Долма на Беговой

Утро, закутанное в виноградный лист.

Пять часов двадцать семь минут утра.
 За окном ещё царит та особенная, предрассветная тишина, которая любит застать врасплох тех, кто не спит.
Мой организм, ослабленный простудой, встревоженный крепким кофе и обманутый лёгкостью йогурта, внезапно отказывается подчиняться законам рассудка.
Он склоняется к мятежу.
И мятеж этот — самой низменной, самой первобытной своей сутью — обращён к ресторанной еде.

Желудок, этот капризный оратор, возопил о долме.
 Не о той, что готовят второпях, а о той, что подают на Беговой: нежной, томной, где баранину, будто младенцев, заворачивают в прохладные виноградные пелёнки.

Мне чудится, как аромат этого блюда — пряный, утробный — окутывает стол лёгким облаком заботы.
Кавказская кухня в своей кажущейся простоте вдруг обнажает нотки истинной изысканности.
 Это не натиск, а скорее искусство полутона.
Где главная партия отдана не специям, а гармонии.

Вот плывёт к столу лаваш — ещё дышащий жаром печи.
 Вот свита из соусов: сметана, смягчённая чесноком до состояния нежности, и её антипод — терпкая, своенравная кинза, которая отказывается быть укрощённой. Они не просто дополнение, они — необходимое контральто в этой общей симфонии.

И когда желудок уже готов сдаться на милость победителя, слух начинает дорисовывать картину.
Там, за сервировкой, едва слышно плачет дудук — его голос течёт, как расплавленный янтарь.
А между столиками, скромно прикрыв ресницы, плывут в этом тягучем танце две девушки-официантки.
Их движения незаметны, почти призрачны: они меняют приборы так, словно это всего лишь часть музыки, а не работа.

Это утро, проведённое в плену простуды и кофеина, превратилось в аллегорию голода.
 Не того, что утоляют хлебом, а того, что утоляют искусством.
Я остаюсь здесь, в тишине собственной кухни, но мысли мои уже там — за столиком, где виноградный лист становится колыбелью, а обычный завтрак оборачивается восточной поэмой.