосом вещать молитву "Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!". Я проснулась и обомлела от ужаса. Потом долго не могла заснуть. Усталость и напряжение накапливались каждый день и скоро переросли в постоянную непроходящую головную боль. Аннушка тоже жаловалась на боль в голове. Но отец В мне благословил лечиться, а ей нет. Он вообще ее недолюбливал.


Меня повезли в Москву к неврологам. Консультировали, делали эхо мозга.  Я-то понимала, что все мои проблемы от недосыпа. Я беседовала с женщиной, освободившейся из МЛС. Мне было интересно, сколько в тюрьме дают спать. Оказалось, что восемь часов сна у заключенных есть. Отец же В считал восьмичасовой сон развратом.

 
Аннушку батюшка пытался всячески выжить из монастыря, потому что не считал ее пригодной. Но выгнать он её не мог, так как она выпросила благословение на монастырь у отца Андрея. Отец В чередовал придирки и холодное равнодушие по отношению к ней. Его раздражало, когда она приходила на исповедь и начинала делать земные поклоны по велению сердца. Он морщился и говорил брезгливо: «Хватит этой физкультурой тут заниматься! Тебя уже пора в рамочку и в иконостас!» Она металась, привычные способы не работали.


6.Мать Татьяна.


 
Мать Татьяна была старше меня на семь лет. Она получила среднее специальное образование в педагогическом училище.  По специальности никогда не работала. Сначала она пела у отца Александра, благочинного Д-го церковного округа. А потом перешла к отцу В. Он ей не понравился, весь был «помятый, нечесаный, нестриженный». После благочинного не впечатлил. Но мать Татьяна осталась у него, готовила рабочим, вела службы, потому что было некому. И всегда была всеми недовольна.


Чтобы понять мать Татьяну, мне понадобилось почти двадцать лет! И все потому, что образ м.Татьяны навязывался батюшкой как положительный. Мало того, отец В внушал мне, что мы с ней похожи как две капли воды и внешне, и внутренне. Это очень сбило меня с толку надолго. Я пыталась с ней наладить отношения. Это было моей ошибкой. Потом начала ей подражать, это было еще большей ошибкой. Но обо всем расскажу по порядку.

 
Вот приведу пример нашего общения в первые месяцы. Когда мне стало плохо на службе, мать Наталья, медсестра, отпустила меня отдохнуть. Померила давление: 120/100. Но после службы ко мне в келью зашла мать Татьяна. Я проснулась от ее шепелявого голоса: «Что, болеешь? Спишь? А мать Елена с больным горлом петь пришла. Сейчас на трапезе читать будет. Ну, лежи, лежи!» У меня забилось сердце, я встала и пошла на послушания.

 
Мать Татьяну назначили благочинной почти сразу после пострига. Как пришло в голову отцу В благословить ее на такую должность, непонятно. Мать Татьяна, оказалось, давно была постоянным клиентом психиатра и глубоко больным человеком. Говорю «была», потому что в нашей жизни ее, слава Богу, больше нет, хотя она жива и здорова. Она страдала анорексией, энурезом, бессонницей, дерматитами, вспышками агрессии, депрессией. Все ногти у нее были обгрызены вместе с кончиками пальцев.


Она юродствовала перед всеми, вызывая то щемящее чувство жалости, то волну гнева. То она была смешной и комичной, то грозной, язвительной, жестокой, ревнивой. Все это как-то не вязалось в одном человеке. У нее, по всей видимости, было расстройство личности. Она выводила людей на эмоции очень жестко, хамила, могла орать в оскорбительном тоне даже на архиереев. Ей было всегда море по колено. Авторитетов для нее не существовало.


Но самое страшное было не в ней. А в том, что отец В видел в ней живую страдающую душу, искреннюю и преданную ему. Он многократно призывал нас всех вести себя также как мать Татьяна, умереть за идею, ничего не бояться и БЫТЬ ПРЕДАННЫМИ ЕМУ.   Никто не понимал, что хорошего в поведении ин.Татьяны. Но некоторые старались слепо копировать ее. Лично я тоже начала повторять ее хамские выходки и много пострадала потом за это. Старшим по возрасту сестрам вообще было сложно вместить, что мать Татьяна - герой, идущий против системы. Ее геройство было показным. Она была на высоте, пока ее покрывал и поддерживал батюшка.


Расскажу коротко, как происходила «борьба за идею». В монастыре кроме отца В служили еще два молодых батюшки. Один выпускник МДА отец Александр, а второй выпускник КДС отец Иван. Отец Александр пел в хоре отца Матфея Мормыля. Представляю, что он думал о нашем пении, которое невозможно было назвать пением. «Скулеж» или «завывание» подходит больше. На Литургии отец Александр имел обыкновение читать Евангелие с добавлением слов и фраз на русском языке для лучшего усвоения прихожанами. Мать Татьяна решила, что в ее компетенции решать эти вопросы и диктовать священникам, как им служить. Отец В поддержал ее в этом.


После нескольких предупреждений устных и письменных отец Александр продолжил вставлять русские слова и предложения в богослужебные чтения Евангелия. На престольный праздник Влахернской иконы Божией Матери 20го июля 2003 года при стечении народа мать Татьяна, услышав ненавистные ей русские слова, запретила певчим петь. Весь хор стоял молча до конца службы. Отец Александр стал сам петь Литургию до конца и служить одновременно. Потому что прерывать Литургию нельзя. Слава Богу, он был не один, а с отцом Иваном.

 
Отец В говорил, что если начинается пожар или теракт, священник и певчие не имеют права покидать свое место и дослуживают Литургию. Но перевод Евангелия на русский язык оказался хуже пожара и теракта. Это было очень страшное зрелище. Многие соблазнились в тот раз поведением сестер. Валентина Павловна перестала после этого ездить в Деденево. Начались разбирательства и проверки на высшем уровне. И священноначалие естественно напряглось по отношению к порядкам, царящим у нас в монастыре. Мать благочинная исполняла свою роль артистично, даже маленько переигрывала. У нее было множество масок на все случаи жизни, она тонко и метко подбирала каждую эмоцию под любую ситуацию.


7.Юля Маленькая, я и козы.



Юля Маленькая была яркая звезда на небосклоне монастырской общины. Ее называли «маленькой», потому что она пришла жить при храме в Юсупово в 15 лет. То есть она бросила школу после девятого класса. Отец В рассказывал, что она именно сама «бросила школу, привела маму за руку, пришла в 15 лет». Но на самом деле все было с его благословения, он был заинтересован в их приходе. Отец В по сути психологически заменил Юле отсутствующего отца. Отец Юли Маленькой проживал где-то уже с другой семьей.

 
Она казалась мне сначала ангелочком не от мира сего. Ее манера разговаривать, детский голос, проворность в работе, громкий заливистый смех, непосредственность очень располагали к ней с первого дня. Но другой стороной медали были ее капризы, истерики, бунты. И тогда возникал вопрос: «Зачем ей вообще все это?» В эти моменты было видно, что она не особо созрела для решения выбрать для себя монастырь. И всем, наверное, было понятно, что это просто ее детское увлечение. Осознанности там не было. Как она рассказывала потом, в Юсупово она пришла, чтобы спрятаться от бандитских разборок, в которые их с матерью втянул отчим. Жить в постоянном стрессе даже для взрослых тяжело, не только для девочки-подростка. В Юсупове было спокойно и хорошо. Чего не скажешь о монастыре.


Когда открыли монастырь и постригли первых сестер, батюшка назначил Юлю Маленькую своей келейницей. И она быстро превратилась из веселого, искреннего шумного ребенка в замкнутую и психически неуравновешенную послушницу. Вставала она раньше всех и ложилась позже всех. Один раз она во сне четко проговорила Иисусову молитву, чем всех удивила. Почти все внеслужебное время она проводила у батюшки в домике. Там она, наверное, стирала, убирала, правило читала. Еду для батюшки она брала на кухне. Когда ей приходилось выйти в народ, она вела себя уже дико и неприветливо.


Она чувствовала, что от сестер ее уже отделяла стена зависти и ревности к батюшке. И боялась потерять свое внезапно повысившееся положение. Сестры шутили: «Батюшка назначил ее любимой сестрой!» Она пеклась о том, чтобы батюшка отдохнул, не всегда пуская к нему гостей. Однажды не пустила к нему Валентину Павловну. Та ругалась, на чем свет стоит, называла ее «цербером» и пожаловалась батюшке. Другие сестры тоже роптали, что такая непредсказуемая келейница.


Вскоре батюшка решил исправить ситуацию ссылкой Юли Маленькой на подворье в Ново-Карцево к козам. Она попала на подворье на две недели раньше меня.
Я попала тоже неожиданно, в ноябре. Батюшка, приехав с подворья уставший и озабоченный, сказал нам молиться за подворских. Мол, они там все на пределе. Им тяжело и духовном, и в физическом плане. А я удивленно воскликнула: «А чего молиться? Надо помочь им, да и все!» Он, сверкнув на меня черными глазами, усмехнулся: «Ну вот, давай, собирайся. Будешь им помогать!» Все стали хохотать надо мной. Я пошла, собрала с собой сумку с пожитками, у меня почти ничего и не было. И вот он отвез меня туда в ночь, выгрузил.

 
Глухая вымирающая деревня была погружена в ночную тьму. Грустно светил единственный фонарь. Кроме четырех сестер перед воротами ни души. Выл ветер, поднимая над сугробами поземку. Отец В сурово бросил ин.Елене: «На самые тяжелые работы ее!» Мне было все равно.

 
Сестры все жили в бочкообразном большом вагончике, называемом цилиндрический унифицированный блок. Для меня уже там места не было. Меня отправили в большой дом, к Тане Поликарповой. Таня Поликарпова была веселой женщиной в пенсионном возрасте, высокой, сильной. Когда-то она закончила физкультурный институт.


В доме еще было пусто и голо. Только что закончился ремонт. В патронах были ввинчены слабые лампочки. В углу абсолютно пустой кельи лежал матрац. Батареи были едва теплые. Я положила вещмешок под голову и заснула прямо в верхней одежде.


Утром как в монастыре разбудили колокольчиком. И началась моя новая жизнь, которая мне, как ни странно, понравилась больше чем в Деденево.
Тяжелые работы оказались обычными: возить в тачке уголь для котлов, складывать дрова в поленницу, топить печь, чистить снег, возить воду в бочке за полкилометра, работать поваром. Мать Елена решила воспитывать в нас смирение, поэтому ставила каждый день на разные неожиданные послушания. То поваром, то скотницей, то украсить храм к празднику. Иногда она назначала убраться у батюшки в келье. Это было своего рода поощрением или возвышением над другими сестрами. Там было чисто. Только в мусорном ведре лежали сестринские письма с исповедью. Эти письма мать Елена забирала, читала и сжигала в кухонной печке. Батюшка ничего не предпринимал, чтобы уберечь письма от прочтения третьим лицом.

 
Со временем отец В не разрешил ставить всех ежедневно на разные послушания. Потому что послушание не должно мешать молитве. Если ты делаешь что-то простое и привычное, то и молиться легко. А когда меня поставили поваром первый раз, я не смогла растопить печку. Я забыла открыть трубу, устроив в доме дымовуху. Оладьи из кабачков допекала за меня мать Елена. Мне было ужасно стыдно. Кстати меню придумывала она сама, и всегда оно было довольно сложное. Юля Маленькая тоже как-то сварила борщ, сдобрив его огромным количеством растительного масла. Мать Елена заставила его вычерпать, получился целый стакан.


Мать Елена благословляла все, вплоть до того, какой кабачок в подвале взять и с какой стороны начинать брать дрова из поленницы. И она понимала, как может быть тяжело с непривычки нам, городским жителям, готовить на печке. Сама она разбиралась в этом хорошо, потому что была деревенская. Она пекла хлеб для всего монастыря, ей благословили научить этому Таню Поликарпову и послушницу Веру. А Юлю Маленькую не благословили, аргументировав тем, что она возгордится. По этой же странной причине Юле долго не благословляли петь на клиросе, хотя ее данные были лучше, чем у многих певчих. Но в Ново-Крцево петь было некому, поэтому разрешили, от чего она была очень счастлива.


В первую зиму в Ново-Карцево стоял лютый мороз до минус тридцати, с ветром. Я приехала, конечно, без зимних вещей. Всё ведь осталось дома. Отец В решил подарить мне телогрейку со своего плеча. Она была мне велика, но, закатав рукава, можно было работать. Когда он уехал, ин.Елена забрала у меня телогрейку и дала свое школьное демисезонное пальто. Пальто было ужасно неудобным своей длиной, глубоким вырезом на груди и разрезом до копчика сзади. В плечах пальто мне было очень широким, меховой воротник от холода не спасал. Пальто продувалось ледяным ветром насквозь, у него не хватало пуговиц, да и они бы не исправили положение.


Мать Елена заколола мне на груди вырез булавкой и отправила складывать дрова. Я спотыкалась о подол в сугробах снега весь рабочий день. Руки онемели от холода. А когда мы вернулись, сложив огромную трехметровую гору дров, дома зуб на зуб не попадал. Батареи были как парное молоко. Я долго держалась за них в надежде вернуть чувствительность рукам. Просили мать Елену разрешить попить горячего чая, не благословила.


Когда через неделю приехал батюшка, я предстала перед ним совершеннейшим чучелом в этом фиолетовом пальто. Он удивился, почему я не в его телогрейке и крикнул: «Ленка, принеси!» Она с невозмутимо-царственным видом принесла ее.
Я старалась оправдывать ин.Елену, в отличие от более опытной Юли Маленькой. Она сразу замечала, что мать Елена грешит властолюбием, не ходит на общие работы, живет в отдельной келье. А когда сестры всей гурьбой трудятся на холоде, мать Елена только поглядывает в окошко и передает указания через Ксеню. Ходили слухи, что она вышивает бисером иконы, она как-то училась этому в Шамордино, ее специально отправляли туда на две недели. Но ни одной иконы мы не видели. Одну ризу Калужской иконы Богородицы она закончила года через два. Но иконы к ней не было.


Через пару месяцев нас с Юлей Маленькой отправили на скотный двор. Там мне стало морально полегче. Юля Маленькая тоже любила покомандовать. Отец В сказал, что мы равны и старших среди нас нет, всю работу надо делить честно пополам. Мы стали чередовать по очереди пастбище и молочную кухню. У каждой было 3-4 дойных козы. Всего было у нас было 17 голов, включая овец, козлят и козла Барона.

 
Доили мы вместе в определенные часы каждый своих. Потом пастух шел пасти. А молочница сцеживала все молоко, сепарировала, перерабатывала сливки в сметану, а сметану в белоснежное масло. Мыла полы, топила печь на молочной кухне, чтобы молоко быстрее свернулось в творог в тепле. Откидывала творог. Дел было полно.
Пастух должен был вернуть коз на дневную дойку к часу дня. Мы обедали, потом вновь доили и шли пасти до вечера. Пастух должен был вычитать пастушье правило. Его установил отец В из псалмов чина отчитки. Ежедневно мы крестообразно благословляли каждую козу освященной вербой и кропили крещенской водой. Козы все время норовили отгрызть от вербы хоть кусочек, за год от букетика ничего не оставалось.


В зимнее время все упрощалось донельзя. Три раза в день комбикорм, овес, жмых, веник и сено. Нормы нам устанавливала мать Елена по ветеринарным книгам, при этом она писала овес с двумя «с».

 
Все будни и праздники мы были прикованы к козам. Я на это не жаловалась. Но Юля это переносила с большим трудом. Ей очень хотелось в монастырь на ежедневные службы. Иногда у нее начинался нервный срыв. Она орала на коз, могла их излупить, хулиганила, устраивала бойкот и говорила, что у нее уныние. Отец В видел это все, но ничего не предпринимал. Он дал нам книгу про Иоанна Кукузеля. Это был великий византийский певчий, работавший в монастыре пастухом. В книге был описан очень трогательный момент, когда святой пел молитвы, все козочки и овцы встали на коленки и заворожено слушали. На время Юля Маленькая даже вдохновилась этим житием и успокоилась. Но все равно потом она унывала и страдала. Ей было болезненно после келейницы батюшки стать скотницей. Батюшка внушал: кто прошел кухню и скотный двор, тот и есть настоящий монах. Он говорил, что полезно лишь то послушание, от которого тошнит. Он утешал нас, что мы кормим монастырь.

 
Козы нас любили, узнавали наши шаги и блеяли на все голоса. Ин.Елену они не признавали и встречали гробовым молчанием. Она обижалась. Удивительное дело, но на подворье у меня перестала болеть голова. Потому что спать давали около восьми часов в сутки. Ново-Карцево вылечило мою головную боль.

 
Вскоре Юлю благословили алтарничать. Она была счастлива, находясь в алтаре. И очень была недовольна, когда ей приходилось петь с нами на клиросе. Батюшка благословил ей петь с нами, а на Евхаристии уходить в алтарь. Почему он не мог служить один или использовать для этих целей какую-нибудь не певчую пожилую сестру, осталось вопросом, висящим в воздухе без ответа. Хотелось, видно, ему обставить себя молодостью, чистотой и красотой. Но Юле Маленькой пришлось заплатить за это большую цену. Она постоянно нервничала из-за сбоев в цикле. Она опять чувствовала себя важной и нужной. Хотя по сути алтарница – это уборщица алтаря. И клиросное служение намного выше и сложнее. Но в тот момент у Юли Маленькой появился новый смысл жизни.
 

8.Батюшка служит в Ново-Карцево.



Батюшка привозил время от времени разных гостей, показывал хозяйство, хвастался. Отчитки тоже стали проходить не в монастыре, а на подворье, чтобы «не светиться перед властями». Приезжало много людей, которые считали себя болящими и одержимыми бесом. Хотя никогда никто не лаял, не орал, мужскими голосами не говорил, ко причастию все подходили спокойно.

 
Два раза на Пасху были приступы эпилепсии у разных людей. Но это не было беснованием. Люди могли устать после бессонной ночи. В первый раз одна женщина упала перед Пасхальной трапезой, вручая батюшке букет с белыми розами. Неужто бес так убоялся батюшку, что женщина упала! В другой раз на Пасхальной службе упал подросток.

 
У меня тоже было благословение ходить на отчитки. Диагноз всегда ставил батюшка. Я считалась болящей, хотя признаков бесов во мне не было, кроме того, что я не могла читать. Петь могла, а читать нет. Мать Елена очень больно меня подкалывала этим вопросом.

 
Богослужебная жизнь шла своим чередом. Батюшка решил теперь служить в Ново-Карцево. И в монастыре он, отвечая на вопросы сестер, отмечал, что «летает» на службе, так хорошо мы поем и такая молитва неземная. В храме была отличная акустика. И наши голоса хорошо сливались по тембрам. С нами не было безголосой и бесслухой ин.Татьяны, которая еще и шепелявила и не держала ритм, что в знаменном распеве недопустимо. Поэтому мы пели с большой радостью и отдачей.


Но зачем он расстраивал сестер в монастыре, было непонятно. Сестры ревновали и завидовали. Мать Татьяна испытывала досаду и неприязнь, а лично ко мне ненависть. Отец В специально ее «готовил» к тому, что регентом буду я, а она не регент, у нее нет данных. Она лишь уставщик. Она даже призналась мне как-то, брезгливо морщась, что у нее брань на меня. Я спросила отца В, что за спектакль это был, и как понимать такие заявления. Он сказал: «Терпи, все надо побеждать откровенностью! Ничто не должно таиться». Ничего себе. Я запомнила, что надо хамить в лицо, а потом выдавать это за откровенность.

 
Ну так вот, благодаря батюшкиной откровенности, сестры думали, что Ново-Карцево – это центр мира, а монастырь с двумя священниками и игуменьей – это так себе, городской бездуховный приход. Так нарочно все преподносилось.


9.Пасха 2003 года.



Пасха прошла как всегда на подъеме. После пасхальной службы и трапезы, которая закончилась около шести часов утра, мы с Юлей поспали в отличие от всех остальных полтора-два часа и пошли к козам. После всех дел мы вернулись, но там уже все стояли на ушах, шумели, хлопали дверями, слушали душеспасительные беседы отца В. Больше поспать не получилось. Отец В как всегда стремительно всех благословил, вскочил в микроавтобус «Соболь» и умчался со своими шоферами и приближенными гостями. А мы остались вариться в своей каше.

 
На Пасху разрешалось есть целый день, что захочется без ограничений. Посуду уже помыли, но еда стояла на столе, накрытая поверх льняной скатертью. Можно было прийти и поесть. Но больше всего хотелось спать. Вечером после ужина и пасхальных часов на сон грядущим мы сели в трапезной поговорить о жизни. Нас было четверо: Ленка, Таня Поликарпова, я и отец эконом. Отец эконом - весельчак и балагур. Он приехал из Кадома, его звали Владимир, где он был экономом, я не знаю. Говорили долго, разговор произвел сильное впечатление, но ничего из рассказанного не помню. Разошлись в четвертом часу.

 
Утром подъем был в половине седьмого, так как по уговору сестер вывозили в монастырь на службу на целый день. На хозяйстве оставили меня и Ксеню, чтобы вычитывала правило. Братия тоже все остались, и их надо было кормить в 12-13 часов. И началась моя пробежка по подворью. Сбегала на скотный, всех подмыла, подоила, молоко процедила, просепарировала, коз покормила, в клетках подмела козий горох, постучала всех пучком вербы, покропила святой водой.

 
Побежала домой готовить трапезу. Достала все, что можно было разогреть. Сварила новый суп, накрыла на стол на четыре человека, позвала их всех, прочитала молитвы. У меня уже звенело в ушах. После трапезы помыла посуду, побежала опять доить. А после дойки нужно было убраться в доме. Мать Елена строго благословила помыть полы, так как столько народу побывало у нас на Пасху. Полы были все в песке. Я подметала, мыла, трясла половички. И, когда дошла до крыльца, вернулись веселые сестры. Ксеня весь день что-то ныла и нервничала, чтобы ей не пришлось работать и мне помогать. Я ее утешала, как могла. Но когда работа была окончена, меня поразила мысль:«Я спала за двое суток 4 часа!»


10.Ксеня.



Послушница Ксеня была из профессорской семьи. Когда-то она работала стюардессой и летала на самолетах. Больше почти ничего я не узнала о ней за много лет. У нее было какое-то заболевание, при котором она не могла работать. Точнее она могла делать только определенные виды работ, где не нужно думать. Например, посуду мыть она не могла, там надо думать, хорошо ли ты отмыла тарелку или нет. А уголь возить она могла. Это ведь просто возить без раздумий. Я, правда, все равно в ее болезни ничего не поняла. Но факт остался, батюшка ее очень жалел, отпускал ее в паломничества по монастырям, разговаривал с нею по нескольку часов. И ничего практически не заставлял делать. Молилась она много, могла наизусть читать правило.

 
Прислав ее отдохнуть в Ново-Карцево, батюшка строго приказал ин.Елене не рассчитывать на Ксеню ни в каких послушаниях. Ксеня была очень вежлива со всеми, предупредительна и даже сердечна, но все равно чувствовалось что-то нехорошее в том, что она не может работать. Люди даже без рук работают. А тут какой-то помысел мешает, голова начинает кипеть, странно.

 
Однажды я в обиде и унынии попыталась спросить батюшку, почему так несправедливо он возится с Ксеней, и ни капли внимания не дает мне, хотя мне тоже тяжело и физически, и морально. Он рассердился на меня: «Ксене положено два яблока, а тебе ни одного! Понятно?» Мне было непонятно. Меня тоже мучили помыслы, я не могла читать, сестры смеялись надо мной на службе, Ленка унижала нас. Почему даже доброе слово он не хотел мне сказать в поддержку?


В нашей жизни по благословению старцев было очень много примет, необычных благочестивых обычаев, которые могли быть расценены посторонними наблюдателями как сумасшествие. Мы должны были крестить лавку, на которую садимся, крестить рот, когда зеваем, чтобы не вошел бес, не заходить в богослужебной одежде в помещение туалета, не класть на стул четки. Книги тоже нельзя было класть на сидячие места, постоянно кропили воздух святой водой, кадили кельи ладаном от бесовского воздействия, творили Иисусову молитву. Нельзя было скрещивать ноги, а положение нога на ногу вообще было антихристианским.


Батюшка заставлял нас отпарывать с одежды надписи, эмблемы, логотипы. Потом сестры сами стали срезать с подошв, где были крестики, одну перекладину у каждого креста, чтобы не попирать крест. Запрещалось употреблять таблетки, имеющие в составе ингредиенты животного происхождения, то есть ферменты. Поэтому печень и поджелудочная железа фактически лечению в наших условиях не подлежали. Состав продуктов внимательно изучался. Пост держался так тщательно, как, наверное, держали до раскола на Руси. И вот этот свод правил и благословений, существовавший у нас в голове, считался самым правильным и православным.

 
Батюшка говорил: «Если разбавлять понемногу молоко, оно превратится в беловатую воду, но не все даже это заметят. Только те, кто помнят вкус настоящего молока. Так и с православием. Его модернизируют, обновляют незаметно, оно становится мирским». Запрещалось убивать мух, комаров, всякую живую тварь. Нельзя было смеяться, показывая зубы, только скромно улыбаться, постоянно «тянуть четку» и призывать имя Христово. И весь день ходить перед Богом. Сейчас я понимаю, что зря он всего этого требовал от нас, молодых девчонок. Сам-то он пожил в удовольствие, вырастил детей. И это был его полнокровный жизненный опыт. Нельзя свой опыт надевать на других. Он может не подойти, как чужая одежда.

 
К пятидесяти годам жизнь воспринимаешь не как в двадцать пять. Страсти у него уже утихли сами по себе. В пятьдесят лет уже и бессонница, и попоститься хочется, и молитва идет от души. И он не хотел вспоминать себя в нашем возрасте.


Однажды вообще поступило странное благословение от матушки Ольги из Сухуми: «Видишь на дороге крест из палочек, разори его!» Для меня это оказалось уже слишком. Чтобы выполнить все, что они требовали, мне нужно было сойти с ума. Я не сопротивлялась батюшкиным благословениям, но это было духовное рабство. Он ломал вольно или невольно. Делать что ли больше нечего, кроме как мусор на дороге рассматривать. Я ходила по дорожкам, не глядя под ноги, потому что как мне было разорить в одиночку все перекрестившиеся соломинки на скотном дворе. Тогда я поняла, почему дотошная в выполнениях благословений Ксеня не ходила на скотный двор.


11.Козье хозяйство.



Наступила зеленая пора, стала проклевываться нежно-зеленая травка, распустились почки на деревьях. Светило мягкое солнышко. Мать Елена благословила выгонять коз на пастбище. Но погода резко испортилась. Зарядили проливные дожди и грозы. Стало очень холодно на открытых местах. Сильный ветер и температура воздуха +4 заставляли коз дрожать. Вся их мокрая шерстка вставала дыбом. Они блеяли на все голоса и не щипали траву.

 
Я вернула их домой, загнала в клетки и пошла к ин.Елене на прием, чтобы она разрешила их покормить овсом и комбикормом в такую погоду. Но она неожиданно настояла на том, чтоб пасти их как положено. Тогда я выдвинула последний аргумент, что я тоже замерзаю на пастбище не хуже коз. Она холодно предложила мне одеть брезентовый плащ и дала понять, что разговор окончен. Я попыталась смириться. Пошли мы с козами мерзнуть дальше. Я даже заплакала, глядя на бедных животных. Дождь промочил нас насквозь.

 
На следующий день все повторилось в точности с Юлей Маленькой. Она тоже вернулась с пастбища и стала ругаться на ин.Елену, что замерзла. И мать Елена также как и мне приказала ей идти на поле и не филонить. Больше мы к ней с такими проблемами не обращались и предпочитали гордо мокнуть под дождем.


Козы начали котиться по одной. У ин.Елены было записано, когда у каждой козы было свидание с Бароном. По ветеринарным книгам она отсчитывала сроки. И мы дежурили по ночам, потому что ин.Мария предупредила нас об опасности поедания козой последа и запретила подпускать козленка к вымени. Мы ходили с Юлей Маленькой по очереди в 2-3 часа ночи смотреть, не родился ли кто.

 
Когда все козы окотились, осталась одна коза Рябинка. Она переносила плод уже две недели больше срока. Живот у нее был очень большой. Мать Елена подсуетилась и вызвала ветеринара. Ветеринар назначила какое-то лекарство. Меня благословили купить его в Деденево в аптеке. Я в ближайшие дни была там с оказией и зашла в аптеку. Аптекарши очень странно на меня посмотрели, услышав название лекарства. Потом мать Елена сделала Рябинке укол в холку.


Через сутки Рябинка стала беспокоиться и кричать. Я пришла к ней, успокаивала ее, как могла, гладила по спине. Нам с Юлей было очень ее жалко. Мы не понимали, что это было за лекарство.


На следующее утро мы нашли в клетке Рябинки огромного мертвого козленка. Это был мальчик. Мы с Юлей вынесли его за ограду в полном шоке и похоронили. Ленки с нами не было. И Рябинку ей не было жалко. Оказывается, это было абортивное средство. И что подумали в аптеке, когда я его брала? Я ведь не говорила, что это для козы. Потом еще долго молоко Рябинки считалось «больным». Мать Елена благословляла его выливать.


Все козы были очень разными. Моих коз звали Крошка, Милка, Белка и Бабушка. А у Юли – Серка, Малышка, Марта и Розочка. Рябинка была общей. У каждой козы был свой характер. Бабушка была самой старой козой, ей шел девятый год, бока ее ввалились, огромный живот опустился, шерсть торчала клочьями и выпадала. У Бабушки были большие рога, и она всех бодала, кроме нас с Юлей. Когда она котилась, я была с ней в клетке. Забрала козленка, потом долго ждала послед. После этого Бабушка решила, что я ее козленок. Она отгоняла всех других коз от меня, облизывала мои ботинки, жевала халат. На пастбище всегда паслась рядом, не отходя ни на шаг. Ее дочерями были Марта и Милка.

 
Бабушка с Мартой могли запросто лечь спать в свою лужу, и горох приклеивался к их шерсти. А Милка была настоящей аристократкой, лежала только на лавочке, ходила в туалет в один угол. На пастбище Милка ела только головки цветов. Вымя у нее было с очень тонкой кожей и доилось легче, чем у других коз. У всех моих коз было удобное вымя. А у Юлиных были две очень тугодойных козы, Серка с Малышкой. Она все время роптала, что они поджимают молоко. И доила их в два раза дольше, чем я своих. Но зато из моих коз троих я учила стоять. У них был первый окот.


Крошка (ее подарила монастырю Валентина Павловна) вообще не стояла и проливала ногой молоко или наступала копытом в кастрюльку. Я стала привязывать ее за ошейник спереди и за одну ногу сзади. На трех ногах она лягаться не могла и вскоре научилась стоять смирно. То же самое пришлось делать и с Милкой, и с Рябинкой. А у Юли тем временем летали кастрюльки с молоком, слышались вопли и шум. У меня все в душе от этого сжималось. Ведь животные не могут осознавать свои движения и не понимают наших криков.
 

12.Ящур.



Мать Елена снова вызвала ветеринара. Я видела, что они вдвоем обошли всех коз. Спустя несколько дней, я заметила высыпания на вымени у Бабушки с белыми гнойными головками. Я перепугалась. Кроме высыпаний мы обнаружили кровь в молоке, когда мыли сепаратор и выкидывали казеиновую пленку розового цвета. Мы взяли у ин.Елены Линимент синтомицина и зеленку. Я прижгла каждый прыщ. Но у других коз тоже возникли такие гнойные высыпания.

 
На тот момент мать Елена нам дала несколько учебников по ветеринарии, и я с большим интересом их изучала. Я увидела, что симптомы заболевания напоминают ящур. При подтвержденном диагнозе прогноз неблагоприятный, поэтому рекомендации были страшными. Советовалось скотину всю убить, закопать в известковой яме, одежду свою всю сжечь, козлятники сжечь или посыпать известью. Я все это пересказала Юле, и мы вместе с воем помчались к ин.Елене.

 
Она выслушала нас без эмоций и отослала на скотный двор. Потом позвонила батюшке и ветеринару. Выяснилось, что это была легкая форма ящура из-за прививок, которые они с ветеринаром вкололи козам. Мы-то как всегда не были в курсе сделанных прививок. Батюшка рассердился на нас, велел отнять у нас все учебники и книги, раз мы такие дуры и устраиваем переполох. Также он приказал вылить курам все молоко с кровью и сметану. Сметаны было более пяти литров. Куры были в восторге, они рылись и купались в сметане и все в ней перепачкались.

 
Нам было жаль своих трудов. Ленка же ходила и насмехалась над нами, говоря: «Плоды вашего непослушания!» Я не понимала, какого непослушания. Ведь в молоке не видно крови, пока не просепарируешь его. И то пленочка из сепаратора после всего удоя была бледно-розовая. То есть клетки крови в молоке были у одной-двух коз. И мы пытались выяснить у кого именно, сепарируя молоко каждой козы отдельно.
Странной была эта вся ситуация. Без испорченного телефона точно не обошлось.

 Думаю, что ин.Елена специально нас позорила перед батюшкой. Недели через две симптомы у коз прошли. Но мать Елена еще долго подшучивала над нами, что нельзя дуракам книги давать. Я уже забыла к тому моменту, что закончила университет и могла говорить когда-то на двух языках кроме русского.


13.Мать Елена.



Мать Елена оказалась моей ровесницей. Внешне это была очень худая высокая девушка ростом примерно 170-172, весом 53 кг в ботинках. Тип лица у нее напоминал картину Леонардо да Винчи «Дама с горностаем». Но ее лицо было более взрослым, она имела проблемную кожу с угрями и бледно-серым оттенком как у мертвеца, поэтому выглядела старше своих лет. Светло-русые густые волосы у неё спускались почти до бедер. Красивой и даже приятной для взгляда она не была, хотя имела правильные черты лица и миловидный профиль. Все в ней было скучно и обыкновенно. Ее холодность и равнодушие очень привлекали внимание не только сестер, но и лиц мужского пола. Подсознательно хотелось заслужить от нее похвалу или хотя бы не оказаться в рядах ее врагов.

 
Она сразу после школы приехала в Москву из деревни Курно-Липовка, что под Ростовом-на-Дону. Выросла она в полной семье, в сельской школе училась хорошо, но писала почему-то с ужасными ошибками. Она с детства была приучена вести большое хозяйство, управляться со свиньями, коровами, курами. Ее поставили старшей на току в колхозе, когда ей было 15 лет. Взрослые люди ее слушались и подчинялись. Она это запомнила и очень гордилась этим.

 
Вообще она искренне считала, что рождена быть главной над всеми. Роль игумении ее бы устроила, но пока для начала и старшей сестры подворья хватало. Она воспринимала себя наравне с матушкой Софией. Все на подворье жили по двое, по трое и по четверо. И только она и батюшка жили по одному. Она не смущалась ни от чего, у нее никогда не было жалости ни к кому кроме себя.

 
Она рассказывала историю из своего детства, как она в детском саду отобрала у девочки куклу, ударила ее по голове и сама заплакала. В итоге все жалели её, а не обиженную девочку.


Как-то она сказала, что ее папа каждый год выращивает гуся в надежде, что «приедет Ленка» и он ее угостит жареным гусем. Гуся резали, не дождавшись Ленку. Она не приехала из монастыря к отцу ни разу. Даже когда он смертельно заболел и стал лежачим. Она рассказывала нам об этом с улыбкой, как будто хвастаясь, что победила все человеческие чувства и привязанности. Но в том-то и вся загадка, что чувств у нее никогда не было.

 
Она не умела любить, сострадать, сочувствовать. Это как если нет у человека музыкального слуха. И спросить с него нельзя за фальшь. Просто до пения допускать нежелательно. А тут она никого не любит, но ее допускают до управления сестрами, где в первую очередь нужно быть сострадательным человеком. Иначе монастырь превратится в концлагерь. Почему батюшка об этом не думал? Или он тоже не мог разгадать ее загадку?


Помню, как Татьяна повар (в миру инженер-строитель, по возрасту годившаяся нам в матери), устала от кухни и попросила Ленку ее заменить, чтобы хоть чуть передохнуть. Ее ради отдыха отец В и прислал на подворье. Мать Елена благословила ей идти за грибами с ин.Марией и дала понять, что сама будет поваром. Сестры пошли в лес, отмахали туда и обратно километров десять. Принесли много грибов. Мать Елена вышла им навстречу из своей кельи-кабинета и тоном не терпящим возражения благословила Татьяне: «Иди быстрее на кухню, а то не успеешь приготовить ужин!» Татьяна чуть не упала от удивления и от усталости. Вот тебе и отдых от кухни! Но все же пошла.


В другой раз она заставила во время всенощной Татьяну-повара срочно перемыть огромное количество трехлитровых банок для вина. А на всенощную было строгое благословение батюшки ходить всем. Банки эти потом не пригодились и лежали несколько недель под тряпками.

 
Другая сестра, послушница Вера, тоже профессиональный повар, была постоянно обижена на мать Елену. У Веры сын служил в Чечне. Он был тоже наш с Ленкой ровесник. Один раз Вера топила печь на кухне и нашла обгоревшую Ленкину бумажку. Там был вопрос: «Можно ли общаться Татьяне-повару с Верой или запретить им это?» Вера была возмущена.


Мать Елена часто обижала ин. Марию, старую колхозную доярку, у которой была очень тяжелая жизнь. Мать Елена любила бросить в мать Марию каким-нибудь «благословением» и уплыть достойной походкой, закрывшись в келье на ключ. А на скотном дворе поднималась буря возмущения матери Марии, на всю округу было слышно как она орала. Но только нам было ее жалко. Ин.Елене было все равно, даже весело.


Как-то мать Елена превзошла себя. Валентина Павловна прислала на несколько недель свою племянницу Ларису, и ее привезли на подворье. Лариса была очень ласковой и застенчивой девочкой. Она была высокой для своего возраста, немного угловатой, но симпатичной, обещавшей превратиться в скором времени в русскую красавицу. Она трудилась, почти наравне со взрослыми, а по вечерам читала молитвы на сон грядущим, не выговаривая в спешке некоторые буквы. Это вызывало умиление.

 
В один из приездов отца В Ларису поставили на кухню помогать Татьяне-повару. В монастыре в тот день служил архиерей, поэтому батюшка целенаправленно «спрятался» в Ново-Карцево. Ларисе показалось забавной эта мысль, и она приговаривала как стишок: «В монастыре трапеза архиерейская, а у нас протоиерейская!» Слова услышала ин.Елена и передала батюшке эту безобидную шутку так, что он пришел в ярость.

 
Ничто теперь не могло спасти Ларису от гнева батюшки. Даже то, что она была племянницей Валентины Павловны. Он отправил ее домой в 24 часа и сказал, чтобы больше она не возвращалась. А Валентине Павловне пригрозил, что если скажет своим девкам «фас», то они порвут любого. И чтобы больше духа Ларисы в монастыре не было. Мы узнали об этой истории много лет спустя. Лариску мы любили и были удивлены ее неожиданным исчезновением. Но узнав причину травли Лариски, мы поняли, что никакая у нас была не монастырская община семейного типа, а лишь секта, где нет любви, и процветает культ личности батюшки.
 

14.Мои болезни. Замироточила Казанская икона.



В первый Великий пост я заболела гастритом. На трапезе были постоянно квашеная капуста, соленые грибы. Отсутствовал также растительный жир. Я пила таблетки, но они перестали помогать. Батюшка благословил мне есть овсянку, и не два раза в день как всем, а четыре. Я начала варить себе овсяную кашу с подсолнечным маслом. Недели через две мне полегчало. Но Ленка следила за трапезой, чтобы я ничего кроме каши не ела. И тогда я перестала варить себе кашу, чтобы она не завидовала и разрешала мне есть еще другие продукты. Думаю, что она обсуждала это с батюшкой за моей спиной не один раз.


В другой раз я упала в обморок в бане. Мы ходили по одному. Давался примерно час на то, чтобы помыться самому и постирать свои вещи вручную с мылом. Пока я это делала, отключилась. И очнулась на полу, когда уже замерзла. У меня была сильнейшая головная боль. Я наскоро прополоскала свои носильные вещи и поползла к сестрам. Они там пили чай. Это было единственное время, когда благословлялось пить чай. После работ на тридцатиградусном морозе чай не разрешался, а после бани – пожалуйста.

Я сказала ин.Елене, что была в обмороке, и у меня сильно болит голова. Но никому и в голову не пришло, дать мне хотя бы полежать немного или заменить меня с козами в этот вечер. Я выпила залпом свой заслуженный чай и пошла к козам. Голова раскалывалась.

Вдруг в тот вечер незапланированно приехал батюшка. Я ждала, что мать Елена скажет про меня, но она загадочно улыбалась. Тогда я сказала батюшке сама. Он испугался: «Это у тебя сердечко слабое! Тебе надо ходить в баню после всех! Поедешь со мной в монастырь, проверим, нет ли сотрясения мозга!» Юля начала возмущаться, кто будет за моими козами ходить. Он сказал ей: «А ты на что?» Она обиделась, но что ей было делать.


В больнице признаков сотрясения не нашли, сказали, что был спазм сосудов. Прописали какие-то таблетки и уколы.


Самое удивительное для меня, что произошло в конце весны, это мироточение моей Казанской бумажной иконы. Моя сестра Иулиания купила мне большую пару в иконостас, потому что я не любила маленькие иконки. И вот весь лик Богородицы покрылся каплями. Лампадок поблизости не было. А капли выступили все маленькие возле глаз, а одна как большая слеза. Запаха не было. Жидкость эта не полимеризовалась как масло и не высохла как вода в течение нескольких месяцев. Я никогда не верила в мироточение икон. Но тут было сложно не поверить. Отец В сказал, что если нет благоухания – к скорбям. Год тому назад в Дмитровском храме в монастыре тоже мироточили четыре больших иконы. Отец В со всеми это обсуждал.

 
В начале лета у меня появились боли внизу живота. Меня отвезли к врачу и диагностировали острое воспаление придатков и большую (5х6) кисту. Батюшка, решив, что это мать Елена меня заморозила на пастбище, был очень зол на нее. Мне прописали кучу всяких уколов, витамины, таблетки и не поднимать тяжелое. Это было невозможно на скотном дворе. Я все равно должна была тягать тридцатилитровки с молоком.

 
Потом мать Елена отправила меня на огород делать лунки для кабачков и прикапывать в них козий навоз. Мне было больно копать, но мать Елена не верила. Я уже и сама думала, что слишком себя жалею. Подумаешь, лопнет киста, начнется перитонит, сделают операцию да и все. Отец В благословил ин.Елене делать мне уколы. Я сопротивлялась, как только могла. Но батюшка смеялся надо мной. Он не понимал, что такого в этом безобидном действии. Даже, хитро смеясь, подкалывал меня: «Я умею делать уколы, но не мне ж тебе делать?!» В монастыре была медсестра, два своих ветеринара, можно было ходить в поликлинику на уколы в крайнем случае, а он смеялся надо мной. Я смирилась.



Потом случился такой разговор между сестрами. Юля Маленькая говорит: «Вот некоторым три раза в день приходится на козьи хвосты смотреть!» А Ленка ухмыльнулась и, посмотрев на меня, заметила: «Некоторым на козьи хвосты, а некоторым на кое-что похуже!» Я ненавидела батюшку в этот момент. Не Ленку, а батюшку, потому что он должен был понимать, что она не совсем адекватная и терпеть не может людей.

 
Когда закончился курс, улучшения не наступило, и батюшка решил перевести меня в монастырь. А на мое место послал мою сестру Иулианию. Ленке был вынесен серьезный выговор. Она успела к тому времени как-то провиниться перед батюшкой. То ли картошку не туда сложила, то ли вопреки его благословению что-то сделала. Вот когда был задет лично он, тогда он пригрозил послать ее в Деденево «огарки на службе тушить». Она очень испугалась, жаловалась даже мне. Он решал кем заменить Ленку, ин.Галиной или ин.Татьяной. Но до этого дело не дошло, потому что подворья нас лишили.


15. Борьба за власть. Старцы и архиереи.



Монастырь был уже запущен как механизм. Уже текли рекой пожертвования. Все строилось и спорилось. Безусловно, это было заслугой мэра поселка Светланы Николаевны Тягачевой. Это она всем рассказывала про монастырь на своей земле, привозила многих знаменитых людей. В их числе я запомнила только Аллу Пугачеву. Но ещё ходили слухи о дружбе Светланы Николаевны с супругой президента В.Путина. Нам почему-то это было на тот момент безразлично. Восстанавливала монастырь Светлана Николаевна, а не отец В.

 
Теперь разыгрывались нешуточные страсти, решалось, как управлять этой махиной. Естественно, что отец В уже жаждал власти и славы. Но все было решено и без него.  Он чувствовал, что им воспользовались, и теперь он не нужен. Сестер собрал, самую черную работу выполнил, а управлять и получать прибыль с этого бизнеса будут другие. Так примерно он говорил. Главной хозяйкой монастыря оставалась Светлана Николаевна. Гордая душа батюшки этого не выдерживала. Все средства проходили мимо него. Он не переставал ездить по старцам и мутить воду. Могу назвать только несколько имен: иеросхимонах Иероним, схиархимандрит Михаил Балаев из ТСЛ, схимонахиня Никандра (Рязань), матушка Ольга (схим.Виталия) из Сухуми, отец Андрей Усков из Михайловского, монахиня Ксения из Кадома и множество других.

 
Он задавал свои вопросы и, когда слышал желаемый ответ, тогда рассказывал нам. И начинал уважать этого старца. Ему было важно найти оправдание своей борьбе против церковного священноначалия и вмешательства "мирских баб" в управление монастырем. Он хотел подогнать все события под свою теорию. Было во всем этом какое-то лукавство. Если старец благословил, то и архиерея можно не слушать. Потому что духовная власть выше административной. Он постоянно нам это внушал, но, кажется не для нас, а для самого себя. Отец В как-то странно делил все виды власти. Ты, мол, кто мне? Игумен? Ну так я подчиняюсь тебе административно. А духовно только старцу. Такой подход, наверное, осуществим лишь на Афоне. А в нашей церковной действительности это невозможно. Да и кто знает, какой старец прозорливый, а какой просто почитаемый пожилой монах?


Митрополит Ювеналий был, естественно, на стороне Светланы Николаевны. А отец В невзлюбил ее всей душой. Она на него особо внимания не обращала. Ей больше нравилось иметь дело с молодой настоятельницей мон.Софией.


Отец В испугался не на шутку, что мать Софию возьмут в оборот Светлана Николаевна и церковное священноначалие. Во время поездок настоятельницы на прием к владыке Ювеналию сестрам благословлялось молиться изо всех сил, чтобы Господь дал ей разум и крепость духа противостоять. Почему власть была недуховная, а мы во главе с отцом В духовные, было непонятно.

 
Мать София ходила как тень, голодная, не спавшая по несколько суток. Целый день она исполняла обязанности по должности, а по ночам сидела у отца В в домике и выслушивала его наставления.


Я не знаю истинных причин недовольства властей. Батюшка по своей версии не хотел идти на уступки в следующем:
1.Заменить знаменный распев на обиходный.
2.Осуществлять миссионерскую и благотворительную деятельность. Работать в богадельне, в приюте для девочек и в реабилитационном центре для девушек-наркоманов. Центр, приют и богадельня были только в перспективе.
3.Паспорта нового образца имели все сестры, кроме троих ин.Ларисы, ин.Елены и посл.Татьяны повара. Это, наверное, и было основной официальной претензией священноначалия к нам, потому как были уже сложности с оформлением сестёр и их ИНН.  Вопрос об ИНН тоже был очень болезненным.


Батюшка планировал постриг сестер ин.Татьяны в мантию и посл.Татьяны повара в иночество летом 2003 года. Но Владыка Ювеналий отказал в этом настоятельнице монахине Софии, сказав при этом: «Какие вам постриги? Вы не слушаетесь!» В конце августа ожидался приезд Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Монастырь готовили к торжествам. Светлана Николаевна всю организацию взяла на себя. Кормить Святейшего должны были профессиональные официанты в новой трапезной. А сестрам отводилась скромная роль сделать вид, что они есть.

 
Мы встретили Святейшего у святых врат. Благочинная ин.Татьяна поднесла ему каравай. Он отломил. Оба заулыбались, потому что корочка пересохла и с трудом отламывалась. Сохранилась эта замечательная фотография.

 
Но общей фотографии в этот день сестер со Святейшим не было сделано, потому что уже была предрешена судьба нашего сестричества. Мы и отец В не устраивали главу администрации поселка Светлану Николаевну. Нужно было от нас избавиться любой ценой.


16. Перевод батюшки. Реорганизация подворья в приход.



Нежелание отца В идти на компромисс принесло свои плоды. Вскоре церковные власти решили перевести его из Спасо-Влахернского женского монастыря в Успенский храм г.Красногорска вторым священником. Указ пришел 1 октября 2003 года, через месяц после приезда Патриарха. Это был поистине черный день для всех нас. Мы не понимали, что творится, и за что нам такие скорби.

 
Но это оказалось только началом гонений, обрушенных церковью на нас. Следующим этапом стала реорганизация подворья в селе Ново-Карцево в приход. Привожу здесь ответный рапорт настоятельницы, в котором каждое слово принадлежит отцу В.



ЕГО ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕНСТВУ
ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШЕМУ
ЮВЕНАЛИЮ
МИТРОПОЛИТУ КРУТИЦКОМУ
 И КОЛОМЕНСКОМУ
Настоятельницы Спасо-Влахернского
женского монастыря
монахини Софии (Колосовой)


Рапорт


Ваше Высокопреосвященство, получив Ваш указ №3063 от 12 ноября 2003 года и опасаясь, что произошло недоразумение или ошибка в результате неправильной осведомленности Вас о состоянии нашего подворья, я считаю своим долгом довести до Вашего сведения следующее:
1. На подворье сейчас проживает 8 сестер (2 инокини, 2 послушницы и 4 трудницы). Переселить их в монастырь у меня сейчас нет возможности, так как 12 сестер, проживающих на данный момент в монастыре, и так находятся в предельно тесных условиях (2-4 человека в кельях по 5-7 кв. м.), еще больше концентрировать людей на данной площади просто невозможно, это не соответствует никаким санитарным нормам. А когда отстроят кельи на втором этаже здания трапезной неизвестно.


2. На подворье у нас имеется уже развитое животноводческое хозяйство: 20 голов мелкого рогатого скота, 30 кур, 20 уток, что обеспечивает монастырь в достаточном количестве молоком, творогом, сыром, яйцом. Разорение этого хозяйства нанесет большой урон монастырю. Кроме того имеются большие запасы сена, комбикорма, корнеклубнеплодов, зерна для обеспечения этого хозяйства. На 20 голов мелкого рогатого скота 8 коз котных, которые вот-вот должны котиться.


3. На земельном участке, находящемся на подворье и выделенном администрацией района для с/х деятельности, в этом году нами был убран урожай картофеля, позволяющий обеспечить монастырь на весь год. Заготовлены запасы грибов, заквашена капуста на зиму.


4. Подвалы, имеющиеся на подворье, являются на данный момент единственным местом, где можно хранить монастырские запасы, так как в монастыре пока нет условий для их хранения.


5. Сестры подворья несут ответственность за водонапорную башню в деревне и ежедневно качают воду, один или несколько раз в зависимости от погоды, иначе вода замерзнет как в прошлом году, в результате чего вся деревня осталась без воды на всю зиму.


6. В деревне Ново-Карцево, где располагается подворье монастыря, проживает постоянно 5 семей, летом приезжают дачники. В храме по воскресным и праздничным дням бывает максимум 5 человек в летнее время, а в зимнее 1-2, и то не всегда. Деревня находится в глуши, туда даже не ходят автобусы, поэтому создание прихода там очень затруднительно. А система отопления, установленная нами, (солярочный котел, отапливающий дом и храм) требует постоянного контроля и наблюдения, иначе все произведенные затраты и усилия окажутся напрасными и огромные средства будут выброшены на ветер. Вспоминается печальная участь храма Воздвижения Креста Господня села Юсупово.


Тем не менее, проблема нехватки священника этим распоряжением не решена, так как кроме ликвидации одной воскресной службы на подворье ничего не меняется, чтобы служить ежедневно и полноценно осуществлять миссионерскую и просветительскую деятельность (работу) в школе и поселке, о чем настоятельно просит администрация поселка.


Обязуюсь смиренно исполнить Ваш указ, если решение Ваше не изменится после прочтения данного рапорта. Не сочтите за дерзость мою просьбу подтвердить своей резолюцией, что с рапортом Вы ознакомлены и, несмотря на это, указ остается в силе.


Итак, мы лишились подворья в одночасье. Приехал расстроенный владыка Тихон на грузовике. В кузов погрузили всех коз с завязанными ногами. Владыка сам помогал грузить. И был заметно тронут нашим горем. Козы пролежали завязанными в грузовике всю ночь. А дальнейшая их судьба мне неизвестна. Перерезали всех кур, уток и гусей. А заготовленные с таким трудом на зиму веники пропали с сеном и комбикормом. И никто об этом не вспомнил потом. Я была в тот момент в Юсупово, готовилась к госпитализации. Вспоминая самую старую козу Бабушку, я плакала, потому что ей нельзя было долго лежать на боку с завязанными ногами.


В эту осень отец В прошел у врачей все обследования, пролечился от гипертонии, удалил желчный пузырь и ушел за штат по состоянию здоровья. Ему было очень важно сохранить возможность служения. Владыка Григорий Можайский на жалобы отца В на здоровье и боязнь выронить из рук Чашу от высокого давления ответил: «Мы прослужили более тридцати лет и то на покой не просимся. Для нас честь умереть у Престола, которой вряд ли мы сподобимся. Это нужно еще заслужить!» Отец В был очень возмущен. Также владыка Григорий пытался раскрыть ему глаза на реальное положение дел по монастырям в то время, чтобы отец В понимал, что ему гордиться нечем. «Женские монастыри не в почете, они набираются по щелчку пальцев. Одним больше, одним меньше, какая разница. А вот мужские монастыри – это уже серьезно!» - говорил владыка. Отец В обиделся.


17. Новая настоятельница.



В декабре 2003 года сняли с должности монахиню Софию и прислали новую настоятельницу монахиню Параскеву Убасеву. Ее тоже привез владыка Тихон. Потом он ночевал у нас в монастыре в сторожке. А утром служил Литургию иерейским чином. Мы пели, а новая матушка с двумя своими послушницами молились. Первым делом она нам сделала замечание, почему мы пели «Во Царствии» так долго, что владыка устал стоять с Евангелием. Могли бы, мол, и сократить.

 
Нам давали шанс исправиться и быть послушными. Но мы были регулярно на связи с батюшкой. Он настаивал, благословлял и требовал, чтобы мы были верны идее, духу. Каких только он не подбирал слов, чтобы мы прониклись и держали оборону. Хотя было уже понятно, что правда не на нашей стороне. Монахиня Параскева не была в чем-то перед нами виновата. А он настраивал нас против нее. Из-за этого было много недоразумений, за которые сейчас стыдно и хочется попросить прощения. Это, наверное, невыносимо, когда против тебя двадцать человек. Она была такая же молодая веселая сестра, как и мы. Несколько лет она подвизалась на Кипре и знала греческий. Могла прочитать акафист Пресвятой Богородице на греческом наизусть. Она покупала нам экзотические фрукты на трапезу и живых карпов.

 
Полгода мы мучили ее и мучились сами. Она была регентом в Новодевичьем монастыре. И здесь ей благословили создать приличный хор вместо наших знаменных завываний. Но у нас не было благословения от батюшки участвовать в этом деле. Поэтому мы делали вид, что не умеем петь многоголосьем. Она быстро поняла, что многие из сестер музыкальны, но упрямятся.

 
Каждый шаг мы делали по благословению батюшки. А он в свою очередь пытался все спрашивать у лаврского старца схиархимандрита Михаила Балаева. Сам он к нему попасть не мог и поэтому звонил Наталье Головиной, которая была преподавателем в МДА. И, по ее словам, чуть ли не келейницей у этого старца. Таким образом, каждое наше действие должно было пройти через три звена и при этом не получить искажения.


18.Как я «подцепила блудный дух».



Мои личные отношения с отцом В всегда были неустойчивыми. Я бы назвала их эмоциональными качелями. Но с тех пор, как я заболела, он неожиданно стал ко мне очень добр. Он оплатил мою операцию в дорогой больнице, нянчился со мной в Юсупове, на своей даче. Я жила там два месяца до операции на домашнем режиме, пока сестры пахали в монастыре. Меня почти не заставляли работать. График трудов, молитв и поста там был символический.

 
После смены настоятельницы в монастыре я стала ездить из монастыря в Москву к врачам на послеоперационное наблюдение. Это занимало по несколько дней, поэтому я заезжала к батюшке в Юсупово на ночевку. Сначала он был мне рад. В тот момент он уже отправил мать Галину в монастырь, так как она была должностным лицом. И сформировал там братский коллектив из Димки, Сережи Маркова и Сергея-дедушки. Впоследствии у всех троих были проблемы с психикой. Марков даже лежал в психбольнице.


Претензии ко мне у отца В появились ближе к лету. Как-то я приехала в Юсупово, он меня пригласил к себе в келью на духовную беседу. И начал на меня ругаться ни с того ни с сего. Он стал обвинять меня в том, что я привезла с собой «блудный дух». Я слабо понимала, что имеется в виду. Какой может быть блудный дух у послушницы, которая закутана как черный кулек, и пол-лица скрыты платком.


К слову сказать, отец В всегда оценивающе смотрел на наши фигуры. Он не любил, когда мы поправлялись, матушке Софии он как-то сказал, что она "обабела". Мне ставил всегда в пример анорексичную мать Татьяну, хотя я была максимум 52 кг при росте 161см. Он вздыхал, что у меня "слишком женственная фигурка, и с этим ничего не поделаешь", я очень расстраивалась этому. Юлю Маленькую он тоже называл "толстой", хотя она была только лишь расположенная к полноте. Зато сам он был довольно коренаст, плотен и силен. На изможденного подвижника похож он не был.


Он часто жаловался на боль в спине. Две молодые неопытные сестры (ин.Наталья и п.Иулиания) должны были регулярно делать ему массаж. Бывших замужем женщин он к себе не подпускал. Меня очень смущал факт массажа, это противоречило монашеским правилам и аскезе, которую он усиленно демонстрировал. Мало того, о сеансах массажа как правило знал весь коллектив, а о.В сравнивал между собой массажисток, говоря, что одна делала хорошо, вследствие физической силы, а другая усыпляла его.


Но вернусь к своей ситуации. Я ни с кем не заигрывала, почти не разговаривала. Стала вспоминать, как ехала из Деденево. Да, в электричке сидела рядом с молодыми людьми, но я не обращала внимания на них и даже заснула. Они меня тоже не замечали. Больше ничего не могла вспомнить подозрительного.


Отец В продолжал меня обвинять в продажности и нечистых помыслах. Он почти перешел на крик. Если я так хочу плотских утех, то зачем эта игра. Он как-то странно вкрадчиво в кураже кинул мне: «Давай, тогда ложись в койку, будем развлекаться!» Он сидел на своей кровати в одном углу кельи, а я сидела в противоположном углу кельи на стуле.


Я, наконец, догадалась, на что он намекал. Я помертвела и уточнила: «Я не понимаю, батюшка, что вы говорите. Я вас соблазняю?» Он крикнул «да» и впился в меня глазами, не говоря более ни слова. Помню, что меня словно парализовало. Я постаралась не выдать своего волнения и внезапно нахлынувшего отвращения. Я подумала, что утро вечера мудренее, и, может, мне не то показалось от усталости. Я вежливо завершила разговор, попрощалась и ушла к себе в келью.

 
На следующий день мне надо было уезжать, и я ждала от отца В объяснения вчерашнего диалога. Или хотя бы смягчения впечатления от него. Неужели он меня так и отпустит с таким грязным помыслом в голове? Я не могла даже в страшном сне представить, что отец В, которому я доверяла больше чем себе, соблазнился. «Он меня проверяет на чистоту», - хотелось думать мне. Ни слова не прозвучало ко мне от него в то утро. Когда я собралась уезжать, он благословил меня не просто холодно, а вообще враждебно, и взгляд у него был злой. Он только сказал шоферу Сергею-дедушке, где меня надо «выкинуть».


Я даже с радостью спешила в тот раз в монастырь. Но помысел и в монастыре мне не давал спокойно жить. Он разъедал меня изнутри как ржавчина. Я не могла поверить, что это мне не показалось. Батюшка мне стал представляться плотским и грязным мужиком, которому, что-то нужно от меня. Он мне даже приснился во сне, где я поняла, что это теперь для меня не батюшка, а чужой мужик, которого я совсем не знаю и знать не хочу. Я подумала, что схожу с ума.

 
Утром взяла телефон у мон.Софии и набрала его. Я кричала и плакала в трубку, что не могу так дальше жить. Это ужасно, что он устроил мне такую проверку, я стала его почти ненавидеть за два-три дня, он мне представляется грязным и похотливым. Он не внушает мне доверия, и я могу сойти с ума. В ответ я услышала смех. Он приговаривал: «Хорошоооо, хорошоооо, видишь, как бесы меня ненавидят, что так оскверняют мой образ в твоей голове! Брань на духовника – это обычное дело бесов!» Я попросила прощения. Он простил, но легче мне почему-то не стало. Я плакала: «Почему вы меня отпустили в таком состоянии, почему не объяснили, что это проверка? Я ведь ждала! У меня чуть крыша не поехала!» Он заверил, что собирался сам позвонить, если бы я не позвонила.

 
Мне хотелось верить ему. Но дальнейшая жизнь, показала, что он лгал. Он не выдержал эту искусственно созданную им самим ситуацию и возненавидел меня. Он стал унижать меня при каждом удобном случае.


19.Наталья Головина и аллилуйные службы.



Множество было у нас столкновений с начальством по тайному благословению отца В. Но переполнили чашу матушкиного терпения аллилуйные службы. Мы привыкли Петровским постом служить аллилуйные службы, когда святой без знака.


 Следовательно, мы собирались читать часы с междочасиями и изобразительны. А матушка благословила служить Литургию. Мы были в шоке и позвонили батюшке.
Он тоже позвонил Наталье в Сергиев Посад. Нужно еще отметить, что Наталья Головина была русская эмигрантка из Франции и по-русски говорила с акцентом. Она не могла понять быструю речь. И формулировала свои фразы также с напряжением. Поэтому неудивительно, что в ответ на батюшкин звонок поступило «благословение старца» выйти алтарницам из алтаря, певчим с клироса, а свечницам из-за ящика. Присутствовать на Литургии старец разрешил, но не участвовать, поэтому так и пришлось сделать.

 
Мы тщательно изучили Богослужебные указания. Там не было оговорки «аще изволит настоятель». Потом во всех последующих изданиях следующих лет оговорка присутствовала. Видимо, мы нашумели сильно тогда в церковных кругах. Много прошло горячих баталий, споров, ночных посиделок; даже сама Наталья приехала к нам тайком и долго передавала нам наставления старца. Мы слушали ее, не дыша, ловя каждое слово «старца».

 
Матушка Параскева тоже уже не выдерживала нашей наглости и тупого упорства. Она позвонила владыке, не знаю какому. Съездила на прием. После этого в монастыре была устроена чистка. Приехал епископ Тихон с комиссией. Нас допрашивали по одному, раздали анкеты для поступления, велели заполнить. Нам было запрещено причащаться архиерейской властью за неповиновение игумении. Епитимия налагалась на сорок дней на всех сестер, и штатных, и нештатных. Владыка Тихон назвал имена сестер, которых со следующего дня отправляли домой. Предлог был такой: наши кандидатуры им неизвестны и требуют рассмотрения. В этот список попали десять трудниц, которые не числились в епархии. Но трудились и жили в монастыре не менее двух лет наравне с сестрами. Это были две Наташи, я с Иулианией, Таня Поликарпова, Аннушка, Ксеня, Вера, Александра и Наталья Маркова (мать Сережи Маркова, телеобозреватель и журналист из Останкино). Все остальные были штатными насельницами.


Лично мне домой было совсем нельзя. Я много лет (8, если быть точной) скрывала от папы свою принадлежность к христианству. Он был уверен, что мы с сестрой мусульманки. Мы, так ничего ему и не сказав, уехали в обитель. Чтобы избежать страшного конфликта с родителями, нельзя было показываться им на глаза. Поэтому даже мысли не было ехать домой.


20.Удаление из монастыря.



23 июня 2004 года произошел наш отъезд из монастыря. Прошло ровно два года с того дня, как я приехала. День в день. Мы пели полиелей и захлебывались от слёз, когда на клирос поднялась матушкина келейница, послушница Катя, и проговорила быстро: «Матушка благословила посторонним уйти с клироса!» Юля Маленькая воскликнула в ответ: «Кать! Вы люди или звери?» Мы вытерли носы и стали спускаться. Поклонились родному храму и вышли на порог. Матушка Параскева стояла на крыльце к нам спиной и даже не повернулась в нашу сторону. Мы сами были в этом виноваты. Довели человека. «Что теперь с нами будет?» – думалось мне. В электричке расселись по скамейкам и молчали. Всем было не по себе. Мы надеялись, что отец В что-нибудь придумает.


Отец В ждал нас в г.Д у Валентины Павловны. Это была прихожанка Д-го Собора, которая меня и Юлю привезла к отцу В осенью 2000 года. Здесь у нее была особая миссия: главное духовное чадо отца В и приближенная благочинного Д-го церковного округа прот.Александра. В ее доме отец В решил сделать временный перевалочный пункт для сестер.

 
Мы были очень взволнованы ожиданием новостей. И отец В немедля приступил к изложению планов и благословений старца Михаила. Нас ожидало переселение в Малоярославецкий женский монастырь. Сказано было, что монастырь очень хороший, там полный строгий устав без сокращений, как у нас, греческий распев. Ехать должны были две Наташи, Юля (моя сестра) и я. А потом, МОЖЕТ БЫТЬ, и оставшиеся подъедут. Мы были потрясены. Никакие возражения не принимались. Я спросила за что. На меня шикнули Валентина Павловна и сестры, которые не ехали: «Тише, батюшке и так тяжело!»


21.Первые скитания. Малоярославец.



Тяжелейшим камнем легла эта новость на нас четверых. Совесть наша была чиста. А отцу В нужно было любой ценой выполнить благословение старца. И он выбрал нас четверых, как наиболее способных к адаптации в другом монастыре. Для остальных это было, видимо, выше сил. Но мне лично было обидно, что воевали «за дух» мы вместе, а расхлебывать только нам четверым. Сестры там сидят в родном монастыре в Деденево, им нормально.


Как потом выяснилось, правда, именно от нас четверых он хотел избавиться, по его расчетам мы должны были сломаться в Малоярославце. И вернуться по домам. Обе Наташи находились под контролем своих родителей, что "смущало" отца В, я обозвала его "плотским и грязным", а Юля была в хороших отношениях с матушкой Параскевой, что было расценено им как предательство.


Очень скоро мы поехали в Малоярославец, не понимая, за что и, главное, зачем. Почти сразу нас приняла матушка Николая. Мы вели себя непринужденно. Рассказали общую ситуацию и про то, как старец благословил нас служить аллилуйные службы. Она не поверила, что старец мог благословить идти против монастырского начальства. Спросила, не было ли посредников при общении со старцем. Мы ответили, что была женщина, келейница Наталья Головина. Матушка сказала, что регулярно ездит к старцу, но никогда не видела там такую даму. Мы начали сомневаться в правдивости полученных благословений. Ещё спросила, что у нас за батюшка. Монах ли он? Жил ли он в монастыре сам? Почва уходила из-под ног. Рушилось всё! Ответили, что не монах, но жил на Афоне чуть-чуть (путешествовал). Она спросила, возвращая нас в реальность, что мы делали в монастыре. Ответили, что пели, ухаживали за козами и так далее.


В этой ситуации батюшка повел себя нечестно и малодушно. Он отправил нас в Малоярославец фактически одних, приставив к нам папу Наташи М. А должен был сам приехать, познакомиться с игуменией, объяснить ситуацию с аллилуйными службами, со старцем. Замолвить слово за нас. Мы ведь ничего практически не знали о благословениях и с Натальей Головиной не общались. Но отец В трусливо исчез со сцены, назвав игумению Николаю жидовкой, сатаной в юбке и другими неуважительными словами, от которых нам легче не было.

 
Вообще вся ответственность за наше удаление из Спасо-Влахернского монастыря легла почему-то не на него, а на Наталью Головину. Хотя Валентина Павловна нам потом рассказала, что он говорил: «Я этот монастырь создал, я его и развалю!» Он был очень зол, что у него отбирают власть над сестрами. «Так не доставайся же ты никому!» Поэтому он вывел нас из монастыря со скандалом, но не знал, что делать дальше.


Нас отправили на послушания. Поселили нас на сестринской территории. Благословили трапезничать с сестрами. Мать Серафима, благочинная, провела с нами ознакомительную беседу. Она озвучила все правила поведения на трапезе, в храме, на послушаниях, перед матушкой. Не забыла про опоздания на службу, про откровение помыслов. И многое другое.

 
Устав монастыря был очень похож на наш. Различие составляли только три трапезы вместо двух и на службе чтение канона на восемь. То есть у нас в Спасо-Влахернском было строже. Но откровение помыслов у нас было необязательно, а по потребности, и не матушке, а батюшке. Мы должны были теперь не общаться друг с другом совсем. Мы были приучены к порядку, но не к подобострастию, не к заискиванию перед начальством. Никто из нас четверых не был способен на стукачество и подлость.

 
Как потом выяснилось здесь эти пороки цвели пышным цветом, и никто не боролся с ними. Напротив матушка их культивировала в сестрах. Помыслы никто из нас писать не стал. Я написала пару раз, что у меня уныние, и я не понимаю, за что нам это послано Богом. Матушка объясняла мне, что мы были неправы. Здесь рай Божий на земле. Духовность бьет фонтаном. Молитесь, трудитесь, ни с кем не надо бороться. Успокойтесь и начинайте духовную жизнь. Творите Иисусову молитву, пишите помыслы. Где вы еще найдете такой монастырь, где бы матушка вас заставляла молиться. Везде колхозы. А здесь службы каждый день. А батюшку надо забыть! Господь ревнив! Он заберёт у вас батюшку. Батюшка это не жених, а друг Жениха!

 
Я беззвучно плакала почти всё время: и на службе, и на посуде, и по ночам на неусыпаемой псалтири. А в келье рыдала в голос и ничего не могла с собой поделать. Мы очень быстро поняли, как ошиблись. Матушка Параскева была ангелом во плоти по сравнению с матушкой Николаей. Этот ужасный монастырь с его дичайшими порядками извёл нас за пятьдесят дней до нервного истощения. У меня даже текла кровь из носа от недосыпа, чего никогда со мной не бывало. Но никого это не смутило, сказали посидеть несколько минут, запрокинув голову, и работать дальше.


Николая в глаза говорила, что мы сестры из хорошего монастыря, и это видно. Мы не опаздываем никуда, не отлыниваем, не просыпаем. А сама как будто хотела нас выжить из своего монастыря или доконать непосильными трудами и хроническим недосыпом. Я не помню, чтоб хоть раз я проспала там за сутки шесть часов. Мон.Архелая сказала нам, что так здесь ни с кем не обращаются и что мы встаем как монахини в пять, а ложимся как послушницы в два. На следующий день её за это раздели (т.е. одели послушницей).

 
Как-то я должна была от завтрака до обеда таскать огромные ведра с землёй по огороду. Я сказала благочинной, что у меня только полгода прошло после полостной операции, связанной с удалением кисты. Швы временами болят. Но начальство проигнорировало этот факт. Ещё поставили кого-то в пример. Потом меня назначили доить коз. Юлю послали в Карижу на коровник. Наташа М стала переводчиком и гидом в Москве для гостей из Греции. А Наташа Д за свой честный и угрюмый характер попала в немилость к матушке. Матушка придиралась всё время к её выражению лица и орала на неё.


Нас благословили петь в детском хоре. Это тоже было испытание. Дети хулиганили, строили рожки сзади. А на кафизмах торжественно приглашали нас посидеть на скамеечке как старушек и втихомолку смеялись.


Пару раз вышел скандал из-за доносов сестер на нас. Юля как-то на огороде назвала пение сестер слишком театральным. А м.Амвросия услыхала через открытое окно. И на первых же занятиях был устроен разбор полетов. Матушка описала с невероятной силой убеждения, как Юля убила м.Амвросию своим суждением. И м.Амвросия рыдала и «не хотела жить» из-за этих слов.


А другой раз я удивилась вслух Успенским постом, что грекам-новостильникам накрывают непостный стол. Мы тут боремся за чистоту православия, а они мало того, что с новостильниками общаются, ещё и пост в монастыре нарушают! Ах, это из любви к ближнему? Дали б тогда из любви сестрам сыра поесть. Маленькая девочка Катя, услышавшая мои слова, тоже донесла на меня своей «старице» регенту м.Нектарии. И на очередных занятиях были грандиозные разборки на тему: Новенькие сестры соблазняют юные души. Я встала и дерзновенно призналась, что это была я одна, а не все новенькие сестры.


Трапеза в Малоярославецком монастыре не должна была насыщать, а лишь слегка приглушать чувство голода. Хорошо и подробно это описано в книге Марии Кикоть "Исповедь бывшей послушницы". Мы засекали по времени, трапеза длилась тогда 13 минут. Сестры кушали чайными ложками. Соль в еду не клали. Еда была низкокалорийной и какой-то несерьезной для тяжко трудящихся сестер. Особенно меня удивлял "пудинг", манка, сваренная на воде, без малейших признаков жира. Эту водяную манную кашу разливали в противни и после застывания разрезали на небольшие квадратики, поливая при подаче подобием варенья или сиропом. Чай заваривался задолго до трапезы в огромной кастрюле и превращался в чуть теплое светло-коричневое пойло с пленочкой. Нам повезло, что нас сажали своей четверкой, и мы накладывали себе еду, не соблюдая чинов. Хотя чинов у нас никаких не было, но мать Серафима сказала соблюдать очередность прихода в Спасо-Влахернский монастырь.


В один солнечный день на наших глазах сошла с ума одна молоденькая послушница лет двадцати. Она мыла посуду и как-то странно пританцовывала в такт. Я подумала, что у нее под апостольником наушники, и она что-то слушает. Но на следующий день объявили об ее помешательстве и экстренной госпитализации. Матушка торжественно обнародовала тот факт, что послушница Юля употребляла раньше наркотики. И сейчас, наверное, где-то достала дозу. Звучал этот аргумент убедительно, но все равно не верилось. Будет ли человек так оправдываться, когда ни в чем не виноват?

 
Матушка Николая очень хотела нам доказать, что мы только играем в благочестие. Как-то она позвала нас в свои покои прямо с посуды. Мы были грязные, потные и очень уставшие, было уже за полночь. Все легли спать, а нас она усадила в «архондарике», комнате для гостей, на очень мягкий диван и включила видео с каким-то афонским старцем. Сама тоже села рядом и следила за нашей реакцией. Когда мы переставали понимать происходящее и начинали клевать носом, она торжествующе делала замечание нам. «Вот видите! Вы спите! Вы не способны слушать о духовном!» Поэтому мы сидели как совы с вытаращенными глазами, пока она не ушла. Когда видео закончилось, мы должны были зайти к ней и получить благословение. Было около трех ночи. А вставать нужно было в пять.

 
Кроме стукачества, культа личности матушки, общения с новостильниками, жестокого обращения с сестрами и ханжеского лицемерия нас смутило неблагоговейное отношение к изображению креста. На коврах в храме были кресты. По ним все ходили. На салфетках в трапезной тоже. Сестры их брали с собой и использовали в качестве туалетной бумаги. Для нас это было вопиющим бесчинием, даже кощунством. Нас-то в Ново-Карцево заставляли на скотном дворе соломинки поправлять, чтобы они не лежали крестом. Матушка была совсем обескуражена нашими претензиями. С таким «благоговением» как у нас она, похоже, еще дела не имела. Даже вроде старцу салфетки повезла, чтоб он оценил крестики на них. В общем, она была не рада нашему присутствию в монастыре. Особенно когда думала, что приедет еще минимум пятнадцать таких же.

 
Так что благословение схиархимандрита Михаила, такое логичное и христианское, всем вышло боком. Иногда я пыталась звонить батюшке в туалете при трапезной или в огороде, а потом и по дороге в козлятник, которая шла по глубокому оврагу. Везде были глаза и уши, спрятаться от всех было проблематично. Он разговаривал холодно и отстраненно. Однажды сорвался и стал кричать: «Ты что, думаешь, я тут лежу и пятки чешу?! Не знаю пока, что делать, не вижу выхода». Он, оказывается, поругался с Натальей из-за отца Михаила.

 
Когда я услышала пение малоярославецких сестер, то поняла, что надо достать тайком их ноты во что бы то ни стало. И это будет смыслом нашего пребывания. На службе я изо всех сил запоминала знаменные попевки всех гласов, запевы, движение исона. Мон.Силуана разрешила мне пользоваться нотами и возвращать их на место. Во время отдыха я в келье переписывала их от руки. Потом Наташа М во время своей поездки в Москву с греками отксерокопировала эти ноты. Все вышло удачно, и я в срок вернула их на клирос.


В конце нашего пребывания матушка разозлилась на нас за нераскаянность. Но раздеть она нас не могла, мы и так были мирянки, поэтому она нас выселила с сестринской территории в архиерейский корпус, чему мы невероятно обрадовались. А также запретила петь на клиросе: «Чужие у нас не поют».


После Успения Пресвятой Богородицы была ночная служба погребения. Нас теперь дальше притвора не пускали. Помню, что я, несмотря на всю свою любовь к этому празднику, от усталости встала на колени, а потом и вовсе залегла в земном поклоне спать. Дело было возле сундуков с коврами и пылесосами по левую руку от входа в храм, на этих сундуках можно было сидеть, но не благословлялось. Недолго я проспала, меня разбудила мать Серафима и позвала за собой к матушкиному трону.
 

Матушка старалась быть ласковой, несмотря на недавнюю ссору со мной. Я чувствовала ее напряженное внимание к себе. Потому что я всегда вела себя непринужденно и забавно, хотя очень старалась не нарушать субординацию. Однажды, поцеловав ей руку, я невольно прокомментировала, что руки у нее были холодные. Она была в шоке от меня и сказала, что будет вызывать меня к себе, когда ей взгрустнется.
 

А в этот раз она пристала, почему я молюсь в земном поклоне так долго. Я просто ответила, что сплю, и сил у меня больше нет. Она велела повернуться к ней спиной. Я не знала, что она будет делать, но доверчиво повернулась. Мне за шкирку налили холодной воды из графина. Я улыбнулась и даже не вздрогнула. Она удивилась, почему у меня нет реакции, и я не кричу. А мне уже стало весело. Я почувствовала, что она сама в западне от своих выходок и реакции сестер. Она велела мне стоять возле трона до конца службы. Но спать мне уже и не хотелось.


Когда мы уезжали, матушка почти прыгала от счастья, мать Серафима тоже не могла скрыть своей радости, которая так и светилась на ее красивом русском лице. Это было похоже на радость монахинь из кинокомедии "Problem Child", когда Джуниора усыновили в начале фильма.


Для нас это тоже был один из самых счастливейших дней в жизни. Так, наверное, уезжают с зоны или из плена. Мы шли от монастыря до станции пешком с вещами минут тридцать, потом ехали на электричке до Москвы больше двух часов. У меня очень сильно болел желудок, но даже это не мешало моему счастью. Потом мне этот монастырь снился постоянно два года, и я в ужасе просыпалась. И до сих пор я считаю Малоярославец самым ужасным испытанием в моей монашеской жизни.


22.Постриги сестер. Отец В учится водить машину.



Пока мы были в Малоярославце, произошли некоторые изменения в планах батюшки. Всех штатных сестер потихоньку тоже выгнали, сначала беспаспортных (ин.Елену, ин.Ларису, Татьяну-повара). Потом, ближе к сентябрю выгнали остальных. Самой последней уехала мать София, она попросилась за штат по состоянию здоровья.
Послушницу Веру по благословению отца Андрея постригли в мантию с именем Любовь. Это было в Болдинском монастыре. Мать Лариса тоже начала требовать пострига в мантию. Были и другие сестры на очереди. Хотя мне, например, казалось странным, что в такой страшный момент, когда не знаешь даже, где будешь жить, так остро стоит вопрос о постригах.


Отец В договорился с неким отцом Михаилом Ложковым из Новгородской епархии, другом Валентины Павловны, чтобы тот взял себе всех сестер для работы при храме. Пока отец В придумает, как быть дальше. Отец Михаил Ложков хотел взять только певчих сестер, но отец В уговорил его взять всех.

 
Перед отъездом в Новгородскую епархию отец В всё-таки добился пострижения сестёр. Их возили в Болдинский монастырь Смоленской епархии. Постригли в мантию ин.Марию (с именем Ольга), ин.Ларису (с именем Алевтина), ин.Галину, маму Юли Маленькой (с именем Мария), а в иночество Юлю Маленькую (с именем Варвара), Александру (с именем Анфиса), Татьяну-повара (с именем Евгения). Меня на постриг не взяли и оставили охранять Юсуповскую дачу. Батюшка сказал, что лучше меня убьёт, чем пустит в мужской монастырь. Мне запали глубоко в память его слова. Он внушал мне чувство вины не пойми за что.

 
Отец А, Болдинский настоятель, попросил у отца В двух сестер постарше для работы на кухне. И отец В с удовольствием ему «отдал» м.Евгению и м.Анфису. Так что это была своего рода сделка.


Еще нас ожидала одна печальная новость. За время нашего пребывания в Малоярославце в Деденево приезжала наша учительница, Елена Григорьевна, благодаря которой мы приняли крещение. Проделав такой долгий путь, она нас там не нашла. Ей удалось поговорить с ин.Екатериной, но вряд ли та рассказала ей что-либо удобовразумительное. У меня сердце заболело, когда я узнала об этом.


Пока сестры страдали по разным монастырям, квартирам и домам, отец В решил научиться ездить на машине. Это было неожиданностью, потому что все знали, ему за руль нельзя, нет благословения старцев. Он сам об этом постоянно рассказывал на каждом углу. Тем более было какое-то нехорошее предсказание цыганки в юности, точно не помню, какое. А тут вдруг у него появились одна за другой две машины, патриот и трехдверная лада. Он рассекал на них по очереди по юсуповским полям.


Я один раз попросилась на духовную беседу, а он, чтобы не тратить на меня время, посадил в машину и сказал: «Говори!» Мы рванули с места. Он кружил по полю, проваливаясь в ямы, буксуя, делая резкие развороты по бездорожью или по грунтовой дороге. Его то заносило от высокой скорости, то машина глохла в траве. Меня вмиг укачало, я свернулась почти калачиком, чтобы не вырвало, и просидела молча всю поездку. Это было как на опасном аттракционе. Он очень смеялся надо мной после этого, рассказывая всем: «Надька вон забыла, что хотела рассказать!»
 

23.Левоча. Господь хранит пришельцы.


Нас отправляли в Новгородскую область за 700 км от Москвы. Там мы должны были слушаться во всём отца Михаила Ложкова. Административно, разумеется. Меня назначили регентом и благословили петь греческим распевом с исоном. Это должно было придать нам веса перед отцом Михаилом. Наверное, отец В понимал, что трудно непривычным людям слушать наше одноголосое завывание.


Когда первая партия сестер (Наташа М, Наташа Д, Иулиания, Анна, Таня Поликарпова и Ксеня) была уже отправлена в Левочу, отец В назначил Юлю(Иулианию) временно старшей сестрой в той компании, и сказал, что обе Наташи - принцессы, они долго не продержатся. Этим он попытался добавить Юле усердия, чтобы она больше старалась на роли начальницы. Мы продолжали еще жить в Юсупово. Меня оставили для того, чтобы посетить врачей в последний раз.


К врачам я съездила в тот день, когда отец В возвращался из Левочи от сестер. Я ездила в Москву по благословению в темной одежде и черном платке, надвинутом на лоб и заколотом под подбородком. Как ходят старообрядцы. На обратной дороге я уехала на электричке в депо города Д.. Нас в вагонах было много, кто не понял, что станция конечная. Мы вылезли и пошли по рельсам к платформе.

 
Идти было минут десять. За мной погнались то ли полицейские, то ли работники ж/д. Они сообщали по рации друг другу, что из депо вышла женщина в черном, и ее надо задержать. Моя старообрядческая форма напоминала хиджаб. Сказать, что я испугалась, - ничего не сказать. Ведь теперь не докажешь, что я из монастыря. Паспорт с полным арабским именем, внешность нерусская, в пакете черные четки – сотка, правда, с крестом, но разве им докажешь. Я прошла мимо них с ужасом на лице, они посмотрели и решили меня не трогать.

 
Приблизившись к платформе, я поняла, что не залезу на нее. Но вдруг сзади подошли два парня и легко, не сговариваясь, подняли меня на платформу, я даже не успела им ничего сказать и поблагодарить. Я очень смутилась. Подошла моя электричка. И я проехала еще четыре остановки до станции Б-но. Оказалось, что последний автобус на Юсупово уже ушел. Я позвонила батюшке. Он был еще в дороге и сказал мне ждать на станции жену Сергея-дедушки. Она заберет меня к себе в квартиру. Я просидела у нее в квартире часа четыре, пока подъехали батюшка с Сергеем. Отец В был очень сердит на меня. Его глаза были узкими как у китайца и злыми. Он сказал, что это все со мной случилось за мое лукавство.

 
В ночь перед нашим отъездом в Левочу батюшка устроил показательные выступления. Он обозвал меня при всех сестрах жидовкой. Он грубо пародировал еврейский акцент, картавил букву «р», высмеивал мою внешность, мой характер. Потом стал обсуждать мое коварство, о котором я не подозревала. Потом дал мне новое имя Сара. «Не великая Сарра, а просто Сара!» - уточнил он. Все смеялись до слез, но мне было не смешно, потому что я не была ни еврейкой, ни жидовкой. У меня не было акцента, и я люблю Россию.

 
Потом батюшка рассказал анекдот про жида и про зятя без часов. При этом мать Елена, трясясь от смеха, заметила, что я стою у стенки, на которой висят часы. Раздалась новая лавина хохота. Мать Алевтина (бывшая ин.Лариса), постриженная на днях в мантию, подавилась от смеха и лежала на столе, пряча красное лицо. Мы никогда раньше не видели, как она смеется. Отец В ее звал Царевной Несмеяной. И ее насмешило, как батюшка издевается надо мной. Я держалась, чтоб не заплакать. Хотела уйти в другое помещение, а он подкалывал меня: «Может, домой к мамке хочешь? Сейчас скажем Сереге, быстро тебя подкинет». Это была реальная травля. Только ин.Варвара похлопала меня по плечу и искренно утешила: «Надь, если батюшка так тебя смиряет, значит, ты доросла! Радуйся!» Мне стало легче от ее поддержки. Я была ей благодарна. Хотя я подсознательно понимала, что он мстит мне за «грязного мужика».


На следующий день мы отправлялись. Прощались с отцом В надолго. В душе - навсегда. Ехали до Левочи целый день. Поселились в двухэтажном старинном деревянном доме. Жилье было довольно прилично для такой глуши, но все равно ветхое. Дом был из бруса, отделанный изнутри дранкой и оштукатуренный в советское время. Штукатурка на втором этаже местами осыпалась. Полы дореволюционные, из очень широких и толстых досок, между ними были щели от времени. Лестница на второй этаж была тоже деревянной, крутой и широкой. Внизу лестницы над стационарным телефоном висел колокол, будящий насельников по утрам. Стены над лестницей были оклеены пестрыми красными обоями.

 
В помещении трапезной висели несколько ковров с иконными изображениями, стоял шкаф с религиозной литературой, и располагались столы буквой П. Везде в стенах были разные печи, в некоторых кельях даже со старинной отделкой и карнизами. В некоторых комнатах-кельях были расписаны потолки с помощью трафарета. Говорили, что раньше в послевоенные времена в этом доме был роддом. Может быть и абортарий. Через дорогу рядом с домом возвышался огромный странный курган, заросший ландышами и высокими стройными соснами. Никто толком ничего о нем не рассказал. Поселились мы и стали потихоньку привыкать к новой действительности. В целом, это место жительства не обещало никаких неожиданностей.


С нами на втором этаже жили учитель русского языка Александр, уголовник Валера и еще несколько меняющихся братьев. Валера отсидел 17 лет. Он был молчалив и угрюм. Внешность его была страшна, скелет, обтянутый кожей и очень маленький размер ноги. Он был не стар, но выглядел на 70 лет. К нам относился с презрением, ведь мы не познали тягот жизни и были самозванцами в его глазах. Учитель Александр представился нам скитоначальником, это был рыжий бородатый парень с волосами, убранными в длинный хвост. Он наблюдал за нами и что-то записывал в тетрадь.


Старшей сестрой была назначена мать Мария, мама Варвары, бывшая наша казначея. Она не радовалась этой обязанности. Но отец Михаил Ложков ее уважал и побаивался больше чем мать Софию.


Отец В предполагал, что регентом я быть не смогу. Потому что я не могла читать. Он специально кинул меня как котенка в воду. Он запугивал меня, что отец Михаил очень суров и крут с певчими, может и кадилом неожиданно запульнуть из алтаря. Но на удивление всем я смогла сразу и читать, и петь, и регентовать. Для меня это было большим чудом. Отец В не благословлял мне изучать устав, говорил, что для этого есть уставщики. Но я против его воли переписала от руки все богослужебные тетради ин.Татьяны, в которых имелись службы всех знаков в любом сочетании. Это мне очень помогло потом. Мало того, мой хор запел совершенно неузнаваемо, празднично и живо.


Отец Михаил служить любил. Жил он в двух километрах от Левочи в деревне Кабоже в своем доме с огородом. С ним жили матушка, тихая, безропотная женщина, две дочери и сын. У отца Михаила было восемь или больше храмов по окрестным деревням и в райцентре. Он ездил на двух уазиках, за рулем были его младшая дочь Наташа или он сам. Теперь ему приходилось возить на службы всех сестер. Дома оставались только повар и трапезарь.


Меня в машине сильно укачивало, но я должна была ездить всегда в качестве регента. Часто на большие праздники меня сажали в багажник уазика с ин.Варварой. Там были узкие боковые сидячие места. Но укачивало там еще сильнее, чем в салоне. Дороги в Хвойнинском районе были ужасными, разбитыми, отец Михаил гнал с большой скоростью, около 90 км в час. На каждой кочке мы взлетали головой в потолок.

 
Насчёт устава было благословение слушаться беспрекословно отца Михаила как настоятеля, давшего нам хлеб и кров. Конечно, мы в душе иной раз и сопротивлялись его богословско-народному творчеству, но внешне смирялись. Наша занудная уставщица мать Екатерина говорила: «Батюшка! По уставу положено так и так! А вы как благословите, так и сделаем!» Эти слова приводили его в бешенство, и он делал, как положено, чтобы не показаться невежей перед нами.


Когда он пел «Величание», я стискивала зубы, чтобы не засмеяться, уж очень дико у него выходило. Он любил ночные службы, но не понимал, зачем потом днем отсыпаться. Он хотел, чтобы мы ели круглый год одну картошку с кислой капустой и не понимал, как это желудок и кишки могут болеть. Он свирепел, когда приходили на исповедь с большим количеством грехов, и требовал, чтобы в следующий раз было в два раза меньше. Он захотел, чтобы мы, живя на приходе, ходили в монашеской форме. Отчего наша община сразу стала заметной, и в церковных кругах поползли слухи. Он заставлял алтарников и алтарниц-сестер открывать и закрывать Царские врата, обеими руками, стоя прямо во вратах. Даже иподьяконы у архиереев прячутся за дверцы в таких случаях. А тут сестра в черном подряснике открывает за батюшку Царские врата. Выглядело это по-сектантски. После нашего рассудительного батюшки отец Михаил казался, мягко говоря, самодуром. Но несмотря ни на что, мы привыкли к нему и к Левоче.


24.Круг послушаний. Правило и службы. Быт.



Главным послушанием, ради чего нас и принял отец Михаил к себе жить, было богослужебное пение. Сам он петь не умел и не слышал фальшь, зато ругаться и предъявлять к пению немыслимые требования было у него в порядке вещей. Судил о пении он просто: воспаряет ли душа к небу или нет - во всем виноваты певчие. К нему приезжало много людей, благодетелей и священников, так как он имел должность благочинного. В основном всем нравилось наше пение, нас хвалили. И это льстило его тщеславию. Но чтобы самим содержать себя, а не сидеть на его шее, мы должны были очень много работать. И доказывать отцу Михаилу, что с нами ему лучше, чем без нас.

 
Весной мы сажали огромное количество картофеля, капусты и моркови. Вокруг храма отец Михаил благословлял сажать стену георгинов. Их тоже выкапывали на зиму, а весной опять сажали. Летом собирали чернику, потом ездили на болото за брусникой и осенью за клюквой. В октябре делали из верхних капустных листов серое крошево. Зимой топили печи дома, их было девять. В храме было четыре печки, их топили два раза в сутки. В соседнее село Минцы ездили на автобусе раз в два дня, чтобы протопить в том храме печи, а в сильные морозы чаще. Кололи дрова на следующую зиму. Дежурили в храме по двое каждую ночь. Очищали от снега огромные территории вручную лопатами. И служили по три-четыре богослужения в неделю. Сестры пекли комплекты просфор для всех храмов, в которых служил отец Михаил.

 
Подъём у нас был в 4.15. Правило каждый день с пяти до девяти. Правило включало в себя утренние молитвы, пяточисленные и задержания, полунощницу, два акафиста Спасителю и Божией Матери, пять кафизм, главы из Апостола и Евангелия на русском языке. До двенадцати часов дня - послушания. В 12.00 трапеза с чтением житий святых. Полчаса отдых и снова послушания. В 16.00 пятисотница с земными поклонами, от полиелея с поясными. Трапеза в 17.00 с чтением святоотеческих поучений. Мытье посуды. После малое повечерие, Великим постом – великое повечерие, молитвы на сон грядущим и свободное время. Отбой в 22.00.
Заснуть раньше отбоя было невозможно, так как все шумели и жили по двое, трое и четверо.


Мыться мы ходили в баню в трехстах метрах от дома. Она находилась у храма прямо на берегу речки Левочки. Если хорошо натопить, там было внизу холодно, сверху жарко. Сёстры стирали там бельё в советской стиральной машинке. И полоскали его в речке. Бывало, стирали и щёлоком. Настаивали золу с водой. Как-то предложили нам щелоком мыть голову. Но попробовала только мать Татьяна. Посуду мы тоже мыли щёлоком. Золу брали из печей.

 
25.Встречи с батюшкой.


 
В начале ноября 2004 года приехал отец В и решил двух Наташ и меня одеть в подрясники. Мы, конечно, обрадовались. В тот день была память мученика Уара. Вечером состоялось празднование, и мы выпили красного вина. Потом пошли дежурить в храм. На следующий день отец В невзначай обронил: «Если будут спрашивать, кто благословил подрясники, говорите, заезжий иеромонах». Мы не придали значения этому, но запомнили.


Батюшка решил с нами служить память мц.Параскевы. Я разволновалась, потому что наше пение отличалось в корне от пения ин.Татьяны. У меня все сёстры пели дружно и вдохновенно. Получилась малая копия Малоярославецкого хора. Сёстры пели грудным голосом. Исоны уже выучили свою мелодию. Где мы не успели выучить греческие песнопения, там пели знаменные с исоном. А гласы заменили на попевки. По моему мнению, было очень прилично для такого состава. Служба прошла как одно мгновение, на волне радости и воодушевления.

 
Но батюшка, послужив, попросил не торопить его с оценкой и послужить еще раз только с одноголосым пением. Чтобы он понял, когда он сможет молиться лучше. И память св. мч. Епимаха мы пели в один голос. После этой службы он сказал сёстрам, что мы пели с исоном ужасно, это была театральщина и, мало того, он от нас заразился этим духом и тоже «позировал» всю службу.

 
Этим он меня выбил из колеи надолго. Особенно удручало, что сёстры теперь не будут слушаться. Но самым странным звоночком в моей голове осталась мысль: батюшка не обрадовался, что я теперь могу не только читать, но петь и регентовать. Я исцелилась от своего недуга, а он не радовался за меня, даже пришел в раздражение и гнев. Обвинял меня в предательстве и несоответствии моего «духа» его «духу». Я не знала, как ему угодить, и что за «дух» в пении ему нужен.
Я предложила ему сжечь свой паспорт, чтобы доказать свою преданность. Потому что наступила пора его менять, а менять я не собиралась, в нем ведь была сатанинская символика и шестерки. Отец В жечь не благословил. Голова кипела от непонимания. Я плакала, когда ходила к нему на беседу, и меня застал в слезах отец Михаил Ложков, тоже пришедший к нему поговорить.

 
Вскоре отец В уехал, а отец Михаил еще долго меня поддевал на исповеди, что я так не плачу, как на беседе с отцом В. Казалось, что все батюшки хотят только мучений и слез от меня.


Никогда больше потом я не встречала священников, которые бы так были зациклены на хоре, как отец В. Во всем он видел подвох, предательство, концертный дух. Никто так больше не обращал внимания на моральное подчинение хора священнику. Я с ужасом вспоминаю то время.


И все-таки через много лет, я поняла, почему отец В так придирался ко мне. Ему было видимо трудно в простоте служить Богу, 16 лет работы в театре давали о себе знать. Он не мог уже не позировать. Он был звукорежиссером, но впитал в себя все прелести актерской натуры. А театр и молитва – это несовместимые вещи. Он много чего делал на публику, но так, что было незаметно экзальтированным прихожанам и молящимся. Он не мог жить тихо и мирно, обязательно нужно было всех сталкивать между собой, но очень изощренно, так, что даже никто не догадывался. А уж обвинять меня в своем «позерстве» на службе – это было кульминацией его лукавст. Здесь он навешивал на меня свои страсти, свою, полную приключений, прошлую жизнь.


26.Взаимоотношения сестёр.



Отношения между сёстрами без отца В более-менее стабилизировались. Когда он приезжал, все ходили озабоченные и внутри всегда знали, где он находится, с какой сестрой сейчас беседует, и сколько уже часов прошло, как она вошла. Это очень нас всех выматывало и отвлекало от послушаний. Или, например, бывало часто такое: делаешь что-нибудь на улице, а батюшка начал проводить духовную беседу со всеми дома. И когда ты появился, уже добрых два часа прошло. Ты всё пропустил, и было обидно до слёз. Или все сидят, беседуют, а ты должен трапезу накрывать вдалеке от того места. Тоже невыносимо. Сейчас мне кажется, что это происходило не от какой-то особой монашеской чувствительности или влюблённости в батюшку, а от элементарного информационного голода и себяжаления. Условия-то ведь, правда, тяжёлые: ни поесть вдоволь, ни поспать. Ещё и послушать про духовное не дают и незаметно для других унижают таким образом.


Меня всегда беспокоило то, что батюшка из-за этих бесед и сам не спал, и другим не давал. Когда он спал, вообще было непонятно. Но нам и без того короткий сон был жизненно необходим для выполнения послушаний. А он только беседовал и очень редко служил. За это его многие считали святым подвижником.

 
Некоторые сёстры тяжело переносили разлуку с батюшкой. Когда он уезжал, они проливали тихие слёзы. Я уже так не страдала. Даже привыкла, что проблемы начинались только с его приездом. Но некоторые сёстры свято верили в то, что мы будем вместе с ним когда-нибудь. И даже договорились читать «молитву по соглашению». Наше прошение звучало так: «Господи, устрой, чтобы мы все были вместе!» Но почему-то чувствовалось, что на это нет воли Божией. Иначе не случились бы с нами такие грозные события.


Чтобы я не создавала вокруг себя революционный кружок, меня отселили от послушниц-певчих и поселили к инокиням. Инокини у нас считались более духовными людьми. Отец В им позволял намного больше капризов, чем послушницам.


Мы жили вчетвером, повесив занавесочки между топчанами. Ин.Татьяна, ин.Екатерина, ин.Наталия и я. В кельях был иной раз холод до 13 градусов и ниже, хоть Аннушка и попыталась утеплить старинные окна полиэтиленовой пленкой. Я спала, одетая в свою студенческую дублёнку. Мне ее привезла из дома мама. Я грела себе два кирпича на печке, чтобы положить их на ночь по бокам. К утру они становились холодными. Некоторые сёстры тоже так делали.


Спали мы по доброй юсуповской традиции без матрасов, на досках, застеленных тонким шерстяным одеялом, чтобы не залеживаться. Обстановка наших жилищ была нищенской. У кого была тумбочка или табуретка, тот считался богачом. Из личных вещей был скудный набор одежды, летней и зимней, несколько книг, маленьких иконочек и обязательный будильник, чтобы не опаздывать на правило и послушания. Благодаря дублёнке, валенкам и пуховому платку можно было жить и чувствовать себя человеком.


Один раз наша келья угорела. Нас спасла мать Татьяна. Я лежала в оцепенении. В голове был шум. И не хотелось даже слушать её слов. Она закричала: «Сёстры! Вставайте! Мы угорели! Ноги не слушаются. Скорее уходите отсюда!» Мы выползли из кельи почти на четвереньках. Я легла в коридоре на полу и лежала минут десять. Оказалось, что послушник Александр рано закрыл трубу. После этого происшествия мы стали как-то дружнее.


27.Странности ин.Екатерины.



Ин.Екатерину и мон.Алевтину отец В привез спустя пару месяцев после всех сестер. Они жили на юсуповской даче вместе с Сергеем Малым и Колькой, батюшкиным сыном. Отец В не особо хотел привозить их к нам, но что-то там случилось.
Мать Екатерина не ожидала услышать наше пение в таком эффектном виде и сразу обесценила мой труд, сказав: «Орэра!» Мать Екатерина была по образованию учителем начальных классов. Она окончила МГПУ имени Ленина с красным дипломом. Внешность у нее была когда-то интересной. Большие серо-зеленые глаза, приятные, словно кукольные черты лица. Но потом она сильно заболела, у нее появились отеки на лице, черные круги вокруг глаз, кожа покрылась струпьями и аллергическими пятнами.


Отец В однажды зачем-то мне сказал, что мать Екатерина привязалась к нему «по-бабьи». Он рассказал несколько случаев ее дикой ревности и навязчивого поведения по отношению к нему. Она не могла терпеть поначалу, если батюшка долго разговаривал с какой-то сестрой. Он даже кидал в нее сапогом, но «не помогало». Она ныла, скулила и была готова на все лишь бы быть рядом с батюшкой. Меня поразило, что он рассказывал об этом с усмешкой. Я немного даже расстроилась, мне стало ее жалко. Было непонятно, зачем тогда он ее благословил постригаться, почему не выдал замуж и зачем это рассказывать другим.

 
Она вызывала у сестёр раздражение. На неё орали все, кому не лень. Потом я поняла, что причиной было её ужасающее лукавство. Ин.Екатерина словно нарочно провоцировала вспышки гнева у других, чтобы своим «спокойствием» подчеркнуть, что другие злые и несмиренные. Она могла быть трапезарем с температурой 38.6 с глупым видом. Могла начать мыть с нами посуду, хотя ей был запрещен контакт с водой из-за нейродермита. Она всегда пыталась лезть не в свое дело, наводя смуту среди сестер, неправильно передавая слова и благословения, всех запутывая. Отца Михаила вывести из себя ей ничего не стоило. А отец В говорил про нее, что самый опасный человек – это начитанный дурак.

 
По ночам она не спала, а прятала телефон под одеялом. Его оранжевый экран мешал мне заснуть даже через занавеску. Но поутру ей не надо было вставать в 4.15. Она спала до десяти, как «болящая».

 
Привезя ее в Левочу, батюшка отлучил её от Причастия до своего нового приезда, тогда она заплакала перед всеми сёстрами на правиле и просила молитв о своей погибающей душе. Но больше мы от неё ничего не добились. Она не причащалась несколько месяцев. Что случилось, осталось для нас тайной. А зря.


28.Возвращение ин.Татьяны. Разделение на хоры.



Батюшка привез нам мать Татьяну вскоре после ин.Екатерины и мон.Алевтины осенью.
Она жила более полугода в Сухуми у матушки Ольги. Предшествовала этому ее профессиональная игра то в мученицу, то в психбольную. Еще Великим постом в Деденево она стала демонстрировать полный упадок духовных сил. Я тоже поучаствовала невольно в ее отъезде. Когда она пела на Литургии Преждеосвященных Даров «Да исправится молитва моя» ужасным надрывным голосом, почти шепотом и всхлипом, я позвонила батюшке, пользуясь его тогдашним ко мне благорасположением. Я сказала ему, что мать Татьяна на пределе возможностей и еле поет. Я не ожидала, что он ее заберет, но он сразу ее забрал, не помешало даже, что она благочинная и должностное лицо в монастыре.

 
В те дни, когда он меня обвинил в «блудных помыслах» по отношению к нему, мать Татьяна еще была в Юсупове и готовилась к отъезду в Абхазию, перешивая батюшке на машинке подрясники. Планировалось, что она будет жить там и петь для отца В домашние службы.

 
Теперь ее неожиданно вернули. Отец В говорил, что её там вымуштровали в духовном плане. Она теперь знает почём фунт лиха. Ей там не благословили заниматься уставом и пением. Только чёрной работой. Смирять свою гордыню. Еще ее спросили, как вообще она благословение на постриг получила при таком несносном характере. Кто мог благословить ее постриг? Странно, что матушка Ольга не догадалась, это ведь было только по инициативе отца В.

 
Потом у нее случилось какое-то искушение с молодым человеком, за что её и вернули теперь в Россию. Эта тема у нас считалась запрещенной, и ее практически не обсуждали. Мать Татьяна была под личной защитой отца В.


Мать Татьяна стояла на наших службах как столп в клобуке и рыдала. Все ей сочувствовали в душе, но она не принимала от нас жалости и поддержки, так как была очень горда.

 
В следующий свой приезд (месяца через два) отец В благословил ей снова регентовать новым хором с Аннушкой, ин.Екатериной и ин.Еленой. То есть по факту мой хор был разделён на два. Я не понимала причины этого. Думала, что старшие по чину сёстры жаловались на меня. У них были проблемы с подчинением послушнице, так неожиданно выбившейся в регенты. Это всё было неслыханной дерзостью с их точки зрения и «предательством духа». Как жаль, что им не довелось побывать с нами в Малоярославце. Наше пение можно было сравнивать с театром с таким же успехом, как батюшку с патриархом.


Еще я думала, что батюшка чувствовал вечную вину перед ин.Татьяной, которая отлично манипулировала им, а также перед ее родителями, которые очень много финансово помогали общине в тот тяжкий период.. Странным было то, что батюшка нарушал благословение матушки Ольги, которую как бы очень уважал. Сказано же было ин.Татьяне больше не петь.

 
Ко всем прочему я ещё поняла, что он продолжал мстить мне за «грязного плотского мужика» и старался сделать мою жизнь невыносимой.


Несмотря на разделение, наш хор, более молодой и внедряющий в жизнь новые идеи греческого распева, был более востребованным, чем хор ин.Татьяны. В моём хоре осталось четыре сестры: ин.Варвара(бывшая Юля Маленькая), две Наташи и Юля (п.Иулиания). Их музыкальные и вокальные данные были намного лучше, чем у певчих ин.Татьяны. Сестры меня слушались, пели с большим желанием, всегда меня поддерживали. Нас брали на выездные службы, а старший одноголосый хор молился в Левоче, и пели они как полуживые комары.

 
Аннушка начала роптать, что уж очень занудное пение у них в хоре. Затем инокини Екатерина и Елена тоже сдали позиции, т.к. кому хочется постоянно петь с ин.Татьяной, у которой ни слуха, ни голоса, ни чувства ритма. Мать Татьяна всегда пела одна сама по себе, и пристроиться к ней было почти невозможно, потому что это было вне музыкальных законов. Остальные певчие просто стояли, давясь своим звуком ежесекундно. Всех, кто подавал при пении признаки жизни и голоса, она затыкала, называя "гвоздем программы", "театром" и т.д.. Но отец В говорил: «Семь фальшивых нот, зато дух есть!» Может быть, сестер задевало и постоянное служение без священника. Ведь отцу Михаилу не нравилось пение ин.Татьяны. И он был категорически против с нею служить.


Мать Татьяна чувствовала неприязненное отношение сестер, но ее устраивала любая власть. Я вообще не понимала, зачем батюшка создает никому не нужный хор, а вместе с ним гору проблем. Между сёстрами возникла холодная война. Наш хор был назван бездуховным и внешним, а их хор назывался духовным. Я была в отчаянии. Вся работа, все страдания, пережитые в Малоярославце, были перечёркнуты старшими сёстрами и батюшкой. Кто из них знал, с каким трудом достались мне эти ноты и напевы.

 
Я, можно сказать, пошла на воровство ради этого распева, благословлённого батюшкой. И я не горела желанием это исполнять. Сказали бы: «Надя, не надо, остановись!» И я бы не стала ни петь, ни регентовать. Но они хотели, чтобы мы существовали для отца Михаила, и хор ин.Татьяны нужен был, чтобы доказать батюшкину вечную правоту. Хотя батюшке давно уже старцы и матушка Ольга благословили к сёстрам не лезть, оставить их в покое. Сидеть на месте в Сухуми и молиться за всех. Он ведь монашества хотел. А монашество – это жизнь в послушании и отсечении своей воли.
 

29.Смерть отца Андрея.



9 февраля, в обычный будний день после колки дров на морозе мать Мария нам разрешила отдых не полчаса, а час. Потому что за полчаса мы даже не успевали согреться. Как ни странно, на трапезе после горячей еды не переставало трясти от холода. У нас был вечный озноб. Мы с радостью удалились по кельям за свои ширмочки и провалились в забытье.

 
И я увидела странный сон. Мне приснилось, будто кто-то говорит не словами, а мыслями, обращаясь ко мне: «Отец Андрей умер». А я также мысленно отвечаю: «Мне всё равно. Я его не знала». И отвечает мне снова мысль: «А представь, если отец В умрет, он твой духовник». И эта мысль поразила меня в самое сердце. Я поняла в долю секунды, что эта боль сейчас должна наполнять сердце отца В, так как отец Андрей был его духовником. Я увидела берёзовые стволы и гроб на лужайке возле алтаря храма. Вокруг было много черных как шпалы поленьев, разбросанных и сложенных на траве. А в гробу мертвый отец В в черном подряснике, и из закрытых его глаз текли слёзы. Я заплакала во сне, чего со мною никогда не бывало.
И мать Татьяна, услышав мой стон во сне, принялась меня будить. Придя в себя и вытирая слезы, я стала всем сбивчиво внушать: «Отец Андрей умрёт, он мне приснился!», - хотя мне приснился отец В. Но меня все успокаивали. И не верили. Про батюшку в гробу я постаралась побыстрее забыть.

 
Через три дня ночью пришла весть о кончине отца Андрея. Я даже не удивилась. Это было на трех святителей 12 февраля.


Одним из последних было предупреждение отца Андрея о больших скорбях, ждущих нас после Пасхи. Мы не понимали, о чём идет речь. Думали, наверное, опять отец Михаил нас прогонит. А что ещё можно представить хуже? Уже отовсюду выгнали.


30.Великий пост, осквернение алтаря.



На сырной седмице приехал отец В. Он уехал из Абхазии, несмотря на благословение матушки Ольги остаться. Она сказала ему на прощание: «Если ты уедешь – я больше тебя не увижу!» Но он полетел на похороны отца Андрея. Всё равно на похороны не успел.

 
Приехав в Левочу, батюшка застал нас в полнейшем духовном ауте. Мы делили территорию между хорами. Я помню только атмосферу озлобленности и раздражения друг на друга. Мы с ин.Татьяной жили рядом, через занавеску друг от друга. И её напряжение и ненависть ко мне чувствовались почти физически даже через занавеску.


Отец В, сам развязавший эту войну, теперь отрёкся. Он сказал, что разделил нас не по уровню духовности, а для здорового соревнования, и чтоб нас отец Михаил «не заездил». Хотелось верить.


Первая седмица Великого поста прошла тяжело. У нас было обязательное правило для всех: ничего не вкушать и не пить до среды. Службы вычитывались ежедневно без сокращений. В среду мы причащались. Потом начинали есть по два раза в день. В понедельник, среду, пяток по вечерам вместо трапезы был чай.

 
Я выдерживала этот пост уже два раза. Первый раз в Ново-Карцево. И в следующем году в Деденево я провела эти дни, лежа в келье, т.к. была после операции. Матушка всех сестер выгнала чистить снег, чтоб заставить кушать «как во всех нормальных монастырях» с растительным маслом. Сёстры предпочли помучиться, но не сдались, чистили снег голодными. Отец В говорил, что этот трёхдневный пост нужно молиться, а физические послушания отменялись, чтобы не упасть в обморок.


Здесь в Левоче мне предстояло регентовать все дни. Уже во вторник меня затошнило на часах. Я не могла встать из земного поклона и не могла петь. Я пошла домой и там поела какой-то вареной тыквы, попила воды. Мне сразу полегчало. Думаю, этот пост можно было выдержать с водой, но без воды начиналась интоксикация. Пост без воды – это чья-то жестокая выдумка, практически пытка. В Абхазии в женских монастырях такая практика выдерживается даже по две недели. Все пищеварительные органы давали потом сбой. Не покидало чувство отравления, бросало то в жар, то в холод, кружилась голова, тошнило и было невозможно стоять, не то что петь, регентовать и класть земные поклоны.


Этим Великим постом произошло страшное событие, которое очень потрясло нас, и надолго выбило из колеи настоятеля отца Михаила. На второй седмице в среду отец Михаил собрался отслужить Литургию Преждеосвященных Даров в поселке Хвойная. С утра он приехал в храм вместе с сёстрами. И что предстало их глазам? Царские врата были отверсты. Завеса сорвана. Дарохранительница валялась на полу, Агнец был на правой стороне храма перед иконой «Игумения Афонской горы» на коврике. Крошками был усеян весь пол. Копие было воткнуто в бревенчатую стену храма. Антиминс, Евангелие, Крест – все было выброшено с Престола одним махом через Царские врата в храм.

 
Все плакали. Бабушка, алтарница Анастасия, была с фингалом под глазом. Прихожанка помоложе тоже имела следы побоев и царапин на лице. Они сбивчиво рассказали, что какая-то женщина с раннего утра ждала открытия храма. Её впустили. И она прямиком побежала в алтарь через Царские врата. Её пытались удержать, но в ней была сила нескольких мужиков. Она не успокоилась, пока не совершила это осквернение Святынь. Голос всю ночь напролёт приказывал ей пойти и совершить это. Она не могла дождаться утра. А теперь сидела на скамеечке и дрожала. И сложно было поверить, что такая невзрачная маленькая тётка способна на такие преступления.


Так Литургия не была совершена, и более четырёх часов отец Михаил на коленях собирал крошки и мыл губкой пол в алтаре, на солее и в храме. А сёстры читали по очереди Псалтирь.


31.Пасха 2005 года. Прощание с отцом В.



На Вербное воскресенье отец В приехал снова. Это был его праздник, день иерейской хиротонии. Мы отпраздновали тихо эту дату. Первый тост сказала мать Татьяна, как сестра, лучше всех чувствующая дух батюшки: «Батюшка! Господня земля и исполнение ея вселенная и вси живущии на ней!» (Примечание автора: Этим возгласом священники благословляют землю в конце отпевания и посыпают ей тело покойника.) Все молчали, понимая, что это сказано о предстоящей разлуке и Абхазии. Батюшка слегка побледнел. Как-то загробно прозвучал этот тост. Все стукнулись бокалами в тишине и выпили. Потом как всегда на таких праздничных трапезах были грустные песни и разговоры о вечном.


На Страстной Седмице отец Михаил благословил отца В послужить, если он захочет. Отец В с хором ин.Татьяны служил в Левоче, а мы с отцом Михаилом ездили в Хвойную. Один раз мы вернулись после службы, и в Левоче нас ожидало что-то страшное. Батюшка в дверях трапезной крепко ругался на сестёр, обзывая их шлюхами и другими унизительными оскорблениями. Он говорил: «Для проститутки кто гладит, тот и хозяин!» Предрекал, что мы будем «пузатые ходить». Потом звучали ревнивые догадки о нашей продажности отцу Михаилу, и о нашей забывчивости: «С глаз долой - из сердца вон!» Когда мы появились впятером своим выездным хором, собрание уже расходилось, и мы услышали только последние фразы, вырванные из контекста. Сёстры в ужасе нам намекнули, что это не передать словами. И раз мы не слышали, значит, нам не нужно. Мы смирились.

 
Мы не знали, как служить Пасху. Отец Михаил неожиданно благословил отцу В поделить храмы на двоих. Отцу В ехать в Хвойную со всеми сёстрами, а потом в Минцы. А сам отец Михаил хотел служить со своими матушкой и дочкой в Левоче и после тоже сокращенным чином в Миголощах. Тут возник вопрос: кому регентовать с отцом В?

 
Мать Татьяна очень хотела, я это видела. Я ей отдала эту честь, потому что это её батюшка, она с ним прослужила столько лет. Батюшка сделал вид, что ему всё равно. А с исоном я обещала ей помочь. И всю службу я металась к исонам и помогала им найти их ноту. Ин.Татьяне нужно было всего лишь петь свою партию с закрытыми глазами и не заснуть.

 
Мать Татьяна потом сказала, что она еле выдержала мою суету. Она с царственным видом делала одолжение нам, управляя сестрами. И с исоном ей петь не понравилось. Зато батюшка был от службы в восторге. Ему очень понравился напев «Волною морскою». И всё остальное тоже. Он сказал, что был как будто на небесах. И тогда мать Татьяна сменила маску на добрую. После короткого богослужения в Минцах батюшка был уже еле жив. И удивлялся, как отец Михаил может служить один по четыре пасхальных службы.


Я пошла к отцу В на разговор. Не помню, с каким вопросом. Он был на своей волне и, между прочим, намекнул, что мать Татьяна нам не нужна, и он её хочет от нас забрать. Я попыталась его убедить, что мы её искренне уважаем, но нас смущает её личная к нам неприязнь. Мы её ничем не обижали. Он сказал, что она несчастная и больная, постоянный пациент психиатра. И её съедают своей завистью ин.Елена и ин.Екатерина. Я спросила: «А как же Аннушка?» Он ответил: «Аннушка – это Сметана Ивановна, сама что ли не знаешь?» Я спросила, оставит ли он её, если все сёстры будут «за». Он с сомнением посмотрел на меня. Я удалилась.


Внизу на первом этаже я нашла свой хор в сборе и рассказала им о нашем разговоре. Сёстры сказали, что они за то, чтоб ин.Татьяна осталась с нами. Мы поднялись наверх, к батюшкиной келье. В коридоре на диванчике сидели инокини Елена и Екатерина. Мы на них даже не посмотрели. И своей небольшой делегацией решительно двинулись в дверь. Батюшка посмотрел на нас расширенными глазами и был явно шокирован, что мы не серая масса, а разумные сёстры. В несколько минут каждая ему высказалась за мать Татьяну очень убедительно и добродушно. Батюшка такого от нас совсем не ожидал. И теперь точно не смог противиться нашей просьбе. А может даже испугался, что мы не такое уж быдло, каким он нас представлял. Решено было мать Татьяну оставить, а забрать мон.Марию (маму ин.Варвары) на время для решения каких-то дел. Я до сих пор не могу поверить, как он смог меня так загипнотизировать, чтобы я еще просила его оставить с нами мать Татьяну.


Когда об этом узнала ин.Татьяна, она устроила настоящую истерику. Она залегла в келье лицом в подушку и рыдала во весь голос, выкрикивая между всхлипами: «Вы мне никто не нужны! Оставьте меня в покое! Ни одна из вас мне не нужна! Я не хочу оставаться с вами! Зачем просили? Отстаньте от меня!» Её успокаивала мать Мария. Но что толку? Столько эгоизма и самовлюблённости я в ней не подозревала до этого.
Ин.Татьяне прощалось очень много. Ни одной сестре не простилась бы подобная истерика. Меня глубоко задели её слова. Я поверила, что мы ей не нужны. У нее явно было нарциссическое расстройство личности. Она не считала за людей никого из нас. Ей хотелось быть поближе к начальству. Она даже ради приличия этого не скрывала.

 
Отец В позвал меня поговорить, мы сели с ним в его машине возле храма. Он высказал мне все, что думал обо мне. По его словам, он относился ко мне «нежнее всех сестер». А я не поняла и не хотела принимать таких слов в свою душу. Я тактично сказала ему, что отношение всегда видно, а я ничего кроме злости и желчи в свой адрес не видела. Он был очень жесток по отношению ко мне. Я больше поверю, что он так относится к ин.Татьяне, ин.Елене и другим. Но он отрицал. Он продолжал настаивать на своих благих намерениях относительно меня и пожелал мне исправляться и каяться. Я видела, что он очень обижен, несмотря на почти десятимесячный срок обиды. Все равно чувствовалось, что прежнего его доброго отношения не будет, он заметает следы. Тогда в Юсупове я поступила крайне неосторожно, обозвав его «грязным мужиком».

 
Во вторник Светлой Седмицы батюшка служил, ин.Татьяна регентовала, а в среду было отпевание по пасхальному чину. Рабу Божию звали Надежда, и преставилась она на Пасху. Батюшка сказал в проповеди, что это очень достойная смерть на Пасху и, наверное, она была очень доброй и хорошей души человек. И велел вытащить набор косметики из гроба. Родные сопротивлялись, говоря, что это последняя воля покойной. Но батюшка не разрешил.

 
После этого мы последний раз посидели в трапезной, провожая отца В. Потом он нас всех благословил, каждому что-то говоря. Мне лишь сурово промолвил, что надо исправляться. Потом сказал краткую напутственную речь, в которой указывал, как дальше жить, не предавать друг друга, подставлять плечо, жалеть друг друга и прощать. И всегда держаться вместе. Это было самое главное благословение. Выглядело, как будто он с нами прощается навсегда. Но мы привыкли, к тому, что он мог уехать надолго. Сел сам за руль и рванул, поднимая за собой клубы пыли. У многих сжалось сердце от такой манеры ездить.

 
Все побрели по послушаниям. Мне было плоховато. Началась тахикардия, и не хватало воздуха. Я спала несколько суток по два-три часа. Мать Наталия померила мне давление. Оказалось 145 на 100 и высокий пульс. Она прописала мне выпить корвалола и полежать.
 

32.Катастрофа.



Все пошло своим чередом. Труды, молитвы, разговоры. НаташаМ уехала в Москву с Анатолием Михайловичем, отцом мон.Софии. У НаташиМ была проблема с ногтём на ноге, и она не могла ходить. Нужно было делать операцию. А нас ожидал огород. Планировалось вскопать огромную территорию, целину вокруг дома, чтобы посадить капусту и морковь. Отец Михаил переживал, что нечем будет нас кормить зимой. Огромные земли готовились под картошку в деревне Горны. В картошке отец Михаил видел наше спасение.

 
В воскресение Антипасхи мы собрались в храме в ожидании отца Михаила, чтобы ехать на службу в поселок Хвойная. Но он за что-то обиделся на нас и оставил дома, а с собой взял свою матушку с дочерью. Когда мы пришли из храма домой, ин.Варвара одела клобук своей мамы, мон.Марии задом наперёд. Она знала, что так хоронят монахов, и ей было интересно примерить клобук таким образом. Мы её как всегда останавливали в её опытах над монашеской одеждой. Потому как в силу возраста она была пытливой и любила пошутить.


А вечером был организован чай с песнями. Сёстры решили спеть песню «Ты не пой соловей». Уголовник Валера слушал насупленно до конца. А потом в сердцах сказал нам: «Вы не имеете права петь эту песню. Нужно много поскорбеть, чтобы она зазвучала у вас!» Я смутилась от его замечания, а мать Татьяна спокойно согласилась: «Он прав!» Мы были рафинированные маменькины дочки против этого Валеры.


Когда наступил тот трагический памятный четверг, разделивший нашу жизнь на «до» и «после», мы находились на огороде возле дома. Мать Ольга на меня наорала за что-то касательно посадки семян, и я, обидевшись, решила уйти с послушания. Я залезла на чердак, где меня никто не смог бы найти и сидела там в горестных размышлениях и себяжалении.

 
Вдруг слышу голос ин.Варвары. Она поднялась на чердак и звала меня по имени, но я не хотела откликаться. Она сказала: «Надь, если ты здесь, то откликнись, батюшка с мамкой разбились на машине!» Я выскочила из укрытия и прокричала без голоса: «Неправда, не может быть! Они же живы? В больнице?» И удивилась, что голоса почти не было. «Не знаю, Надь, сейчас Колька звонил, может ещё это не они». Мы спустились ни живые, ни мёртвые вниз. Там был у всех настоящий шок. Мать Татьяна впала в театральную истерику и кричала: «Господи! Это жестоко! Забери меня! Почему Ты меня не забрал? Это вы все помешали поехать мне с батюшкой и умереть!» У Аннушки тоже была истерика. Она вопила низким голосом что-то бессмысленное и несвязное.

 
Мать Наталья неожиданно сообщила нам, что у батюшки был тайный постриг в мантию с именем Михаил, о котором никто из сестёр не знал, кроме неё. Мы даже не задумались, за что ей такая честь. Но теперь вместо знакомого и дорогого батюшки отца В отталкивающе звучало иеромонах Михаил. Всех оглушало и придавливало огромное невыносимое горе. Позвонил отец Михаил Ложков по местному телефону и сказал, что это они, и Наталья Маркова ещё жива в реанимации. И что он сейчас придет. Последняя надежда погибла. Многие плакали. Другие не могли есть за ужином. Все успокоительные лекарства из аптечки были разобраны. Отец Михаил нас подбадривал.

 
Ночное дежурство в храме было отменено, вместо этого отправились читать Евангелие и Псалтирь по двое. Ночью пришло известие, что Наталья Маркова скончалась в больнице. До кого-то из сестёр дошло: вот что произошло после Пасхи! Вот о чём предупреждал отец Андрей!

 
Удивительно стойко переносила двойную потерю ин.Варвара. То ли из-за молодого возраста она не совсем понимала, что случилось, то ли стресс так выражался, но она даже подбадривала некоторых. К утру я свалилась, не в состоянии понимать ничего. Сон о смерти отца Андрея оказался вещим дважды. Смерть батюшки тоже сбылась. И я пожелала, чтобы батюшка, явился во сне опять и что-нибудь сказал. Многие желали этого. Но он не явился. Более того, когда я проснулась, мне стало гораздо хуже, чем было до того. Проблема не исчезла.


Как с этим жить! Весь смысл жизни казался исчерпанным. Словно солнце для нас зашло навсегда.
 

33.Похороны в Болдинском монастыре.



Похороны должны были состояться в Болдинском монастыре, где постригали многих сестер и его. Мать София, исполняющая теперь должность старшей сестры, благословила ехать всем. На возражения отца Михаила мать Татьяна бросила ему: «Даже с зоны на похороны отпускают!» И он стушевался.

 
Мы поехали до Москвы на поезде, а от Москвы до Болдина нас повёз Николай Андреевич, наш благодетель из Деденева. Помню только движущуюся равнодушную толпу на вокзалах и в метро, дождь, слёзы. На 270 километре Минской трассы нам остановили машину. Это было место аварии. Мы увидели длиннющий тормозной след, метров в двадцать-тридцать. Всё то место дороги было усеяно брызгами стёкол. Валялись какие-то пластмассовые куски от внутренних панелей машины. Мы взяли себе по стёклышку.

 
Мы веровали, что Господь принял батюшку в Небесные обители и искали во всем чудесного подтверждения. Приехали в монастырь 14 мая. Это был епархиальный праздник. Память преподобного Герасима Болдинского. У них в этот день всегда служил Митрополит Кирилл Смоленский и Калининградский, присутствовало множество гостей, священство епархии и паломники.

 
Нас поселили за оградой. И сразу покормили с дороги остатками с архиерейской трапезы и пасхальными куличами. После этого мы пошли на кухню помогать готовить поминальный стол. Похороны были назначены на следующий день. На кухне братия посудомойщики и трапезари стояли на ушах. Завидев нас, они начинали шуметь и бегать друг за другом, и только не дрались, показывая свою удаль. Старшие сёстры отправили меня долой с кухни, как самое главное искушение.


Ночью сёстры сидели в кладбищенской часовне возле гроба и молились. Но во мне проснулся здравый смысл. И я пошла спать. Мать Татьяна настаивала, на том, чтобы открыть гроб с телом батюшки. Она хотела поцеловать ему руку в последний раз, положить в гроб его любимую Казанскую икону Богоматери. Еще она выражала желание его одеть хотя бы в подрясник. Потому что в морге их раздели, а вещи с кровью сожгла мать Анфиса. Но архимандрит А был категорически против. Он убеждал, что от батюшки осталось месиво, началось разложение, тело упаковано в черный мешок. «А как же монашеская одежда? Неужели он теперь предстанет перед Богом нагим?» - возмущались сестры. Отец А распорядился положить монашескую одежду в могилу поверх крышки гроба.


На следующий день после Литургии были совершены два отпевания, одно монашеское(отца В и мон.Марии) и одно мирское(р.Б.Наталии). Пели два хора, если можно было назвать наш хор хором. Сёстры захотели сделать одноголосое пение в память о батюшке. И оно совершенно не смотрелось рядом с мужским четырёхголосьем. Положение ухудшило регентование ин.Татьяны, которая переоценила свои силы и разрыдалась в самый ответственный момент, успев прокричать мне: «Надь! Подхватывай!» Я, конечно, подхватила, но из-за нашего одноголосья там мало, что можно было улучшить. После многие вспоминали это отпевание как наш позор. Так что съюродствовали с распевом мы на славу.


Во время похорон мы увидели батюшкиного младшего сына Кольку. Колька был ровесником Варвары. Я аж вздрогнула, разглядев его лицо. Он был точной копией своего отца. Он не мог отлипнуть от своей молодой жены, каждую секунду к ней приставал и обнимал ее. Им даже сделали замечание, чтобы вели себя поскромней. Казалось, что наше горе и потеря отца его не затронули совершенно. Его молодая жизнь била ключом, а наша остановилась. Благодаря увиденному я начала понимать отца В с другой стороны. Духовность отца В была напускной. Ум это анализировал, но сердце не верило.

 
После похорон мы сходили на беседу с архимандритом А, игуменом Иринархом и игуменом Тихоном. Из всего, что там прозвучало, можно было сделать один вывод: терпеть отца Михаила Ложкова, пока не выгонит нас сам. А если выгонит, то звонить в Болдино, и они что-нибудь придумают. Прозвучали варианты поселить нас в Дорогобуже на подворье монастыря или ещё где-нибудь. Отец А сказал, что жалко нашу общину, очень много работы было проведено батюшкой с нами. Ещё он добавил, что всё про нас знает, отец В при жизни с ним всё обсуждал и просил не бросать нас в случае чего.

 
Все разногласия с отцом Михаилом были разложены по полочкам. Отец А не благословил идти на компромисс с отцом Михаилом насчёт общей кассы. Также он сказал, что нельзя заставлять быть духовными чадами. У нас есть право самим выбирать себе духовника.


Оказалось, что отец В готовился забрать нас у отца Михаила и отвезти в Майкоп. Там один архиерей, знакомый отца А, уже готов был дать нам храм с домиком. Сам отец А дал батюшке Антиминс для служения. Планировалось продать всю возможную недвижимость сестёр в Подмосковье: квартиры Татьяны Поликарповой, мон. Марии и ин.Евгении. И на эти деньги устроиться на новом месте. Батюшка вел себя так, словно предчувствовал скорую смерть. Он опасался слежки, они с Сергеем дедушкой часто замечали подолгу преследующие их по Москве автомобили и говорили об этом.

 
Ехал он по Минской трассе с огромной скоростью, 140 км/ч было в момент удара. Вёз с собой немалые деньги (слова о.А). Дорога была полупустая. Был солнечный полдень. На автобусной остановке стояла фура, и он врезался в неё. И задняя часть фургона срезала полкрыши у лады. Это было очень странно. Значит, он уходил от какого-то препятствия посередине дороги и не справился с управлением именно подъезжая к фуре. Если бы они слетели с дороги чуть раньше или позже, намного больше было бы шансов хоть кому-то остаться в живых.


В морг тела забрали сразу же 8-го мая (Антипасха, первый день после Светлой Седмицы). А Кольке, батюшкиному сыну сообщили лишь 12-го, в четверг. Кто-то ещё сказал, что именно Колькиного номера при батюшке не было. Он его набирал наизусть. А остальные номера были всегда при нем (написаны на бумажке и сложены в футляре для очков). Наталья тоже умерла в четверг 12 мая в реанимации. Ей неправильно диагностировали перелом переносицы, а, оказалось, была серьёзнейшая черепно-мозговая травма. Если бы раньше поняли, можно было бы её попытаться спасти.

 
Хоронили в закрытых гробах, так как начались уже процессы разложения, пока тела были в морге. Там, оказывается, в мае работало отопление! Ездившие на опознание иг.Иринарх и иг.Тихон сказали, что лиц там не было. Батюшку можно было узнать только по бороде. А у м.Марии была фактически утрачена нижняя челюсть. Тела были уже в плесени. Нас эти подробности шокировали ещё больше.

 
Всегда безупречный и правильный батюшка умер такой страшной и неправильной смертью. И по его вине погибли две сестры. Так что очень много было неясностей и белых пятен в этой истории. Многие говорили об убийстве батюшки. И о причастности спецслужб. Но правду теперь узнать было невозможно. Не осталось ни одного свидетеля последних секунд. Ни даже тел.

   
Отец А благословил ехать домой аж во вторник, чтобы побывать на похоронах местной схимницы Августы, жительницы Дорогобужа. Она неожиданно скончалась в эти дни. На следующий день были ее похороны в Болдинском монастыре. Пели сестры Колоцкого и Бородинского монастырей, а нам доверили нести гроб.
Во вторник мы уехали восвояси.


34.Новые благословения и попытки наладить жизнь.



Первые сорок дней мы постоянно молились за батюшку. И продолжали читать молитву по соглашению, пока мать Наталья не воспрепятствовала нам: «Сестры! Вам не жутковато читать молитву о соединении живых с мёртвыми? Я лично против такого!» И сёстры, поразмыслив здраво, решили отменить чтение этой молитвы и смириться с тем, что батюшка умер.


После смерти батюшки я решила больше не петь с исоном греческим распевом и попевками, потому что батюшке это не понравилось. Старшие сёстры поддержали меня с удовольствием. Отец Михаил заметил. И стал придираться, что пение перестало умилять. Но я не могла продвигать греческое пение, наталкиваясь на сопротивление сестёр. Батюшка при жизни это не оценил, а у меня не стало сил бороться.


Мать Татьяна поехала в Болдино на сороковины. И потом вернулась в Сухуми, к матушке Ольге. Оттуда мы ждали новостей, то есть благословений, как жить дальше. Вслед за ин.Татьяной уехала и Таня Поликарпова, заявив неожиданно на прощанье всем, что давно мечтала жить в горах Кавказа. Это было похоже на предательство сестер в самый трудный момент. Наша мать Ольга впала в глубокую тоску, оставшись без соседки по келье. Она к ней привыкла.


Вскоре с оказией было передано благословение от матушки Ольги из Сухуми и советы для дальнейшей нашей жизни. М.София должна была оставаться старшей, ей в помощь благословляли мать Елену и мать Алевтину. Многих это смущало. Откуда было матушке Ольге знать, кто из наших сестёр подходит на роль старших.


А насчёт ин.Елены мы все сомневались, что это за руководство будет, так как сам батюшка уже планировал её сменить ещё в Ново-Карцево. Но Ново-Карцево у монастыря забрали. И несостоятельность ин.Елены как старшей сестры оставалась для основного большинства сестёр тайной. Только подворские сестры знали её изъяны, её редкое жестокосердие, властолюбие и высокомерие. Батюшка не раз указывал на её тяжёлый недуг зависти, которым она страдала по отношению к сёстрам с высшим образованием. Она завидовала моему назначению быть регентом. И многому другому.

 
Мать Татьяна сама хотела быть во власти, но ей не разрешили. У ин.Татьяны с ин.Еленой были особые сопернические отношения. Поэтому мать Татьяна сама подставила нас под удар, подсказав матушке Ольге, что есть такая сестра. Лучшей мести сестрам было придумать нельзя. Она это сделала назло всем.

   
Мать София любила ин.Елену за её быстрый ум и хозяйственность и не замечала её бесчеловечности. Ин.Елена была из деревни, а мать София из Москвы. Мать София совершенно теряла способность к управлению, когда рядом была ин.Елена. И во всём её слушалась, как овечка. Если мы жаловались на ин.Елену, нам доставалась порция негодования от матери Софии.


Мать Алевтина всегда казалась мне внешне доброй, смиренной, молчаливой. Она училась с мон.Софией на ветеринара в академии. Поначалу она была батюшкиным шофером. В алтарь ее благословили, как я поняла, по причине ее женской болезни. У нее отсутствовали критические дни. Лицом она была очень миловидна: ярко-синие глаза, веснушчатый русский нос, алая, широкая улыбка и легкий румянец на щеках. Русые мелко вьющиеся волосы были скрыты под апостольником, но на лбу они весело заявляли о себе. Худоба ее была даже немного болезненной. Мать Алевтина напоминала мне слегка девочку Катю из «Ворошиловского стрелка». Она всегда трудилась, не покладая рук, выдерживая бессонные ночи и голод.

 
Мне достался ее кожаный ремень по наследству при посвящении в послушницы. Он был весь истерт. Она носила им дрова в просфорню. На ее рабочем светло-сером подряснике было много вставок и заплат из темной ткани. Мать Алевтина имела склонность к подвижнической жизни и ревность не по разуму. Из-за этого она в пору студенчества мало ела, очень похудела и заболела по-женски. Иногда ее рассуждения даже отдавали глупостью и наивностью. Но мы старались этого не замечать. Большинство сестер склонялось верить м.Алевтине.


Все благословения из Абхазии можно было записать кратко следующим образом:
1. Находиться всем в Левоче у отца Михаила, пока сам не выгонит. Самим не уходить, всё терпеть, слушаться его. Матерь Божия Сама будет управлять им и нами.
2. К отцу А проситься только тогда, когда отец Михаил выгонит. О постригах разговаривать с отцом А. Но самим не проситься постригаться, мантия молодых раздавит.
3. Про деньги отцу Михаилу не говорить, быть самостоятельными от него, иметь свои деньги, но за деньгами не ездить, не просить, не искать. Господь Сам пришлёт. Можно сдавать квартиры. Но помогать отцу Михаилу - 2 тысячи, 5 тысяч. Говорить, нам дали, а мы вам. Но не говорить, сколько у нас денег. Это его расположит.
4. Старшая сестра – мать София и совет из трёх человек – мать Алевтина (благочинная) и ин.Елена. Мать Татьяну не благословила лезть со своими советами и быть в начальстве.
5. Никого из сестёр на шофёра не благословила: «Не нужен вам никакой шофёр и не нужно никуда ездить, сидите на месте!».
6. В доме в Горнах жить не будете, не нужен он вам. Но если отец Михаил благословит жить четырёх человек, то насильно никого не отправлять, по согласию. Ремонт дома в Горнах отец Михаил пусть делает за свой счёт, если считает нужным. Скотину не заводить. Монахи не должны этим заниматься. Много труда, мало молитвы.
7. Духовное руководство – к Божией Матери. Она Сама будет вами управлять. Исповедоваться отцу Михаилу делом, словом, он не потянет больше. Откровенно исповедоваться отцу А из Болдино, отцу Алексию (Коломенское), заезжим священникам.
8. «По домам расходиться» – это от ума, будьте все вместе, а если и придётся расходиться, то терпеть и смиряться ради Бога, а по одному или по нескольку человек, Господь укажет.
9. Пение не умиляет, не трогает. Сказать: «Отец Михаил! Помолитесь, чтобы у нас всё устроилось!» Нельзя говорить, чтобы не лез в пение. Нельзя говорить, что он мирской и вас не понимает. Это дерзость. Попросите прощения. Вычитывать службы самим – это не засчитывается.
10. О батюшке: Хорошо, что отец Михаил на сороковины не пустил, на поминки расходы, и молиться нужно за тех, кто помогает. Душа бессмертна, Господь везде. Души их остались в монастыре, тела поехали на погибель. Не было благословения матушки Ольги за руль садиться. Он сказал: «Я быстренько!» Крест с мощами Иоанна Русского, что отец В матушке подарил, накануне смерти упал, а угол, где он висел, сильно растрескался. Сёстры – мученицы. А он схимник, хоть и постриг монашеский. Он был похож на отца Виталия смирением и любовью к людям.


Позже нам писал отец Рафаил Берестов. Он посылал нам своё благословение и добрые слова в поддержку. Но его письмо, к сожалению, не сохранилось.

 
Мы долго пытались разобраться, когда же отец В принял постриг. Мать Алевтина всегда вела дневник и по записям поняла, что примерно 23 октября в 2004 году на Амвросия Оптинского он ездил в Болдино. А после этого на мученика Уара уже сказал нам про заезжего иеромонаха. Еще давно отец Иероним из Санаксарского монастыря произнес слова, которые батюшка воспринял за пророчество: «Будешь как Амвросий Оптинский». Имя Михаил он выбрал себе сам, хотя это не положено. Он очень почитал Св.Архангела Михаила. И после монашеского пострига он прожил меньше полугода, дожив всего лишь до пятидесяти лет.

По уставу должны были постричь и его матушку. Но она отказалась, сказав, что хочет посвятить свою жизнь детям и внукам. Смысла в его постриге не было, потому что главные обеты девства, послушания и нестяжания выполнить не представлялось возможным. Он не мог кого-то слушаться, у него была жена и двое сыновей, а также много имущества и обязательств. Но он, видимо, хотел получить монашество ради руководства над нами.


Кстати, как оказалось, с паспортами у него был полный порядок. Он не только поменял старый на новый, но и получил загранпаспорт. Еще мы узнали, что перед смертью он заезжал в Спасо-Влахернский монастырь и все-таки познакомился лично с матушкой Параскевой.
 
 
35.Лето, осень, зима. Рождество в Левоче.



Впереди было много трудов. Кроме большого участка возле дома мы должны были возделывать ещё два участка в деревне Горны. Там купила домик Ольга Лукашина, про который и было упомянуто выше в благословениях матушки Ольги. Это была настоящая крестьянская лачуга, выкрашенная изнутри в грязно-голубой цвет. Посередине стояла просвечивающаяся насквозь печка, из неё выпадали кирпичи. Она топилась почти по-чёрному. В этом домике мы могли приготовить себе обед между полевыми работами. И отдохнуть на полу во время самой лютой жары.

 
Подъём в Левоче летом был в три часа утра, чтобы трудиться на поле в Горнах до зноя. Очень жалили слепни. Мы обряжались в светлое. Но это не очень помогало. Я мазала лицо и руки дегтярным мылом. Слепням не нравился его запах. Но мое лицо получило ожог почему-то и облезло. И от запаха дегтя стало тошнить. Когда мы посыпали участок под картошку негашеной известью, дул сильный, почти ураганный ветер. Негашеная известь летела в лицо и щипала глаза. Я пошла поискать какой-нибудь источник воды. И набрела на речку. Там промыла глаза и двинулась в дом. На тропинке валялся какой-то чёрный шланг, толстый как велосипедная шина. Я не обратила на него внимания. Потом оказалось, что это была большая змея. И она уползла, слава Богу.

 
В Горнах было много брошенных домов и целая заброшенная ферма. Мы заходили туда. Там было пусто и мёртво. А вокруг от навоза была плодороднейшая земля. И мы, посеяв там кабачки и тыквы, не пожалели об этом. Они выросли огромными и оказались во сто крат вкуснее магазинных. Вечером ин.Елена отвозила нас, десятерых сестёр, в Левочу на маленьком тракторе с прицепом.

 
Огород чередовался со сбором черники, голубики и грибов. Их уродилось много в этом году. Вся земля в лесу была синяя от ягод, только собирай. И такого красивого леса я не видела нигде, ни до, ни после. Огромные мачтовые сосны с розовыми стволами. И разноцветные лишайники внизу как кораллы в море. Мох серебристый от росы расстилался под ногами роскошнее азиатских ковров. Пение птиц раздавалось веселым эхом по лесу. Вся земля была устлана сосновыми иголками карамельного цвета. Лучи солнца проникали сверху тонкими струями, создавая впечатление праздничной залы в величественном царском дворце. Даже валежник смотрелся таинственно и торжественно в своей девственной красоте. Так что мы, собирая ягоды, отдыхали душой, находясь в этом лесном раю.

 
Отец Михаил рассказывал, что сейчас собирают ягоды варварским способом. Вырывая комбайном весь кустик, они повреждают его корневую систему, что перечеркивает многолетний рост его и губит растение. Таким мини-деревцам требуется много лет, чтобы вырасти и принести плоды. В тот год созрела морошка. Нам сказали бабушки, что морошка созревает раз в семь лет. И мы попали в Новгородские края как раз в такой год.


Бабушки научили нас хранить ягоды в бутылях с водой, печь пироги с черникой и брусникой, делать крошево из зелёных листьев капусты, колоть и правильно складывать дрова. Это всё было целой наукой со своими маленькими хитростями.
В конце лета у нас перед домом уже красовалось целое поле огромной как в магазине капусты. И морковь тоже была толщиной с руку. Мы удивлялись. Но такой результат проявился благодаря опыту отца Михаила. Он был по специальности агроном. И благословлял нам пошагово: когда сажать, чем удобрять, чем обезвреживать насекомых и т.д. Семенами для картошки служили самые крупные клубни. Сорта картошки были голландская, синеглазка и удача.

 
Как-то раз мы увидели на капусте гусениц. Их развелось за несколько дней до трёх-четырёх штук на кочан. Мы, конечно, заволновались, что же теперь будет с капустой. Дело было в том, что несколько дней подряд приходились на полиелейные праздники. А мы жили по Типикону, и нам было строго-настрого запрещено работать в огороде в праздничные дни. Можно было убираться в храме, печь просфоры, топить, дрова заготавливать, носить воду, шить, но не работать в огороде. И мы тоскливо смотрели через окно на наше замечательное поле капусты, которое пожирали зелёные гусеницы.

Вечно унывающая Ксеня отыскала где-то акафист мученику Трифону и стала читать. Я скептически вздохнула и пошла исполнять свои послушания. Но через несколько минут Ксеня начала нас всех звать к окну. Там можно было увидеть, как на огород опустилась стая грачей, они по-хозяйски ходили между грядок и склёвывали гусениц. Мы несказанно обрадовались этому чуду, так как почувствовали, что мы не одни, и нам Господь помогает соблюдать заповеди. Грачи склевали практически всех гусениц.


Питались мы очень скудно. В непостные дни благословлялось варить суп из рыбных консервов с пшенкой. Бывало, варили зелёные щи из сныти или крапивы. Туда вбивалось около пяти-восьми яиц. Это была еда почти на двадцать человек. У бабы Маши, держащей корову, покупали молоко и забеливали кашу по непостным дням. Когда в наш край заглядывали рыбаки, мать София покупала у них щук и лещей, делала котлеты. Эти котлеты мы возили с собой в Хвойную в дни служения там Литургии и угощали на трапезе бабушек. Отец Михаил благословил нам привозить свою еду и кормить прихожан, чтобы экономить на трапезе. Хвойная была районным центром. Мы проводили бесплатно службы с хором, чтецами и алтарницами. И даже на трапезу для нас отец Михаил наскрести не мог. Все мы должны были привозить своё от просфор до котлет.

 
Жизнь наша налаживалась потихоньку. Местные жители и прихожане привыкали к нам. Над нами уже не смеялись, что мы не умеем работать, потому что мы проделывали очень много работы. А бабушек не обманешь, они очень хорошо это замечали. Находились желающие нам помочь и делом, и деньгами, и даже вещами. Из Москвы приезжали теперь только совсем свои: родители, Ольга Лукашина, институтские подруги.

 
Как-то приехала Наталья Дементьева. Она шила нам одежду в женском монастыре. А теперь жила в Абхазии, общалась с матушкой Ольгой и старцем Ионой из Одесского монастыря. Нас всех собрали в трапезной. И Наталья начала нам передавать новые версии случившегося. Оказывается, батюшка нарушил благословение старцев не садиться за руль(мы и так это знали!). Отец Андрей и матушка Ольга строго запретили ему водить машину. Также батюшка ослушался матушку Ольгу и уехал из Абхазии на похороны отца Андрея. Ему из Абхазии уезжать было нельзя.

 
Ещё она обвинила нас, в том, что мы не давали ему спокойно жить и молиться, постоянно ему звонили, задавали ему вопросы, мучили его. А он нас жалел и хотел нам помочь. Такого же мнения держались Валентина Павловна и многие другие женщины. Но это было их женское заблуждение. В последнее время мы уже не нуждались в батюшке. Даже он это начал чувствовать. Поэтому зачастил. И если бы он не вмешивался, обстановка была бы среди сестёр более здоровая. В последние месяцы перед смертью батюшка звонил по ночам несколько раз, чтобы сестры задавали вопросы. Но у нас не было ни сил, ни желания на весь коридор разговаривать с батюшкой по телефону о своих личных проблемах. Телефон был стационарный. Мать Мария даже сделала нам выговор, что подошла только одна мать Елена, а остальные спали.

 
Мы уже "встали на ноги" и могли себя содержать. Мы сработались друг с другом и с отцом Михаилом. Мы полностью отрабатывали свой хлеб. А отец Михаил смотрел на нашу кассу с вожделением.

 
Много лет спустя мать Евгения из Болдино рассказывала нам, что батюшка все время стремился к нам из Абхазии, объясняя так: «Я без девок не могу!» Это было непонятное и немного страшное признание, потому что раньше он наоборот настраивал всех на свой отъезд и разлуку. То хотел уехать от нас на Афон, то в Абхазию. Чем приводил всегда нас в отчаяние и слезы. Ему было приятно видеть наше страдание. А теперь, когда мы его отпустили, стал наоборот искать возможность забрать нас от отца Михаила.

 
Матушка Ольга говорила ему оставить девок в покое. Но он уже боялся, он не мог быть простым монахом. Ему нужна была власть над нами. Там, в Абхазии, много проблемных священников и монахов. И только духовные чада способны сделать костяк общины (или секты). Батюшка и сам при жизни говорил, что любой поп способен создать свою церковь и повести за собой народ. Поэтому ему было так важно не оказаться в запрете, а уйти заштат любой ценой.

 
В этом вопросе мы не стали оправдываться и спорить с Натальей. Она сказала ещё более удивительные пугающие вещи: батюшка мучается и очень нуждается в нашей молитве. Ум отказывался верить в плохое. И мы, выслушав её внимательно, проводили и забыли.

 
Так прошли лето и осень. Наступила зима. К нам приехала компания из двух парней и дяденьки постарше. Они были духовными чадами отца Михаила из Москвы. Побыли три дня и уже собирались ехать обратно, как у старшего дяденьки разболелась спина. Он слег совсем. И сёстры стали за ним ухаживать. В списке послушаний на день теперь указывалось, кто должен был относить ему еду. И греть соль для спины. Эти три приятеля прожили у нас до самого Рождества Христова.

 
В селе Левоча случилось событие, неприятное для всех жителей. Вернулся Головорез Лёха из тюрьмы. Всё, что рассказывали бабушки о нем, нас шокировало. На его душе было несколько убийств, в том числе его обвиняли в смерти матери. Самыми страшными были догадки местных жителей о постоянном насилии над матерью. Рассказывали, что милиция нашла её труп весь в гематомах и без одежды. Также ему приписывали смерть нескольких человек с расчлененкой (отсечением головы).

 
М.Софией были приняты меры безопасности. Она распорядилась: по одному не ходить, держать дом закрытым на крючок целый день, звонить из храма, если собирались идти домой, чтобы нас впустили. Даже за молоком через дорогу к бабе Маше мы ходили по двое. Хотя проникнуть к нам Лехе не составило бы труда, можно было залезть в любое окно на первом этаже и надежно спрятаться.


Отношения с отцом Михаилом почему-то снова начали обостряться, хоть он и неплохо к нам относился по отдельности. Его, якобы, беспокоило, что мы не соглашаемся на его духовное руководство. На самом же деле он хотел полной власти над нами и доступ к нашей кассе. Он хотел благословлять, кому с кем в келье жить, что покупать, когда работать, когда праздновать. Хотел контролировать все небольшие денежные поступления от родителей и друзей. Но сёстры не хотели пускать его в свою жизнь. Мать София уже сердилась на него.

 
Он думал, что мать Мария была самая несговорчивая, и с матерью Софией он сможет легче общаться. Но не вышло. После смерти батюшки никому не хотелось изменять нашим правилам и тем более подчиняться другому батюшке. Это выглядело в наших глазах как измена. Чтобы нас наказать почувствительней, отец Михаил решил больше не возить нас на службу в Хвойную. А ездил служить туда со своими матушкой и дочкой. Нас же он оставлял молиться в Левоче без священника. Так он поступал по воскресеньям и праздникам. Мы приспособились петь обедницу как старообрядцы-беспоповцы и не унывали. В Левоче храм был больше, акустика лучше. На Рождество Христово отец Михаил не изменил своему обычаю. И звал с собою в Хвойную трёх приятелей из Москвы. Они отказались, сославшись на болезнь своего товарища.


Праздник без настоятеля неожиданно прошёл очень радостно. Сёстры звонили в колокола, наверное, с полчаса. Весь народ повалил в храм. Все подсвечники были заняты свечами. Стало жарко. Мы спели всё по уставу: великое повечерие, утреню, часы и обедницу. Люди стояли, не шелохнувшись, всю службу.

 
Потом мы с прихожанами пришли на трапезу разговляться. Накрыто было на восемьдесят человек. На столах были новые голубые скатерти, праздничные фужеры и много яств. И самое главное - бутерброды с красной икрой, которую привезла наша мама из Москвы. Одна бабушка спросила, что это за варенье такое.

 
Мы пели песни как всегда. Когда под утро явился из Хвойной отец Михаил, три московских друга подошли к нему под благословение и начали взахлёб рассказывать, как прекрасно прошла служба с сёстрами, и незаметно было отсутствие батюшки. Отец Михаил почернел от обиды и раздраженно удалился. После этого он перестал ходить к нам на трапезу совсем. Мы переживали, но ничего поделать не могли.


36.Поездка в Санкт-Петербург.



В начале февраля мать София отпустила пятерых сестёр в Санкт-Петербург с Наташиным папой Константином Игоревичем. Поехали две Наташи, мать Ольга, Ксеня и я. Там мы побывали на подворье Оптиной пустыни, в монастыре на Карповке, в часовне Ксении блаженной, в Александро-Невской Лавре и на ночной службе в Новодевичьем монастыре. Это было незабываемо! Греческий распев вперемешку со знаменным. И даже батюшки пели величание «Достойно есть» знаменным распевом в гармонизации. Посередине храма стояла огромная икона «Отрада и утешение» греческого письма. Написана она была очень мастерски и с душой. И вообще весь Собор был расписан великолепно и сверкал мозаикой и золотыми орнаментами. Я была поражена тем, что можно петь знаменным распевом, любить Грецию и быть в ладах с церковными властями. Не то, что мы.


Когда мы заехали на Смоленское кладбище, в храме к нам подошла какая-то женщина. Она спросила: «Вы к иконе Смоленской Богородицы хотите подойти? Я вас пропущу!» И повела нас к Смоленской иконе Божией Матери. За нами увязались было ещё тётушки. Но их не пустили. Мы восприняли это, как благословение нам на переезд в будущем в Смоленскую епархию.


Вернувшись в Левочу, мы рассказали об этом событии сёстрам.
Мать София с двумя инокинями Екатериной и Варварой должны были ехать к отцу А в Болдино за советом. Наташины родители довезли их до Москвы. Мать София хотела спросить о наболевшем - конфликте с отцом Михаилом. А у сестёр были личные вопросы.


В общем, делать было нечего. Снова назрели серьезные проблемы в нашей жизни. И перемен было уже не избежать. Мы боялись говорить об этом друг с другом, но все чувствовали, что грядет наше новое переселение. 





Содержание:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Предисловие.
1. Предыстория. Женский монастырь.
2. Духовник.
3. Сестры и устав.
4. Юля Большая. Крещение нагих. Ново-Карцево.
5. Аннушка.
6. Мать Татьяна.
7. Юля Маленькая, я и козы.
8. Батюшка служит в Ново-Карцево.
9. Пасха 2003 года.
10. Ксеня.
11. Козье хозяйство.
12. Ящур.
13. Мать Елена.
14. Мои болезни.
15. Борьба за власть. Старцы и архиереи.
16. Перевод батюшки. Реорганизация подворья в приход.
17. Новая настоятельница.
18. Как я «подцепила блудный дух».
19. Наталия Головина и аллилуйные службы.
20. Удаление из монастыря.
21. Первые скитания. Малоярославец.
22. Постриги сестер. Отец В учится водить машину.
23. Левоча. Господь хранит пришельцы.
24. Круг послушаний. Правило и службы. Быт.
25. Встречи с батюшкой.
26. Взаимоотношения сестёр
27. Странности ин. Екатерины.
28. Возвращение ин.Татьяны. Разделение на хоры.
29. Смерть отца Андрея.
30. Великий пост, осквернение алтаря.
31. Пасха 2005 года. Прощание с отцом В.
32. Катастрофа.
33. Похороны в Болдинском монастыре.
34. Новые благословения и попытки наладить жизнь.
35. Лето, осень и зима. Рождество в Левоче.
36. Поездка в Санкт-Петербург.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
37. Переезд в Болдинский монастырь.
38. Драка на клиросе. Пасха на два хора.
39. Первые впечатления.
40. Совет трех сестер и отец А.
41. Настоятель архимандрит А.
42. Письма от сестер. Поездка к о.Алексию.
43. Дионисий, Герасим, Арсений и другие.
44. Новое послушание в Дорогобуже. Таксист.
45. Иноческий постриг.
46. Отец Тихон.
47. Радуйтесь, сёстры, независтливые!
48. Зима.
49. Пьяные обьятия.
50. Искушения Великого поста. Столп.
51. Пасха и ссылка.
52. Переселение в новый корпус.
53. Драка батюшки с иером. Дионисием и о.Нестором.
54. Лидия Николаевна.
55. Валера Дибазол.
56. Ссылка сестер в Дорогобуж. Игорь Чердаков.
57. Поступление в Духовное училище.
58. Как можно всех обмануть. Отъезд ин.Екатерины.
59. Удаление из монастыря инокини Варвары 02.09.
60. Молочные дела и вывоз коров.
61. Иконописная мастерская. Ноябрь 2007
62. Роспись братской трапезной.
63. Сретение. Казнь из-за кисточек.
64. Пожар в иконописной мастерской.
65. Великий пост и кулинарные изыски.
66. Пасха 2008 года с отцом Герасимом.
67. Мать Наталия.
68. Возвращение игумена Тихона в Болдино.
69. Возвращение инокини Варвары.
70. Постриг Наталии, Ксении и Надежды в иночество.
71. Отъезд Наташи Д. Ярик.
72. Реставрация и иконопись.
73. Уход за стариками, Михайловское.
74. Смерть патриарха. Местоблюститель.
75. Женя боксёр. Милена.
76. Роспись сестринской трапезной. Чтение "Лествицы". Отец Гавриил.
77. Великий пост. Сестры в мужском хоре. Тихон Брянский.
78. Отдых игуменов в Черногории. Отъезд м.Софии с сестрами.
79. Роспись машины иг.Тихона и чем все окончилось.
80. Окончательный отъезд м.Софии. 18.07.09.
81. Ин. Елена в затворе.
82. Игорь Владимирович. Неприличное поведение братьев и отца А.
83. Поклонники инокини Елены и расправа над ними. Тимофей. Отец Борис.
84. 2010 год. Малое освящение Собора. Гном и сестры.
85. Варвара взбунтовалась. Попойка с иг.Александром.
86. Удаление из монастыря ин.Варвары 25.01.10.
87. Решение об общей трапезе и трапезарях. Работа на кухне.
88. Подселение бабы Вали.
89. Обучение езде на автомобиле Наташи и Юли.
90. Лазарева Суббота. Угроза изгнания.
91. Пасха иером.Герасим и разлив. Благовещение.
92. Поездка домой.
93. Повар Женя. Нововведения Татьяны на кухне.
94. Подготовка к приезду Патриарха.
95. Конфликт из-за ин.Елены. Драка игуменов.
96. Приезд Патриарха. Посуда. Горе иеромонахов.
97. Тимофей-реставратор.
98. Наезд на монахиню Ольгу. Сиделки.
99.      Трошкин и сёстры.
100. Ссоры с отцом Герасимом.
101. В июле Тихон бабушка служит в Дорогобуже.
102. Положение игумена Тихона и Татьяны.
103. Занятия с Ильёй.
104. Первая самогонка. Аппарат Валентины Сергеевны.
105. Ссора с Татьяной.
106. Крах игуменских надежд и квартира в Смоленске.
107. 17.10. Тихон Бабушка уехал. Драка отца Иринарха с Тимофеем. Электрошокер.
108. Четыре иконы. Приезд матушки Серафимы.
109. Самогон «для Кремля».
110. Тайны отца Тихона и конец его истории.
111. Операция на глаза.
112. Поездка в Звенигород.
113. Покупка новой четверки для сестер.
114. Подвешивание колокола 01.11.10. – 13тонн.
115. Начало работы над иконостасом.
116. 21.12.10. кончина мон.Евфимии и похороны.
117. 26.12.10.Архиерейская служба и заседание в иг.доме.
118. 28.12.10. смерть отца Михаила из Внуто.
119. Роспись кельи архимандрита Иринарха. Стихи.
120. Как мать Анна стала братом.
121. Постриг Рыжего и Гнома в иночество 31.01.11.?
122. Инсульт и кончина монахини Ольги.
123. Примирение с настоятелем и иконы в подарок (Просящая Богоматерь и Эммануил).
124. Больница в Москве (23.03.-12.04.)
125. Весна 2011 года.
126. Фантазии отца Петра.
127. Драка настоятеля с Чердаковым и Трошкиным.
128. День рождения Л.А. в Угличе, попойка у иером.Никиты.
129. Самогоноварение как спасение урожая.
130. Отец Симеон – родственник Шойгу.
131. Маша в Болдинском монастыре.
132. Болезнь бабы Вали и кончина. 29.12.11.
133. 2012 год. Рождество и болезнь отца Герасима.
134. Поездка отца А в Иерусалим. Именины Тимоши.
135. Игнор и травля.
136. Решение об отъезде. Переправка вещей.
137. Рукоположение Рыжего в иеродьякона. Примиряющая попойка.
138. Игумения. День рождения Галины Ивановны. Гоша.
139. Поездка в Углич и в Сергиевское.
140. Работа над иконостасом близится к завершению.
141. Приезд монахини Тавифы.
142. Огурцы, яблоки и самогон и реставрация икон без Юли.
143. Подарок от отца Герасима отцу Петру на день рождения.
144. Племяш отца Меркурия.
145. Стихотворная брань.
146. Илья перепил.
147. Колодец преподобного.
148. Поездка в Углич. Болезнь и смерть Валентины Гордеевны.
149. Возвращение Юли. Приезд владыки Пантелеимона.
150. Сломанный замок. Постриг Трошкина.
151. Клятвопреступление, драка и побег.
152. Владыка ищет компромат.
153. Как я стала инокиней Иродиадой.
154. Витебские приключения. Разлив. Утопленник.
155. Отец Андрей. Смерть соловьев на Пасху.
156. Облава на деревенского стрелка.
157. Новые братья-белорусы. Священники в Дорогобуже.
158. Лето без отца А. Отношение к женщинам.
159. Голубой вертолет.
160. Претензии. «Охота на ведьм». Дочь Ноя.
161. Изгнание регента Ольги из Сафоново. Договор дороже денег.
162. Ноябрь и декабрь 2013 года.
163. Развязка на Новый год. Возвращение в мир.
164. Цитаты отца В.
165. Анализ психологического портрета отца А по Роберту Д. Хаэру.

Послесловие.


Все фото взяты из интернета.


Рецензии
Здравствуй, Эмилия.
Жаль не знаю, как тебе написать в личку. Вот опять красуюсь на сайте под твоей повестью.
Твоё искреннее произведение « хождение по мукам современной монахини» потихоньку читаю. О достоинствах повести я уже тебе писал. Тут недавно в интернете некий АХИЛЛА подал статью о монашестве в России, в которой написал и о тебе и твоей повести в «проза.ру». А я подумал: «Хорошо! Дело пошло у девушки…» И враз сознание выпрыснула советы, как мне кажется – полезные для тебя.
Для более большего круга читателей размести свою повесть ещё и на сайте «ст ихи.ру» (я так и сделал со своими произведениями. На «стихи.ру» я числюсь под именем Сергей Соколов 2.) Просто на этом сайте народ более «подвижен», активней… оно и понятно – поэты, как табор цыганский гомонят.
Хорошо бы организовать твою повесть главками (в названиями или без них) и связать на сайте переходом «по щелчку». Посмотри, для примера, как у меня на «стихи.ру» организована сказка «Бабьи каши» http://stihi.ru/2020/11/27/9877 Пролистай – читать и не обязательно (дыхание старины минувшей). Может пригодится и тебе мой совет…
Мне одна поэтесса, прочитав поэму «Распятая деревня» и «В лихие 90-е Венок сонетов из деревни» советовала эти произведения написать на бумагу и для будущих времён спрятать от «лихих» глаз, говорит, что кабы давление от сатанов не пошло… Понятно - старушка из того времени, когда были первые отделы, стукачи слушали, доносили и за лишние слова о власти "болтунов" наказывали. Я хоть и улыбнулся от её слов, но черновики надёжно спрятал у себя на пасеке на всякий пожарный, хотя знаю: Господь управит и без меня. Но все ж, по-земному..... Вот и я тебе советую, особенно после «Ахиллы» - статья-то разносная для РПЦ. Ведь их «волков в овечьей шкуре» много и обличение их нутра не сулит им сладкой жизни. А за неё, сласть-то, они оскалятся по-настоящему. Да и силовые ребята на их стороне… Вон, отца Сергия Романова упрятали в темницу... За что? Из пальца насосали улик и свалили на монаха-экзорциста (к тому же), так я думаю... И это в церкви!!!!
Ты поняла о чем я. Спрячь экземпляр труда своего (флешку иль черновик бумажный) на всякий пожарный…
Эмилия, Всего тебе доброго. Успехов.
С уважением Сергей Соколов

Сергей Соколов -Ивинский   25.11.2021 14:13     Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.