Про Гамбса

Внимание 18+(Произведение является художественным вымыслом.Может иметь включения нецензурной брани, Автор не преследует цель пропагандировать употребление алкоголя или деструктивный образ жизни. Книга предназначена исключительно для совершеннолетних читателей. Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.)

Почему в России есть такая странная поговорка: "Если в сорок лет денег нет, то и не будет", наверное, ответят немногие. А вот кстати, случай, который то ли опровергает народную мудрость, то ли совсем наоборот. Все зависит от того, что брать за основу. Впрочем, об этом судить вам.

 Шёл 1804 год и происходило это в Петербурге. За опустевшим столом сидели два человека. Сказать, что они перед этим серьёзно выпили, это вроде как вообще ничего не сказать. Конечно, можно было сказать, что напились они в дымину, но так как за столом сидели не пожарные, то это не было бы правдой. Или сказать про них, вот мол, набрались в стельку, тоже не соответствовало бы действительности. Ну не сапожники же были за тем  столом. Потому как справляли они сорокалетие мебельщика, а для них профессионального термина степени опьянения у русского народа пока не родилось.

   Есть, конечно, ближайший аналог - пьяный в доску.  Но никак нельзя было применить его к столь уважаемой персоне, коего и столяром назвать все равно что обидеть. Ведь за столом сидел сам Генрих Даниэль Гамбс и его гость Андрей Никифорович Воронихин. И уж если применять выражение "в доску", то придётся уточнять, что непременно уж в доску заморского красного дерева "махагона". Да и не поворачивается язык замерять градус опьянения у гроссмейстера мебельного искусства, у которого в подчинении работали академики столярного дела и прочих ремёсел: механики-часовщики, живописцы позолотчики да прочие эбенисты чернодеревщики.

  Генрих хоть и говорил уже по-русски вполне сносно, выпив, перемежал и насыщал для убедительности свою речь немецкими словами, обязательно переспрашивая в конце фразы: "Ну ты, батенька, ферштейн?" Бедному Андрею Никифоровичу, человеку деликатному и воспитанному, пришлось выслушать уже не в первый раз всю историю жизни друга Генриха от сопливого толстого мальчишки до короля всех российских столяров, поставщика его императорского величества и придворного мебельщика русской короны. Но смысл всей этой не совсем трезвой речи сводился к одному: сквозь подступившую слезу Гамбс произнёс, обращаясь почти официально: "Гер Воронихин, какого черта не могу заработать себе здесь, хотя работаю на царей и магазин у меня в центре столицы? Все вроде сделал по науке, даже цены снизил до нельзя.  И вот уже компаньон Отт не верит мне, устал он ждать доходу и забрал последние деньги из нашего производства? Ферштейн, комрад?"

  Воронихин смотрел на захмелевшего юбиляра, продолжая слушать горестные сетования. "Я столько лет собирал мастеров, и чтоб работали искусно, и чтобы пили поменьше, а это в России так не бывает, ферштейн Андре? Я столько лет ремонтировал в Зимнем дворце мебель моего учителя, и всё задаром, бесплатно для вашей царицы, ферштейн?" Потом по десятому разу была поведана история ученичества в далёком захолустном городке Нойвиде у самого Давида Рёнтгена. Как шпыняли его, деревенского мальчишку, хотя и получившего профессию из рук своего отца, не последнего по мастерству в столярной гильдии. Как издевались над ним, не доверяя работы серьёзнее, чем клей варить да железки для рубанков точить. Но поклялся он тогда, размазывая соленые слезы по пухлым щекам: вот подождите, настанет час и построятся ко мне в очередь не только мастера на работу наниматься, но и господа встанут в затылок - мебеля себе заказывать.

   И вот минуло 24 года, вроде бы все сбылось, да вот только из последних сил тянул он на себе мастерскую. Вроде почёта и куража уж по самые уши, а вот только денег едва хватало на жизнь. Ведь сама Екатерина II в своём письме разрешила работать на царский двор при условии дешёвых цен и простоты исполнения, и это при том, что часть мастеров постоянно отвлекалось на ремонт дворцовой мебели. Ну и понятно, пока даже эта скромная плата доходила от государыни, согласно вековым традициям государства Российского, приличная часть гонорара оседала в карманах интендантов. Хоть и сметлив был Гамбс в своём ремесле, но несмотря на немецкую бережливость, он едва сводил концы с концами.  К своему сорокалетию полностью потерял веру в успех своего предприятия. Он даже дошёл до того, что влез в долги к княгине Елизавете Алексеевне, урожденной Баденской принцессы - своей землячки.
Со стороны могло показаться, что, выполняя заказы монарших особ, он должен был купаться в деньгах. Но содержание лучших специалистов, приобретение самых добротных материалов и траты на магазин в центре Петербурга полностью истощили бедного Генриха.

  Я эту историю слышал от стариков-реставраторов, которым было лет по восемьдесят и которые, будучи в подмастерьях, бегали за водкой ещё тем дедам, что на последнего царя работали. Рассказывали они смачно, что даже один, держа мхатовскую паузу и изображая мудрого Воронихина, произносил, подражая почему-то артисту Бабочкину отшлифованный годами текст:
- Вот смотрю я на тебя и думаю: ты вроде с виду, Генрих Данилыч, человек умный, а, прости меня Господи, дурак дураком. Уж поди пятнадцать лет в России, а не разумеешь русского характера. Ну зачем, скажи на милость, ты цены снижаешь да снижаешь в своём магазине. Так у тебя вовсе покупать перестанут. Поставь ну хоть завтра цены вдвое, а то и втрое выше и все у тебя наладиться. Потому как бедному и так твоя мебель по барабану, а у состоятельного и солидного покупателя от такой цены должно дух захватывать, чтоб купил, а потом ходил и гордился собой и своей покупкой. Вот, мол. обзавёлся гамбсовой мебелью, хоть и удар по карману, зато праздник для души и уюта, ферштейн, Данилыч?"

  Можете верить, можете не верить: только после того дня, жизнь знаменитого мастера поменялась кардинально и оставил он в наследство своим четырём детям не только славное имя и уникальную мастерскую, но и солидный достаток.