Блок. Перстень-страдание. Прочтение

 
.                Александр Блок
  .          .            том II
  .          .    « Г  О  Р  О  Д »
 
25. Перстень-страдание 




                П е р  с т е н ь - с т р а д а н и е


                Шел я по улице, горем убитый.
                Юность моя, как печальная ночь,
                Бледным лучом упадала на плиты,
                Гасла, плелась, и шарахалась прочь.

                Горькие думы – лохмотья печалей –
                Нагло просили на чай, на ночлег,
                И пропадали средь уличных далей,
                За вереницей зловонных телег.

                Господи боже! Уж утро клубится,
                Где, да и как этот день проживу?..
                Узкие окна. За ними – девица.
                Тонкие пальцы легли на канву.

                Локоны пали на нежные ткани –
                Верно, работала ночь напролет...
                Щеки бледны от бессонных мечтаний,
                И замирающий голос поет:

                "Что' я сумела, когда полюбила?
                Бросила мать и ушла от отца...
                Вот я с тобою, мой милый, мой милый...
                Перстень-Страданье нам свяжет сердца.

                Что' я могу? Своей алой кровью
                Нежность мою для тебя украшать...
                Верностью женской, вечной любовью
                Перстень-Страданье тебе сковать".
                30 октября 1905 



     – «Тонкие пальцы легли на канву» –  «Канва' (фр. canevas) — сетчатая хлопчатобумажная (иногда льняная) ткань. Применяется как основа или трафарет при вышивании, иногда как прокладочный материал в одежде.
     ... Это жесткая ткань, нити жестко вплетены одна в другую, такое переплетение  создает хорошо обозначенные квадраты, которые легко считать. Канва равномерного переплетения плотнее, без четко обозначенных квадратов. Вышивают на ней через 3-4 нити».                Википедия

Я такое хорошо помню: моя мама вышивала крестиком - были тогда времена(50-60-ые прошлого века), когда в советских квартирах ещё не было телевизоров-компьютеров-айфонов, и женщины коротали время, как могли. А эта канва действительно создавала своеобразную систему координат на плоскости ткани.

     - «Перстень-страдание» – здесь это вышивка. Ср. в черновиках:

А.А. Блок. «Полное собрании сочинений и писем в двадцати томах. Другие редакции и варианты»:
                «
                21: Вот я могу твоей алой кровью
                22: Верность мою для тебя украшать.
                23: Нежностью женской, любовью лукавой
                24: Перстень Страданье соткан тебе.
                »

     То есть имеем не бедную девицу, ночь напролет  просидевшую над срочным заказом, а ещё одна ведьму , которая кровью – своей ли, как чистовике, или парня, как в первоначальном варианте, исконным женским колдовством – вышивкой – наколдовывавшая влюбленному в неё – Страданье.

     – «Тонкие пальцы легли на канву.  // Локоны пали на нежные ткани…» – такая вся из себя трепетная, но вот ещё одна, оставшаяся в черновиках, строфа, ее обращение к нищему – герою первых строф:

После 24: (25-28):
                «Сердце мое, приживальщик убогий!
                Слушай же девичью песню, вникай.
                После, коль можешь, зловонной дорогой
                Снова шататься и плакать ступай!»

«Если сможешь…» – если и тебя нечаянно не затянет колдование… Но уж тогда:

                (29-32):

                «…Только не смей разрыдаться у окон,
                Здесь тишина. Здесь святыня жива.
                Низко спустился задумчивый локон ...
                Нищий! Не смей нарушать Торжества!»
               
     То есть – пошел вон отсюда! Плакать он еще здесь будет! Нечего было за бедной девушкой подглядывать!

     Технологически, по сюжету – это ещё одно приключение его двойника, ещё одна сценка в его Городе. Ещё один персонаж, который… точь в точь,  как в его творчестве – как  его Сольвейг, как дева из «В серебре росы трава…», или ведьма из стихотворения чуть дальше – «Лазурью бледной месяц плыл». Сравните:

Одна – Сольвейг:

                «В темных провалах, где дышит гроза,
                Вижу зеленые злые глаза.

                Ты ли глядишь, иль старуха-сова?»

Другая:
 
                «…Я склонился. Улыбнись.
                Я прошу тебя: очнись.
                Месяц залил светом высь.

                Вдалеке поют ручьи.
                Руки белые твои –
                Две холодные змеи».

Следующая:
                «…Ты, безымянная! Волхва
                Неведомая дочь!
                Ты нашептала мне слова,
                Свивающие ночь», 
   
     И, конечно, же все эти женщины Города, актриса, изгнанная, ведьма – это подходы, наброски, этюды, последовательные приближения к главному образу Тома II – к Незнакомке.

     Современники отказывались воспринимать эти да и другие стихотворения Блока, как реальность других миров и тогда (bз Примечаний к данному тому «Полном собрании сочинений и писем в двадцати томах» А.А. Блока):
     «...урбанизм отделов "Магическое" и "Перстень-Страданье" [в книге "Нечаянная радость] Н.Я. Абрамович считает "нарочито мертвенной" "схоластикой наших дней".
     Стихи этих разделов с их усложненной метафоричностью, по мнению критика, - всего лишь "какой-то бешено-бессвязный танец слов, понятий и образов, соединенных в самой противоестественной связи". Метафорически "загадочный" стиль Блока "стихотворные ребусы, ключа для которых не существует"»...
   (Н. Я. Абрамо;вич  1881 — 1922) — русский литературный критик, прозаик, поэт и публицист. Википедия)

А сам Блок...
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ (к сборнику "Нечаянная Радость")(Нечаянная Радость. Вторая книга стихов. М.: Скорпион, 1907)
 «
   ...Там - в ярком магическом свете видения жизни - страшные и прекрасные вместе- черные и снежные ночи, буйные улицы городов, там солдаты убивают людей,  молчаливая девушка в узком окне ткет мне Перстень-Страданье
»

*

 Блок. Дневники 1918 г. 30 (17) августа [о событиях 1901 года]:
  «
     К ноябрю началось явное мое КОЛДОВСТВО, ибо я вызвал ДВОЙНИКОВ [выделения Блока] («Зарево белое…», «Ты — другая, немая…»).
»

Блок. «О современном состоянии русского символизма»:
«
    ...Переживающий все это - уже не один; он полон многих демонов (иначе называемых "двойниками"), из которых его злая творческая воля создает по произволу постоянно меняющиеся группы заговорщиков. В каждый момент он скрывает, при помощи таких заговоров, какую-нибудь часть души от себя самого. Благодаря этой сети обманов - тем более ловких, чем волшебнее окружающий лиловый сумрак, - он умеет сделать своим орудием каждого из демонов, связать контрактом каждого из двойников; все они рыщут в лиловых мирах и, покорные его воле, добывают ему лучшие драгоценности - все, чего он ни пожелает: один принесет тучку, другой - вздох моря, третий - аметист, четвертый - священного скарабея, крылатый глаз..
     …Реальность, описанная мною, – единственная, которая для меня дает смысл жизни, миру и искусству. Либо существуют те миры, либо нет. Для тех, кто скажет "нет", мы остаемся просто "так себе декадентами", сочинителями невиданных ощущений, а о смерти говорим теперь только потому, что устали.
     За себя лично я могу сказать, что у меня если и была когда-нибудь, то окончательно пропала охота убеждать кого-либо в существовании того, что находится дальше и выше меня самого; осмелюсь прибавить кстати, что я покорнейше просил бы не тратить времени на непонимание моих стихов почтенную критику и публику, ибо стихи мои суть только подробное и последовательное описание того, о чем я говорю в этой статье, и желающих ознакомиться с описанными переживаниями ближе я могу отослать только к ним.
   Если "да", то есть если эти миры существуют, а все описанное могло произойти и произошло (а я не могу этого не знать)...»
         
*
Даниил Андреев. «Роза мира. Падший вестник»:
   
     «…Это город Медного Всадника и Растреллиевых колонн, портовых окраин с пахнущими морем переулками, белых ночей над зеркалами исполинской реки, — но это уже не просто Петербург, не только Петербург. Это — тот трансфизический слой под великим городом Энрофа, где в простёртой руке Петра может плясать по ночам факельное пламя; где сам Пётр или какой-то его двойник может властвовать в некие минуты над перекрёстками лунных улиц, скликая тысячи безликих и безымянных к соитию и наслаждению; где сфинкс «с выщербленным ликом» — уже не каменное изваяние из далёкого Египта, а царственная химера, сотканная из эфирной мглы... Ещё немного — цепи фонарей станут мутно-синими, и не громада Исаакия, а громада в виде тёмной усечённой пирамиды — жертвенник-дворец-капище — выступит из мутной лунной тьмы. Это — Петербург нездешний, невидимый телесными очами, но увиденный и исхоженный им: не в поэтических вдохновениях и не в ночных путешествиях по островам и набережным вместе с женщиной, в которую сегодня влюблен, — но в те ночи, когда он спал глубочайшим сном, а кто-то водил его по урочищам, пустырям, расщелинам и вьюжным мостам инфра-Петербурга…»