Ценный сервиз

   Самое приемлемое, скажу вам, дело, в летний жаркий и удушливый день, когда жена почти уже неделю в командировке, а холодильник вместо того, чтобы охлаждать запечённую куриную грудку, картофельную запеканку и пару бутылочек баварского, лишь бесполезно гудит что-то отдаленно напоминающее траурный марш Шопена — взять в охапку дочь с котом и рвануть на выходные в Прохоровку к родителям. На полный пансион.  Полный пансион — это, если кто не знает, такой режим пребывания индивида на местности, когда ему сначала дают вдоволь поесть и поспать, после чего еще чуть-чуть дают поесть и немножко поспать, и только тогда, когда он поднаберётся сил, разрешают уже есть и спать, не отвлекаясь теперь ни на что. Причем делать это дозволительно с чистой совестью, не предлагая никому ничего взамен.  Жизненный опыт, однако, подсказывает мне, что найти такое волшебное времяпрепровождение возможно разве что в утробе у собственной матери.  Но, впрочем, можно попытаться и на даче в Прохоровке. Там тоже укоризненного слова на твою праздность не скажут и презрительно-осуждающим взглядом не наградят.
Бог мой, а сны-то в отчем доме какие! Словно сошедшие с полотна Дали. художественные сновидения транслируются в твое подсознание не абы как, а будучи исключительно навеянными полетом пчелы вокруг граната или, в крайнем случае, кружением мухи вокруг холодца. Тигры, пчелы, фрукты, облака какие-то, меха, вата, женщины всякие. Красота!
Разве только вместо ружья почему-то отцовский триммер все больше привидеться норовит, а вместо граната — ватрушки.
Не знаю, сколь долго проспал я вчера после сытного обеда, но, продрав глаза, вдруг обнаружил, что солнце не без ехидства смотрит на меня из правого угла левого окна мансарды, а это означает, что уже где-то шесть вечера или около того.
А сие, в свою очередь, означает, что скоро подадут ужин, что, в свою очередь, не может искренне не радовать. Остается только выяснить, почему до сих пор не пахнет маменькиными ватрушками и отчего уже давно не слышно отцовского триммера. Не успел я сформулировать свои предположения на этот счет, как в мой уютный альков без стука врывается всклокоченная дочь, глаза круглые, лицо белое, и с порога пытается что-то до меня донести.
— Ба-бу-шка... — произносит она, судорожно хватая ртом воздух.
— Что бабушка?
Дочь, тараща глаза, молчит, набирая еще больше воздуха в легкие.
— Что там с бабушкой? — начинаю уже волноваться я. — С лестницы упала, на гвоздь наступила, коза боднула?
— Де-ду-шка...
— Дедушка боднул?
— Да нет же, — возмущается дочь, удивляясь моей недалекости, — Никто никого не бодал!..
— Тогда что?
Наконец дочь усилием воли собирает оставшиеся силы в район грудной клетки и выдыхает:
— Разводятся. Он ей клумбу с рудбекией перекопал и редис на ней заместо посадил.
— Что ты говоришь? — я со вздохом облегчения качаю головой.  — Да-а... огород — это место силы, деликатное и зыбкое, как минное поле, ошибаться там  чревато. Попал твой дед, крепко похоже влип. Кстати, развод — это еще по-божески. Могла бы и граблями по хребтине-то по старой...
— А когда мы теперь есть будем, если у них тут сплошной развод? — хнычет дочь, наступая мне на самую больную мозоль. — Скоро шесть часов, если ты не в курсе. А обедали-то в двена-адцать еще.
— Судя по всему, не вот-вот. Давай-ка мы лучше с тобой пока партийку в шахматы сгоняем. Расставляй. Чур, я белые.
Через полчаса, чувствуя, что лечу своей дочери, как гаванский портовый грузчик Капабланке, я откладываю доску в сторону и делаю вид, что есть дела и поважнее.
— Ну-ка, сбегай, давай, посмотри, как они там. Развелись уже? А то действительно жрать что-то хочется.
— Дом делят, — отвечает дочь, вернувшись через минуту.
— Плохо. Это значит, что закончат не скоро еще.
— Что значит не скоро? Я есть хочу.
— Скушай покуда яблочко.
Минут через десять дочь опять докладывает:
— Машину делят.
— А вот это уже что-то. Хотя все равно долго еще. Ты мне вот что? Ты напомни, когда они фамильный сервиз дербанить начнут. Не забудь.
Около восьми заходит дочь с докладом.
— Достали с полки коробку с чайным сервизом и разложили все на столе.
— Ну, наконец-то.  — Я потираю руки. — Кажется, дело близится к кульминации. А значит, не за горами и развязка.
Впрочем, я должен все увидеть своими глазами, чтобы убедиться. Не доходя до гостиной, я для начала встаю у лестничного пролета так, чтобы меня не было видно, а мне, наоборот открывалось буквально все. Потом приоткрываю на полпальца дверь и наслаждаюсь зрелищем, как мои несчастные родители перебирают за столом чашки с блюдцами, чайники, розеточки и тому подобную чепухистику.
Скоро до меня доносится полный возмущения голос матери.
— И ты требуешь, чтобы я вот так взяла этот сервиз и вручила тебе за здорово живешь?
— А то как же, — бескомпромиссно гудит отец и подвигает коробку поближе к себе.
— Интересно, и с чего бы это я должна?
— С того, что я главное право на него имею, он на мою зарплату был куплен. Как сейчас помню, первую получку всю отнес за него, без малости. Это в тот год еще, когда мы с тобой в гарнизоне жили, под Читой. Помнишь? Сразу же после училища. Хотел тебе уют создать, заразе, чтобы ты дискомфорта вдали от цивилизации не ощущала. Мне тогда еще офицеры вокруг завидовали. Жена, говорили, у тебя настоящая декабристка. Совсем еще девчонка, а надо же, такая преданность. Подвижница. И впрямь. Никто почти из жен тамошнего комсостава в ту глухомань носу не сунул. А ты сорвалась. Завидовали все.
— Дура была потому что.
— Вот так, значит!
На лице у отца отражаются разочарование и обида.
— А я, к твоему сведению, не дурак. Поэтому, как хочешь, а сервиз мой!
Отец придвигает коробку почти к своему краю стола.
— Да ну-у... Типа... чтобы я тебе, ироду, вот эту чашечку отдала?
Мать с умилением гладит извлеченный из коробки фарфор: на круглом его боку чеканная надпись позолотой «1980».
— Ишь, чего удумал. Эту гравировку мы сделали, когда Алешенька родился. Я очень рожала еще тяжело. Помнишь? А ты всю ночь во дворе под дождем так и простоял столбом. Вовнутрь ведь не пускали. Карантин. Утром я, улучив момент, подковыляла к окну с Алешкой, а ты там, дурачок, стоишь прикрывшись газетой, и дрожишь, втянув голову в плечи. Мо-окрый.
— А то как же? Должен ведь был я убедиться, что пацан на меня похож, а не на замкомбата по тылу, — смущенно оправдывается отец.
— Вот эта вещь не из начального сервиза, — мать, достав из коробки еще одну чашку, вдруг хмурится.  Высокий ее лоб, обрамленный едва начинающими седеть прядями, прошивает дополнительная глубокая морщина.
— Мы ее после докупили. Похожа, конечно, на настоящую, но если приглядеться, то не совсем. Ту же, оригинальную, я, тетеря, разбила в девяносто пятом еще. Из рук выскользнула, когда позвонили и сказали, что тебя в Гудермесе под обстрелом накрыло.
— Было дело, — кряхтит отец, потирая плечо. — Я аж на койке от неожиданности подпрыгнул, когда ты на следующий день в Моздоке в палату ко мне, словно фурия, влетела. Режимный объект, и как ведь пустили только...
— А я и не спрашивала...
— Да уж, в этом ты вся. Никто тебе не указ.
Тут взгляд отца теплеет.
— А вот из той емкости ты меня отпаивала потом отварами: ромашка, чабрец. Помнишь? — Он бережно достает из коробки фарфоровый чайник с облезлым носиком. — От пневмонии лечила. У меня тогда, после пробитого легкого, пневмонии пошли одна ж за одной. А ты травы сама собирала, сушила. В аптечных, говорила, польза не та. Веник, говорила, он и есть веник. Кстати, а что это тут за мусор в сахарнице лежит, давно хочу тебя спросить? —интересуется он, сняв крышку с очередного предмета столового гарнитура. — Трава какая-то.
Отец с опаской нюхает содержимое.
— Махра, что ли? Вроде не похоже. У той запах ядреный.
— Убери свои лапищи, — сделав строгое лицо, мать выхватывает посудинку из отцовских рук. — Роза это. Лепестки. Помнишь, на хрустальную свадьбу ты нам всю спальню розовыми лепестками выстлал? Это, значит, они. Я тогда подумала, не выкидывать же. Вот и сохранила себе чуток. А то, когда еще от тебя, солдафона, дождешься. Мне эта сахарница, как родня с тех пор.
На какое-то время в воздухе устанавливается молчание. Слышно только биение мухи об окно и шуршание мыши под холодильником.
— Ну и как... как, отец, скажи, мы с тобой разводиться-то будем, раз сервиз у нас один на двоих, да еще неделимый такой? — не выдерживает паузы мать. — Если он дороже души нам обоим?
— Да уж, — тянется за папиросами отец. — Ничего не скажешь. Задачка.
— Ну что ж, пусть тогда все остается, как есть, — обреченно машет рукой родительница и смахивает украдкой что-то с краешка глаза. — Делать нечего. Перестаем разводиться.
— Куда деваться. Придется и дальше жить мне с тобой, с извергиней, — отец облегченно кивает и, понюхав папиросу, засовывает ее обратно в пачку. — Теперь, по крайней мере, я хоть уже понимаю, ради чего страдать приходится.
— Это верно. Чего ни сделаешь ради такой ценной вещи. Жизнь положишь за нее. Даже с таким охламоном-вредителем, как ты.
«Бинго! — едва удерживаюсь я, чтобы не захлопать в ладоши. — Свершилось!»
Стараясь не дышать, я прикрываю дверь и, осторожно ступая, пячусь в сторону кухни.
«Ну вот почему, почему им было сразу с сервиза не начать? —  я пожимаю плечами.  — Столько времени потеряли зря. Эх, да ладно. Главное, что нам с дочурой надо теперь, на всякий случай, держаться поближе к пищеблоку, ибо, по всей видимости, в этом доме скоро подадут ужин».
Уже через пять минут мы вчетвером дружно и весело перекусываем медовыми ватрушками, осторожно запивая их чаем из чашек невероятно ценного сервиза, по причине которого мои родители вот уж лет двадцать, как не могут развестись…