Дымов. Забыть её

Солнце всходило снова и снова. Он переставлял кровать, покупал новое бельё, рылся в её вещах. Бой посуды, случайные встречи — попытки выбросить её из памяти не приносили покоя. Он задвигал ящики, стелил постель её бельём и спал не раздеваясь. Затылок сводило спазмом, хлипкая надежда появлялась в ночной тишине и рассеивалась в темнеющих углах спальни, как только её наполнял утренний свет — она не возвращалась, и чуда не происходило.

Каждую ночь он думал, что хуже быть не может. Однажды в череде бессвязных картинок сна всплыл тот июньский вечер. Парило. Гроза быстро прошла, вернулось солнце. Сняв поводок с сеттера, она убежала вперёд. Собака рыжими пятнами мелькала среди зелени, носилась по мокрой траве, радостная после тесноты дома. Дымов пошёл быстрее, чтобы не потерять их из виду. Он увидел её на поляне в сбившемся сарафане. Она остановилась в ожидании, и когда он подошёл к ней, откинула с лица прядь влажных волос, коснулась его щеки.

— Привет! Ну же, побегай с нами!

Она вновь отбежала и, вспрыгнув на поваленное дерево, раскрасневшаяся от жары, закинула за голову тонкие руки. Сарафан, растрёпанные волосы — всё в ней было пронизано лучами заходящего солнца.

Они вернулись домой, и не было прелюдий. Шипела, крутясь, отыгранная пластинка. Спертый воздух насытился живым запахом обессиленных, лежащих на полу посреди перемешанной мокрой одежды любовников. Саднили искусанные ею губы, руку грел жар её кожи. Он приподнялся на локте, замер, забыв, как дышать.

— Патологическая привязанность, — произносил вслух проснувшийся Дымов. В этом слове было всё: крайнее собственничество, презрение к себе, страх. Он чувствовал отвращение к тому, в кого превращался. За окном холодные капли дождя рождали пузыри.

Проходили дни. Осень сменилась зимой, но снег быстро таял, не удерживаясь на сырой земле. Появлялись и исчезали лица друзей, мелькали халаты врачей.

— Вы когда-нибудь задумывались о совершении суицида? — спрашивали его белые маски.

Он вглядывался в щёлочки за стёклами очков, пытаясь уловить в их вопросах человеческое участие, но находил лишь холодный блеск дорогих линз.

В какой-то из понедельников перед Дымовым выросла голова кролика с выставленными вперёд резцами. Кролик был умён, сдержан. Крутя пальцами длинные нити — цицит, ритуальные кисти, которые носят ортодоксальные евреи, — он вычитывал что-то в большой тетради.

— Вы хорошо кушаете?

— Что? — не сразу понял Дымов.

— Аппетит хороший? Вам не помешает куриный бульон. Можете добавить в него немного овощей и вермишели.

— Я не могу вспомнить её имя.

Кролик смотрел на Дымова из темноты кабинета, возвращался к тетради, что-то зачёркивал и ставил галочки. Пока он был занят, Дымов уткнулся взглядом в фотографию рыжих крольчат с мамой-крольчихой, а затем принялся изучать ермолку на голове хозяина. Две крупные заколки удерживали её меж пушистых ушей. Всякий раз, когда тому надоедало чертить схемы, он откидывался на спинку кресла и, отведя лапы, аккуратно поглаживал плоский затылок.

Приём почти закончился. Кролик оттолкнулся от стола, подкатил к Дымову и принялся рассказывать про синапсы нейронов, концентрацию серотонина в структурах головного мозга. Наконец он протянул Дымову рецептурный бланк, спрятал за резцами улыбку и скрылся за дверью.

— Флуоксетин, — прочитал вслух название на бланке голос брата. — А ведь помрёшь — матери только легче станет. И метры твои в квартире делить не придётся.

Выписанные кроликом лекарства лежали нетронутыми на прикроватной тумбочке в белой спальне.

Однажды Дымову стало плохо. Ясным днём его голову наполнила звенящая темнота, и, если бы его не подхватили, он вряд ли смог бы удержаться на ногах. Он обнаружил себя на диванчике посреди освещённого со всех сторон холла. Его отвели в медицинский кабинет, расспросили про самочувствие, измерили давление. Дымова заставили прилечь и вообще отнеслись к его сумасшествию по-человечески: разрешили раз в день отдыхать в специально отведённой комнате, комфортную темноту которой резали нити цицит. Он пролежал там полдня, прислушиваясь к звукам дождя.