Яйцо за Чингачгука

         В тот год в школах ввели группу продленного дня, на деле оказавшуюся все тем же классом, где так же играли в морской бой тетрадкой в клетку, а день нисколько не продлился, зимой темнело так же рано, как прежде. Но в то же самое время распространился слух, что скоро привезут кино с индейцами, тогда Дж. Фенимора Купера не читали только девчонки и конюхи с остальными неграмотными, а шпана затосковала в ожидании Чингачгука Большого Змея. И день настал, оказавшись действительно длинным до бесконечности, уже учебник географии был весь изрисован тучами пыли под бегущими бизонами, а день продлевался все дальше. Дважды мы показывали выполненные уроки, но Клавдия Продленного Дня находила другие занятия, далекие от исследований баллистики стрелы в условиях муссонных ветров. Тогда мы бежали поодиночке, я потихоньку вышел из класса вслед за Желтым Медведем, бесшумно пересек широкий коридор, включил и выключил глупости ради поочередно все лампы, подвешенные в стеклянных шарах, тут же был парализован голосом Заведующей Учебной Частью, вышедшей из-за стеклянной двери посмотреть иллюминацию. Строго поблескивая очками из другого конца коридора, она жестко затолкала меня в угол, сказала ждать звонка, что через стекло ей все будет видно. Врет, ничего оттуда не видно, надо бежать, пока никто другой не увидел моего позора, хоть бы и через стекло.

       За школьными воротами трюхала мухортая кобыла, запряженная узкими дровнями, ее копыта высекали высокие ледяные брызги из наезженного проселка, в самих санках сколочена домовина, как на картинах передвижников, обличающих времена крепостного права, из домовины торчал вполне еще живой старый конюх Яков с вонючей самокруткой в прокуренных усах, согнувшись под большой шапкой. Прыгнув на боковую жердь дровней, я поволочил ногу, слушал тонкий перезвон льдинок, сшибаемых с закраин дороги, скрип полозьев, упругий хруст укатанного снега, срезаемого подковами и бодрый лошадиный храп. Вождь из старого Якова неважный, махорка его разъедает глаза и не годится для мировых трубок, если бы то случилось. Когда кобыла повернула на большак, я побежал дальше, перекатившись клубком на дорогу.

       Придя домой, я понял, что опаздываю, не стоило так далеко кататься с конюхом, а еще ведь нужно найти яйцо, зимой куры несутся или плохо, или никак. В те прекрасные поры натурального обмена куриное яйцо было самой ликвидной заменой отечественной валюты, билет в кино стоил ровно одно яйцо. Накинув отцов полушубок, я отправился в курятник, куры вместе с петухом сбились в кучу на верхнем насесте, зорко следили за каждым моим шагом, одна из них не выдержала, спрыгнула и подняла истошный крик, я отошел в угол, петух не поддержал скандала и все успокоились. Тут из угла вышли еще две курицы и зашагали к насесту, а в оставленном гнезде светилось, сияло небольшое, белое, теплое яйцо! Никогда еще я так не радовался изяществу его формы, гармонии симметрии и непреходящей стоимости, красоте его обмена на культурные ценности кинематографа.

        Придерживая яйцо, я помчался, прыгая через заборы, срезая углы. У входа в колхозный клуб замешкался Ганс, старый неприятель, стычка неизбежна, но Ганс быстро исчез в проеме двери, понятно — он тоже не хотел рисковать своим билетом в культуру. Фильм уже начался, в темноте я протянул яйцо, кто-то невидимый аккуратно взял его, положил в эмалированное ведро под стулом и утробно хрюкнул:

   — Проходь!

        Большой Змей греб веслом, в бортах лодки торчали вонзившиеся стрелы, гуроны пальнули из ружья, Змей упал на дно, а вместе с ним упала заслонка в аппаратной, глухо звякнула, с тем гнусным шлепком, какой бывает у заслонок во всех кинотеатрах, так еще падает околевшая ворона на ледяную дорогу, так раскалывается перезрелая тыква о голову самого кривоногого гурона — этот лишенный всякой мелодии звук означал, что пропало электричество и никто сегодня не узнает, как гуроны были наказаны за свое коварство. В кромешной темноте все вскочили со своих мест, завыли, засвистели, затопали ногами, индейские многоголосые обертоны перемешались с крепкой матершиной, с проклятиями планам ГОЭЛРО и сожалениями об ошибках работников культуры при выборе профессии. Наконец Большая Зайчиха Никифоровна, кассир с ведром, при неровном свете спичек, объявила, что кино переносится на завтра и велела всем сохранить сегодняшние билеты.

       Определившись, где выход, шпана повалила и сразу его плотно закупорила — Никифоровна не успела откинуть щеколду у правой створки двери, потому что не выпускала из рук ведро. Давление темной среды всегда выше давления на свету, об этом догадывался еще старик Торричелли, измеряя по ночам свою итальянскую атмосферу и открывая всем сиу, гуронам и бледнолицым пение пустоты под Круглой Луной. Обманутые зрители освобождались от груза разочарования в прогрессе, погружались ощупью в непроглядный хаос, их закручивало волнами с неустойчивой амплитудой, гремело под ногами эмалированное ведро с яйцами, вопила Никифоровна, кто-то пытался прикурить. Во время очередного прилива, при свете вспыхнувшей спички, я оказался прижатым носом в ухо Гансу, тот мотнул в меня головой и получил ответ. Теперь уже неуправляемая причастность обрела смысл, при каждом новом сближении мы толкали друг друга локтями, унижали оскорблениями, принимаемыми соседями на свой счет, что дополнительно стимулировало стихийную динамику масс. Драка в пробке на выход непредсказуема ни в причинах, ни в следствиях и еще ждет своего исследователя.

       — Бизон! — шипел сдавленный приливной волной Ганс, когда его проносило мимо.

       — Скунс! — успел выдохнуть я из зоны пониженного давления.

       Наконец нерастворенная правая половина двери жалобно заскрипела и оглушительно треснула, разгоряченные могикане с шапками в руках выпали наружу горой, гора сквернословила, беспорядочно расползалась в темноту, за ними повалились зрители на четвереньках, их было уже поменьше, чертыхались они заметно миролюбивее и, наконец, с папиросами в зубах вышли те, кто негромко хвалил Фенимора Купера за талант.

       После того дня мы не зацепились с Гансом ни разу — как же хрупок и оттого толерантен человек с яйцом!