Мандарин

    Ксюша перевелась в новую школу в середине учебного года. Она очень настороженно отнеслась к своим новым одноклассникам, не зная, как будет принята. Никому, даже директору школы, не была известна причина столь странного перевода, единственное, что сообщили ей родители, это то, что переехали они из столицы, где Ксюша училась в одной из киевских гимназий.

    Директриса Ольга Павловна была женщиной доброй, отзывчивой, и лишь показной строгостью скрывала свои редкие добродетели, поражая время от времени учеников грозными молниями. Не тараня молодых супругов любопытствующими вопрошаниями, она со своей привычной доброй улыбкой задала шестикласснице несколько стандартных вопросов, познакомила с классной, и уже через несколько дней девочка пришла на уроки. 

    – Дети, знакомьтесь, пожалуйста, это – Оксана Бережная, ваша новая одноклассница.

    – Ну-ну, не хватало нам уродов.

    – Что за селёдка худосочная?!

    – Чё ты смотришь так?

    – Интересно, как она ранец свой носит с такими плечами, хи-хи.

    Эти и другие не совсем тихие замечания выстреливали в разных частях школьной аудитории, пока классная, наконец, не прекратила этот оживлённый базар, проводив девчонку к последней парте.

    – Итак, начнём урок.


    До перевода в новую школу Ксюша не знала ни слова «буллинг», ни его значения, однако к своему одиннадцатилетнему жизненному опыту успела понять, что дети в большем своём числе вредны, не воспитаны, непослушны и жестоки, но чтоб настолько…

    К Оксане с первого же дня прилипло прозвище Селёдка, но как только одноклассники ведомыми только им путями прознали, что училась она в гимназии под номером «6», тут же «наградили» её новой погремушкой. Отныне все происшествия, случающиеся в классе и за его пределами, дружно и единогласно относились на счёт Шестёрки. Домой девочка часто приходила с грязным ранцем, порванными книжками и тетрадями, c прилипшей к волосам жвачкой, молчаливая и сосредоточенная. Однако в истерики не впадала, не жаловалась, не обвешивала родителей бесчисленными жалобами на новую школу и одноклассников, и что всего удивительнее – с трудом, но старалась улыбаться, делая акцент на своих положительных оценках и маленьких успехах.

    Между тем, травля продолжалась, делая новые витки оборотов, и хоть Оксану и не били, зато морально пытались просто-таки уничтожить. Класс она могла покинуть только с ранцем, потому что несколько раз всё его содержимое в её отсутствие разбрасывалось по всем углам и топталось ногами, тетради исписывались самыми «модными» словами, страницы вырывались, ручки исчезали, а в пенале оказывался всякий мусор, земля с вазонов, жирные крошки с бутербродов. Многие ей сочувствовали, пытались помочь, но не решались, слепо отдаваясь власти стадного чувства, боясь мести признанных лидеров класса. На парте писались всякие непристойности, вместо приветствия она слышала ругательства, оскорбления и такие гадкие словесные обороты, после которых хотелось сразу принять душ, вот только они настолько плотно входили в сознание, что отмыть их могло разве что время.

    Учителя ничего не замечали, либо делали вид, что не замечают, ибо везде и повсюду с гордо поднятой головой подчеркивали, что воспитание детей в их благородные функции не входит. Получать с вывеской «Спонсорская» помощь, самые различные подарки, в том числе и по заказу, собирать внеочередную «денежку» на исключительно школьные нужды и праздничные мероприятия их незыблемый моральный закон чётко и однозначно прописывал, а вот касательно воспитания – вы уж, милые родители, как-то сами, без нас.

    Нашим обиженным державой учителям невдомёк, что их не так давно живший коллега Макаренко сегодня издаётся далеко не самыми мелкими тиражами за «благословенной» заграницей, которая нам потом, как несмышлёным холуям, отправляет его же наработки в виде «тим-билдинга», «повышения мотивации сотрудника», «умения работать в команде», «мозгового штурма» и прочих суперсовершенных научных изысканий. А вот у себя на родине он не нужен, не выгоден, не востребован, а ведь у него образование и воспитание как раз не разделялось, причём первое было на втором месте и только как следствие второго. Можно, конечно, заявить, что он не прав, но только после того, как внимательно проследить судьбы его воспитанников. Но, видимо, наши отечественные «освитяны» лучше нас знают, как можно научить, не воспитывая, не делая замечаний, не вникая в сложные детско-подростковые переживания и проблемы, а только жалуясь на недофинансирование и трудных детей. Что ж, результаты их смелых реформ – у нас
перед глазами.   

    Одним словом, учителям было всё равно, а точнее – откровенно наплевать на какую-то затравленную одноклассниками девчонку. Не умеет за себя постоять – так пусть и не ждёт ни помощи, ни пощады. Да и кроме всего прочего, родители у неё есть, так пусть и занимаются, проводят беседы, отдают хоть на бокс и на карате, лишь бы не портили школьную статистику и репутацию.

    Уже с первых месяцев такой травли стало понятно, что долго так продолжаться не может, и либо Ксюшу выпрут из школы, доведя до какого-то ответного зверства, либо превратят в нервное, забитое, слабоумное получеловеческое существо, лишив его способности вообще продолжать учиться.

    Первый вариант не удался, также как и второй, сценарий же третьего оказался настолько неожиданным, что иначе как бессловесный шок у всех с ним ознакомившимся вызвать не мог.

    На одной из перемен компания особо дерзких девчонок загнала Ксюшу в угол класса, и выступившая наперёд «атаманша» с учтиво-злорадным ехидством предложила ей… яблочко. Да-да, простое, наливное, румяное, душистое яблочко. Все начали дружно убеждать затаившуюся одноклассницу, как им вдруг захотелось её угостить, какое вкусное у них яблочко, как они искренно желают ей поправиться, и какое неземное удовольствие она получит, как только дотронется до него своими нежными губками.

    Как только Оксана, обманутая мнимой искренностью шайки, протянула руку, «атаманша» в ту же секунду под взрыв безудержного хохота быстро сожрала яблоко, протянув ей обслюнявленный огрызок.

    Не переставая хохотать, вся эта стая волчьими глазами следила за реакцией. Все они буквально изнемогали жаждой увидеть в лучшем случае конвульсивную истерику с катанием по полу, бессмысленное бросание в драку, порыв к окну с желанием броситься вниз, взорванную плотину самых грязных отчаянных ругательств, слезливую мольбу оставить её, наконец, в покое, ну или хотя бы одну слезинку сломленной и обиженной.

    Но на этот раз свою добычу стая упустила, она просчиталась и промахнулась, и, в конце концов, проиграла.

    С подозрительным для шайки молчанием Ксюша осторожно, как бы боясь нападения, подошла к своему ранцу, достала из него нечто, зажала в кулачке и также тихо и бесшумно вернулась к любительнице яблок, протянув его ей всё ещё держащей свой противный огрызок.

    В момент, когда её с лёгкой улыбкой на лице кулачок раскрылся, вся эта жаждущая крови свора с какой-то неестественной внезапностью прекратила свой дикий хохот, изобразив на окаменелых лицах испуг и даже ужас.

    Яркий мандарин, так громоподобно открывшийся их животному взору, поверг их в бессловесное состояние.

    – Возьми, он сладкий, – выстрелом прозвучало в могильной тишине огромного класса.

    Не сумев выдержать этого нестандартного по всем понятиям напряжения, вся шайка с такой скоростью ринулась к выходу, как будто в руках у их непонятно отчего улыбавшейся визави оказался боевой пистолет.


    «Атаманша» по кровожадному прозвищу Акула вполне заслуженно получила его за драку и победу над мальчиком, да ещё из старшего класса. После этого действительно кровавого боя она в одночасье превратилась в лидера класса, заслужив признанное уважение всей школы. Её компании искали старшеклассники, покровительства – младшие, а учителя, во имя Их Величеств Господ Порядка и Дисциплины, пытались перетянуть на свою сторону.

    Однако при всём своём сумасшедшем характере острые зубы Акулы, тем не менее, оказались неспособными перемолоть мягкий оранжевый мандарин. Отныне Ксюша великодушно и без всякой мнимости была взята под высочайшее покровительство, а её оскорбительные прозвища пришлось забыть всем и навсегда. И как-то плавно и малозаметно для окружающих Ксюша с Акулой стали близкими и верными подругами. Первая, благодаря этой тесной дружбе, стала более открытой и смелой, а вторая постепенно избавлялась от угрюмого вида и агрессивного содержания. Сами того не понимая, они дополняли друг друга, являя пример настоящей преданной дружбы.

    Долго размышляя о такой странно вплетённой в её сложную паутину жизни нитку, Акула всё не могла понять, откуда у её новой подруги такое самообладание. Подобных ей девчонок она не видела ни в жизни, ни в кино. Но ведь что-то такое должно быть, что-то должно объяснять её вечно умиротворённое настроение, что-то всё-таки заставило её проявить тогда именно ТУ реакцию.   

    Когда «атаманша», выбрав момент, прямо спросила об этом Оксану, та вместо ответа окунула руку во внутренний карман курточки и протянула ей маленькую иконку.

    Светло-неземной лик Богородицы и Младенца Христа с таким непривычным трепетом резанули её душу, что она, не сдержав громкого восклицания, спросила:

    – Так ты что – верующая?

    – Да, – просто ответила девчонка.

    – О-обалдеть с тобой можно. А чё ж ты скрывала? Боялась, что ли?

    – Я не скрывала, просто не рассказывала. Родители мне как-то сказали, чтоб я никому не говорила о своей вере, но жила так, чтобы меня о ней спросили.

    Этот короткий разговор ещё туже натянул канаты Катькиных рассуждений. Под влиянием Ксюши к ней всё чаще стали обращаться по имени и вся она стала так непривычно меняться, что даже самые безучастные к внутришкольной жизни учителя не могли этого не заметить. У подруг же повис на губах один лишь вопрос: «Влюбилась ты, что ли?..»

    Катя-Акула долго решалась, что-то перевернулось в ней после общения с Ксюшей, и однажды она выпалила ей, что хочет сходить с ней в церковь.

    Встретившись в ближайшее воскресное утро, они вместе под призывно зовущий колокольный звон отправились в городской собор.

    – Слушай, Ксюх, а туда ж ведь в штанах нельзя? – испуганно остановилась вдруг Катя.

    – Ничего, там платок дадут, повяжешься.

    – Ху, что-то не по себе мне как-то, – нервно пережевывала Акула жвачку.

    – Это с непривычки, вдохни поглубже, и иди за мной, – медленным шагом направилась Оксана к паперти храма.

    Сделав несколько глубоких вдохов, Катя надула губы, чтобы выплюнуть жвачку, но в последний миг зажала зубы, открыла сумочку, достала салфетку, выплюнула жвачку на неё, плотно обвернула, положила обратно в сумочку, ещё раз глубоко вдохнула, и уверенно вошла в церковные ворота.


    25 декабря 2019 года