В декабре, двадцать четвертого числа добрались до места назначения — это был Казахстан. Казахстан встретил холодно. Трещал воздух от мороза, замерзали и падали в сугробы воробьи, плевок замерзал, превращаясь в льдинку, не долетев до земли. Зима была в самом разгаре, сугробы снега покрывали землянки так, что были видны одни дымящиеся трубы. Ни одного деревца, куда ни кинь взор — всюду снег да небо. Становилось страшно от этой бескрайней, заснеженной степи. Казалось, жизнь здесь невозможна, но вопреки всему дымились трубы и дым ровным столбом поднимался к небу, указывая на то, что и здесь живут люди.
Выгрузившись из вагона, стояли Тереза с детьми около состава, когда к ним подошел мужчина в тулупе. Посмотрев на одетых не по сезону детей, сказал: «Грузитесь вон на те сани», — и указал на недалеко стоящий обоз. Сани, или попросту дровни (сани без кузова или короба, для перевозки дров), были запряжены парой быков.
Поняв, что они еще не добрались до места назначения, она посмотрела с тревогой на детей. Уставшие, озябшие и голодные они смотрели вопросительно на неё. И она сказала: «Пойдемте, там, в санях, солома, будет теплее». Подойдя к обозу (обоз состоял из пяти дровней) она усадила детей в сани, после чего села сама и взяла на руки маленькую Марию, которая за время пути простыла, сильно кашляла и температурила.
Обоз с высланными семьями тронулся к месту назначения. Быки шли медленно и поэтому, преодолев с трудом несколько километров, только к закату они добрались до места.
В земляном бараке, попросту землянке, Терезе с детьми выделили угол. В одну комнату поселили пять семей. Посреди землянки была печь, а вернее, плита с четырьмя отверстиями на которой можно было готовить пищу и которая одновременно обогревала помещение.
Тереза с детьми прошла в угол и устало опустилась на нары, на которых лежало немного соломы. Наскитавшись и намерзнувшись на морозе, они были рады теплу и пристанищу. Этот угол и эти нары теперь станут их домом на целых четыре года. На этих нарах они будут спать, играть и просто жить, ожидая возвращения домой.
А сейчас надо было устраиваться на новом месте, надо было жить и, во что бы то ни стало, выжить.
Сразу по прибытию на место поселения семью поставили на спецучёт, запрещающий отлучаться от места поселения и обязывающий отмечаться в спецкомендатуре каждый месяц. Стали выдавать паек — на взрослого четыреста грамм, а на иждивенца по двести грамм хлеба. Но этого было мало, семья голодовала. Скудный паек едва хватал, поэтому приходилось собирать мерзлую картофельную кожуру, которую выбрасывали местные старожилы. Кожуру тщательно мыли, и варили скудный отвар. Получив паек, Тереза делила его на части по количеству дней. Полученное зерно она молола на дерменте (дермент — два положенных друг на друга камня с отверстием в верхнем) и варила жидкую баланду без соли, потому что соли не было.
Не имея теплой одежды, дети вынуждены были проводить все время в своем углу на нарах, солома хоть как-то согревала. На ночь нары застилались соломой, а утром ее стапливали в печи, чтобы как-то нагреть помещение и приготовить пищу. Хорошо еще, что барак был сложен из земляных пластов и хорошо держал тепло, в то время, как на улице свирепствовали сорокаградусные морозы. На нарах спали, на нарах играли, вся жизнь вертелась вокруг нар — деревянного настила в углу барака, и печи, которая занимала центральное место в бараке. Так прошло некоторое время их жизни в Казахстане.
Наступил февраль, а с ним пришли метели. Ветер бушевал и свирепствовал, снега совсем замели барак и намели беду. В самом конце февраля тяжело заболела и, не вынеся голода и холода Казахстана, умерла самая младшая дочь — Мария.
Тереза. Глава 2
© Copyright: Лилия Казакова-Шерер, 2022
Свидетельство о публикации №222062301355
Свидетельство о публикации №222062301355
Рецензии
Экспертная рецензия на вторую главу повести Лилии Казаковой-Шерер «Тереза»
Вторая глава повести разворачивает перед читателем принципиально иное художественное пространство, становясь суровым смысловым и эмоциональным антиподом первой. Если начальная глава была пронизана солнцем, теплом и цветением, то здесь царствуют холод, бескрайняя белизна снегов и борьба за существование. Автор последовательно выдерживает высокий уровень письма, превращая документальную хронику депортации в сдержанное, но оттого не менее пронзительное литературное высказывание.
Поэтика сурового пространства и антитеза
Глава открывается образом, который мгновенно врезается в память: «замерзали и падали в сугробы воробьи, плевок замерзал, превращаясь в льдинку, не долетев до земли». Эта предельно предметная, почти тактильная деталь задает масштаб катастрофы без единого слова о чувствах. Автор мастерски выстраивает антитезу к первой главе: на смену «жёлтому, рыжему дню» и буйному цветению календулы приходит монохромная бескрайняя степь, где «куда ни кинь взор — всюду снег да небо». Вместо защищённого домашнего быта — открытое, враждебное пространство, в котором сама жизнь кажется невозможной. Эта смена оптики работает на глубинное читательское потрясение: трагедия ощущается через физическую трансформацию мира.
Точность детали как инструмент правды
Документальная основа текста подана с уважением к исторической правде и бытовой конкретике. Спецучёт, запрет отлучаться, ежемесячная отметка в комендатуре, паёк — «на взрослого четыреста грамм, а на иждивенца по двести грамм хлеба» — эти цифры говорят больше, чем пространные описания страданий. Особую ценность представляет сохранение в тексте уникальной лексики, как например, «дермент» — приспособление для помола зерна из двух камней. Такие слова не только передают колорит времени, но и свидетельствуют о глубоком погружении автора в материал, о стремлении сохранить ускользающие детали народной памяти.
Интонация сдержанной скорби
Повествовательная манера Лилии Казаковой-Шерер отмечена благородной сдержанностью. Описывая запредельные лишения, она не позволяет ни себе, ни героине впасть в истерику. Тереза действует молча, делит паёк, моет мёрзлую картофельную кожуру, варит «жидкую баланду без соли». Короткие, рубленые фразы («Надо было жить и, во что бы то ни стало, выжить») передают предел человеческих сил, за которым уже нет места эмоциям — только воля. Эта стилистическая аскеза, отсутствие нажима на читательскую жалость вызывают гораздо более сильное сопереживание, чем открытый надрыв.
Драматургия финала
Финал главы решён с поразительным лаконизмом и силой. Сообщение о смерти младшей Марии занимает всего одно предложение, поставленное в конец абзаца о февральских метелях. Эта краткость глубоко оправдана художественно: смерть ребёнка в условиях депортации — не исключительный поворот сюжета, а жестокая повседневность, с которой матери приходится жить дальше. Но именно эта будничная интонация и производит наиболее оглушительное впечатление. Читатель помнит Марию по первой главе — «радостно сияющее золотое создание», которое купали в корыте, помнит отцовское «мой маленький колхоз». Гибель этого «золотого создания» в ледяной степи становится символом разрушения всего мира семьи, намеченного в экспозиции, и придаёт истории подлинный трагический масштаб.
Заключение
Вторая глава «Терезы» — пример прозы, в которой за внешней простотой и фактографичностью скрывается высокая трагедийность. Автор не эксплуатирует боль, а свидетельствует о ней с достоинством, находя точные слова для немыслимого. Сочетание исторической достоверности, изобразительной силы и внутреннего благородства интонации делает эту главу достойным и мощным продолжением повести, углубляющим наше сопереживание героине и понимание пережитой ею эпохи.
Сергей Никулинъ 22.06.2026 18:06 • Заявить о нарушении
Вторая глава повести разворачивает перед читателем принципиально иное художественное пространство, становясь суровым смысловым и эмоциональным антиподом первой. Если начальная глава была пронизана солнцем, теплом и цветением, то здесь царствуют холод, бескрайняя белизна снегов и борьба за существование. Автор последовательно выдерживает высокий уровень письма, превращая документальную хронику депортации в сдержанное, но оттого не менее пронзительное литературное высказывание.
Поэтика сурового пространства и антитеза
Глава открывается образом, который мгновенно врезается в память: «замерзали и падали в сугробы воробьи, плевок замерзал, превращаясь в льдинку, не долетев до земли». Эта предельно предметная, почти тактильная деталь задает масштаб катастрофы без единого слова о чувствах. Автор мастерски выстраивает антитезу к первой главе: на смену «жёлтому, рыжему дню» и буйному цветению календулы приходит монохромная бескрайняя степь, где «куда ни кинь взор — всюду снег да небо». Вместо защищённого домашнего быта — открытое, враждебное пространство, в котором сама жизнь кажется невозможной. Эта смена оптики работает на глубинное читательское потрясение: трагедия ощущается через физическую трансформацию мира.
Точность детали как инструмент правды
Документальная основа текста подана с уважением к исторической правде и бытовой конкретике. Спецучёт, запрет отлучаться, ежемесячная отметка в комендатуре, паёк — «на взрослого четыреста грамм, а на иждивенца по двести грамм хлеба» — эти цифры говорят больше, чем пространные описания страданий. Особую ценность представляет сохранение в тексте уникальной лексики, как например, «дермент» — приспособление для помола зерна из двух камней. Такие слова не только передают колорит времени, но и свидетельствуют о глубоком погружении автора в материал, о стремлении сохранить ускользающие детали народной памяти.
Интонация сдержанной скорби
Повествовательная манера Лилии Казаковой-Шерер отмечена благородной сдержанностью. Описывая запредельные лишения, она не позволяет ни себе, ни героине впасть в истерику. Тереза действует молча, делит паёк, моет мёрзлую картофельную кожуру, варит «жидкую баланду без соли». Короткие, рубленые фразы («Надо было жить и, во что бы то ни стало, выжить») передают предел человеческих сил, за которым уже нет места эмоциям — только воля. Эта стилистическая аскеза, отсутствие нажима на читательскую жалость вызывают гораздо более сильное сопереживание, чем открытый надрыв.
Драматургия финала
Финал главы решён с поразительным лаконизмом и силой. Сообщение о смерти младшей Марии занимает всего одно предложение, поставленное в конец абзаца о февральских метелях. Эта краткость глубоко оправдана художественно: смерть ребёнка в условиях депортации — не исключительный поворот сюжета, а жестокая повседневность, с которой матери приходится жить дальше. Но именно эта будничная интонация и производит наиболее оглушительное впечатление. Читатель помнит Марию по первой главе — «радостно сияющее золотое создание», которое купали в корыте, помнит отцовское «мой маленький колхоз». Гибель этого «золотого создания» в ледяной степи становится символом разрушения всего мира семьи, намеченного в экспозиции, и придаёт истории подлинный трагический масштаб.
Заключение
Вторая глава «Терезы» — пример прозы, в которой за внешней простотой и фактографичностью скрывается высокая трагедийность. Автор не эксплуатирует боль, а свидетельствует о ней с достоинством, находя точные слова для немыслимого. Сочетание исторической достоверности, изобразительной силы и внутреннего благородства интонации делает эту главу достойным и мощным продолжением повести, углубляющим наше сопереживание героине и понимание пережитой ею эпохи.
Сергей Никулинъ 22.06.2026 18:06 • Заявить о нарушении
Спасибо за рецензию, Сергей Анатольевич. С уважением,
Лилия Казакова-Шерер 22.06.2026 18:11 Заявить о нарушении
Лилия Казакова-Шерер 22.06.2026 18:11 Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.