Блок. В октябре. Прочтение

33. «В октябре»




                В    о к т я б р е

                Открыл окно. Какая хмурая
                Столица в октябре!
                Забитая лошадка бурая
                Гуляет на дворе.

                Снежинка легкою пушинкою
                Порхает на ветру,
                И елка слабенькой вершинкою
                Мотает на юру.

                Жилось легко, жилось и молодо –
                Прошла моя пора.
                Вон – мальчик, посинев от холода,
                Дрожит среди двора.
               
                Всё, всё по старому, бывалому,
                И будет как всегда:
                Лошадке и мальчишке малому
                Не сладки холода.

                Да и меня без всяких поводов
                Загнали на чердак.
                Никто моих не слушал доводов,
                И вышел мой табак.

                А всё хочу свободной волею
                Свободного житья,
                Хоть нет звезды счастливой более
                С тех пор, как за'пил я!

                Давно звезда в стакан мой канула, –
                Ужели навсегда?..
                И вот душа опять воспрянула:
                Со мной моя звезда!

                Вот, вот – в глазах плывет манящая,
                Качается в окне...
                И жизнь начнется настоящая,
                И крылья будут мне!
               
                И даже всё мое имущество
                С собою захвачу!
                Познал, познал свое могущество!..
                Вот вскрикнул... и лечу!

                Лечу, лечу к мальчишке малому,
                Средь вихря и огня...
                Всё, всё по старому, бывалому,
                Да только – без меня!
                Октябрь 1906 





«»

А.А. Блок. «Полное собрании сочинений и писем в двадцати томах. ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ И ВАРИАНТЫ»:

«
                Заглавие:     После ночной попойки.
» 

     Сюжет стихотворения незамысловат: после ночной попойки у мужика не выдержало сердце, он вскрикнул и… “полетел”. Что «крылья будут мне», надеется он  напрасно – ждет его то, что описано двумя стихотворениями ранее:

                «…Черты мучений невозможных
                И корчи ослабевших тел.
                Сентябрь 1906»

     Действие исходного стихотворения происходит во всемирном Городе – в одном из инфернальных отображений столицы Российской империи, и автора по-прежнему весьма удивляет их схожесть: «Всё, всё по старому, бывалому», то есть, он всё никак не может принять древнюю максиму:  «что внизу, то и наверху»…

     Биографическая основа тоже не из приятных.
     Николай Корнеевич Чуковский. Воспоминания. Я видел Блока:
     «Александра Блока я увидел впервые осенью 1911 года. (…) Блока мы встретили сразу же, чуть сошли на тротуар. Остановись под фонарем, он минут пять разговаривал с папой. Из их разговора я не помню ни слова. Но лицо его я запомнил прекрасно — оно было совсем такое, как на известном сомовском портрете. Он был высок и очень прямо держался, в шляпе, в мокром от дождя макинтоше, блестевшем при ярком свете электрических фонарей Невского.
     Он пошел направо, в сторону Адмиралтейства, а мы с папой налево. Когда мы остались одни, папа сказал мне:
     – Это поэт Блок. Он совершенно пьян.
     Вероятно, я и запомнил его только оттого, что папа назвал его пьяным. В нашей непьющей семье мне никогда не приходилось встречаться с пьяными…»

Из Примечаний к данному стихотворению в  «Полном собрании сочинений и писем в двадцати томах»  А.А. Блока:
«
     Е.П. Иванов предложил толкование стихотворения, раскрывающее изображенные в  нем реальные факты и  события:  «Этот дух деликатного человека с  понятием, могущим снисходить и понимать нищих и убогих, был всегда в душе Ал. Блока; в этом духе писал он свое стихотворение "В октябре". Стихотворение написано в  1906  г., когда после революции 1905  года все стало, как всегда, по "старому-бывалому". В стихотворении изображен реальный эпизод. Там человек сгорел, там человек, в  которого Ал. Блок духом влагает свое я – спился. И в хмурый октябрь, глядя в окно на двор,  где  зябнет бездомно нищий малый мальчик и понурая, забитая лошадка, – затосковал. Затосковал по обездоленности и малого мальчишки, и лошадки, и своей. Спьяна он выбросился с чердака своего на двор, потянувшись за счастливой звездой, померещившейся ему и манящею в окно, выбросился и полетел в вихре и огне вниз на двор к нищим мальчишке малому и лошадке и, конечно, разбился. Ал. Блок понимает этого человека, разделяя в духе и участь его, ибо он и сам всегда искал огня и вихря, устремляющего к нищим духом» (опубл.: Горелов Анат. Гроза над соловьиным садом. л.,197О. с. 170-171).
 »

     Странное дело, все знают, что Блок – мистик. Но его стихи, даже ближайший друг растолковывает,  словно это  нечто из Чехова-Горького, едва ли – не из Чарльза Диккенса.
     Блок свои стихи не комментировал принципиально, но однажды не выдержал:
     «…Реальность, описанная мною, – единственная, которая для меня дает смысл жизни, миру и искусству. Либо существуют те миры, либо нет. Для тех, кто скажет "нет", мы остаемся просто "так себе декадентами", сочинителями невиданных ощущений, а о смерти говорим теперь только потому, что устали.
     За себя лично я могу сказать, что у меня если и была когда-нибудь, то окончательно пропала охота убеждать кого-либо в существовании того, что находится дальше и выше меня самого; осмелюсь прибавить кстати, что я покорнейше просил бы не тратить времени на непонимание моих стихов почтенную критику и публику, ибо стихи мои суть только подробное и последовательное описание того, о чем я говорю в этой статье, и желающих ознакомиться с описанными переживаниями ближе я могу отослать только к ним.
     Если "да", то есть если эти миры существуют, а все описанное могло произойти и произошло (а я не могу этого не знать)…»
     Блок Александр Александрович. «О современном состоянии русского символизма».
*
*
*

Даниил Андреев. «Роза Мира». Книга X. Глава 5. «Падение вестника»:

     «…Сперва – двумя-тремя стихотворениями, скорее описательными, а потом всё настойчивее и полновластней, от цикла к циклу, вторгается в его творчество великий город. Это город Медного Всадника и Растреллиевых колонн, портовых окраин с пахнущими морем переулками, белых ночей над зеркалами исполинской реки, – но это уже не просто Петербург, не только Петербург. Это — тот трансфизический слой под великим городом Энрофа, где в простёртой руке Петра может плясать по ночам факельное пламя; где сам Пётр или какой-то его двойник может властвовать в некие минуты над перекрёстками лунных улиц, скликая тысячи безликих и безымянных к соитию и наслаждению; где сфинкс «с выщербленным ликом» – уже не каменное изваяние из далёкого Египта, а царственная химера, сотканная из эфирной мглы... Ещё немного – цепи фонарей станут мутно-синими, и не громада Исаакия, а громада в виде тёмной усечённой пирамиды – жертвенник-дворец-капище – выступит из мутной лунной тьмы. Это – Петербург нездешний, невидимый телесными очами, но увиденный и исхоженный им: не в поэтических вдохновениях и не в ночных путешествиях по островам и набережным вместе с женщиной, в которую сегодня влюблен, – но в те ночи, когда он спал глубочайшим сном, а кто-то водил его по урочищам, пустырям, расщелинам и вьюжным мостам инфра-Петербурга.»
     »