Гл. 32. Тайна

      Вечер. Прасковья Егоровна смотрит телевизор.
      Входит Илья. На его левом плече в сумраке горит яркая лисья шкура. Мать про себя отмечает: сын сегодня не в настроении: хмур, молчит, то и дело ходит от окна к двери, от двери к окну; раздвигает шторы, поглядывает на улицу, потом, задёргивая, тихо тянет ткань назад. Что с ним? Кого-то боится? Да ещё и шкуру нацепил… Когда такое было, чтобы Илья кого-нибудь боялся?
      — Как дела? Чай пить будешь? — интересуется Прасковья Егоровна.
      — Мы слишком сильно любим друг друга, чтобы при встрече пить всего лишь чай, — мрачно отвечает Илья. — Я к тебе за другим, мам.
      Он заглядывает в соседнюю комнату, потом осматривает сени и, убедившись, что мать в доме одна, вдруг лопается от смеха:
      — Лису принимай в подарок!
      Протягивает шкуру.
      — Откуда она у тебя? – спрашивает мать.
      — Поймал в курятнике. На пальто воротник сладишь к зиме.
      Илья мечется по комнате, на ходу подбирая слова:
      — Взял кур у Игната, а лиса их передушила. Взял пару индюшек, а она и их прикончила. Ну, тут я обиделся на рыжую…
      — Погоди, погоди. Игнатий дал тебе птиц или ты их украл?
      — Что значит «украл»? Взял!! Ну и народ! Унеси что с чужого двора — сразу вором назовут. Мы ведь одна семья. Да к тому же брат мало мне платит. Компенсация положена? Он сам виноват: если плохо положил, то в грех вводит.
      — Зачем взял? – сурово требует ответа мать, глядя в упор на сына.
      — Говорю ведь: мало платит, на жизнь не хватает…
      Илья прячет глаза и отворачивается от Прасковьи Егоровны.
      — Врёшь, негодяй! Чего тебе не хватает? Водки?!
      — Ну, а коли знаешь, то зачем спрашиваешь?
      — Илья, побойся Бога. Какой стыд! Мои ли уши слышат срам этот? Просто кошмар… Игнатий платил бы и больше, да где денег взять в нынешние времена … Разве ты и твоя семья голодаете?
      — Только этого не хватало!
      На стене мерно тикают старые ходики. Точно умиротворяют мать с сыном. Но никто на них не смотрит и никто им не внимает.
      Более того, Прасковья Егоровна взрывается:
      — Водка ему, видите ли, нужна для жизни!!! У кого воруешь?? У брата!! У священника!!! Гадкий человек. Противный и жалкий…
      Она приоткрывает ящик комода и достаёт валидол.
      Илья виновато садится рядом с матерью, начинает нудить:
      — Добро не умрёт, зло пропадёт. Мам, прости. Честное слово, за тем и пришёл: каюсь. С кем не бывает… Прости Христа ради.
      — Иди на исповедь к Игнатию. Иначе забирай шкуру назад. Что ты передо мной каешься? Я не священник, — говорит Прасковья Егоровна и принимает таблетку.
      — Боюсь его, мам, потому к тебе и притопал. Не гони. И так покоя нет. Совесть замучила до полусмерти. Душа плачет. Дело же не в птице. Мать — самый справедливый судья на свете. А ты мне, вижу, не рада?
      — Обрадовал…
      До субботы Илья всячески избегал встреч с отцом Игнатием. А субботним вечером он сидел на лавке у входа и ждал, пока начнётся исповедь; но и на исповеди Илья подошёл самым последним.
      — Слышал, что каждое воскресенье православные отмечают как Пасху. Это правда? — спрашивает он.
      — Да, — подтверждает отец Игнатий.
      — В таком случае, когда же бывает Прощеное воскресенье?
      — В этом смысле для каждого христианина всякий день является Прощеным воскресеньем, а тем более по воскресеньям… Мы прощаем своих должников не один же раз в год!
      — Это точно?
      — Можешь не сомневаться.
      — Я украл твоих кур и индюшек, — с большим трудом выдавливает из себя Илья, стараясь не смотреть брату в глаза.
      Отцу Игнатию показалось, что у него самого свалился камень с души.
      Илью в птичнике ранним утром заметила из окна матушка Анна. Она лишь потом, после спешного бегства деверя с мешком, проверила и не досчиталась двух индюшек, но решила молчать, заботясь о спокойствии мужа. А когда Игнатий вечером в сердцах сказал ей, что брат требует повысить зарплату, то не удержалась и выдала вора. Правда, тут же пожалела, ибо батюшка сразу изменился, помрачнел, сошёл с лица.
      — Илья погибает, — сказал он. — Исчезновение кур – тоже его рук дело. Развязка может стать печальной. Спаси Господь.
      И вот теперь Илья добровольно сознался. Собрался с духом. Слава Богу. Это же истинная радость: брат был мёртв — и ожил, пропадал – и нашёлся…
      — Знаю, что натворил — отвечает отец Игнатий и прикладывает епитрахиль на покаянную голову.
      Илья целует крест и Евангелие на аналое. Задумывается на мгновение.
      Озабоченно спрашивает:
      — Откуда знаешь?
      — Ты всё равно не поверишь.
      — Зачем попу городскому сказал? Каково: «Индюки тяжелее кур»! А то я совсем дурак…
      — Кто-то сейчас, кажется, каялся, — осаживает брата отец Игнатий. — Ничего никому я не говорил. Отец Павел сам прозорлив.
      После чего уносит крест и Евангелие в алтарь.
      Прихожан в храме почти не осталось.
      Илья небрежно крестится на иконостас, кланяется и уходит. Возле гостевого домика он садится на ещё не распиленное бревно, крепко задумывается, но так и не может понять: что за тайну знают священники?
      Откуда она у них?
      Разве Игнат когда-то не бегал в трусах вместе со всеми деревенскими пацанами? А вот сегодня он другой. Не такой, как обычные мужики. С Владом в разговоре до сих пор можно смачно ругнуться, коли душа запросит, тайком от жён позволительно по стаканчику беленькой пропустить, а с Игнатом — нельзя. Дело не в поповской же рясе. Братом он был и остаётся; причем не скажешь, что зазнался. Ведь Владислав тоже брат. Кто-то просто открыл Игнату тайну… Наверное, владыка Дометиан. Кто же ещё? Он всем священникам её и открывает. Именно по причине тайны, которой они обладают, – знают то, чего не знают обычные люди. Потому иногда и прозорливы…
      Но что же это за тайна?
      Илья пробовал несколько раз выпытать её у отца Игнатия, но тот или шутил «В Церкви нет тайн, но есть таинства», или молчал, словно стойкий партизан. Нельзя так дразнить. Разве хлеб и вино в Чаше называются не Святыми Тайнами? В отместку Илья потому и обокрал брата?! Возможно… Однако молчат и другие священники. А тайна у них явно есть, как в кремне огонь скрыт. Сила!! Превышающая силу рекордсменов-штангистов, но иная. Она своим громом и заставила прижаться к земле на уборке сена? Отцы даже здороваются друг с другом не так, как простые мужики, улыбаются, при встрече ласковы между собой… Так достойно ведут себя настоящие богатыри.
      Что же именно они знают??
      Долго ещё — до глубокой ночи — сидел в раздумьях Илья; при всех его стараниях и страданиях, тайна всё равно продолжала оставаться за семью печатями и семью замками. Силачу не по силам было её разгадать. В конце концов, он спросил себя: а так ли уж нужно знать ему эту тайну?