Соседи

Я прямо видел это судно - брюхатое, скуластое и над палубой три мачты с тяжёлыми беременными парусами. Как говорится, они реют. И я чуял, как мой корабль будет раздвигать морские воды, плюхаться с волны на волну.

Запах – я не мог достичь запах судоверфи семнадцатого века без конопли и дегтя. Мне 14 лет. Моему судну – 300. Я должен куда-то плыть, кого-то спасать. И ловить стихию тугими парусами. Не трусами, а парусами!

- Ты поосторожней: там где баба там беда, - говорит женщина за стеной.
- Ты сама баба.
- Я законная, а та приблудная - прошмандовка.
Потом примирительные звуки: скрип кровати, стоны, смешки. Именно за эти ощущения он стал рабом? Не дёшево ли?

Она его постоянно поучает, на что-то натаскивает, науськивает.
- Ты должен быть амбициозным.
- Я ничего не должен.
- Это позиция тряпки. Если ты где-то идёшь, иди первым.

По какому праву она его учит? Случись у неё проблема, она к нему бежит за помощью, забыв, что она самая главная. А ведь он и впрямь тряпка. Дал бы ей в глаз и хлопнул дверью, равноправие позволяет. Женщины за то и боролись. Как много я всего узнал из-за высокой звукопроводности помещений.

Родного дома у меня никогда не было, ну то есть и родителей. Они меня куда-то постоянно перевозили, определяли… Изворотливая и въедливая мать (особая порода женщин, которая испортила жизнь всему человечеству) постоянно учила умного и робкого отца уму-разуму; я заранее знал все эти наставительные и требовательные интонации. Бедные мужчины! Как сердце ныло ради помощи отцу, но способов и полномочий у меня не было. Неужели они всё это сносят ради отверстия? Перебор. Лучше бы встречное тепло было у женщины в душе, но это пожелание слишком детское. Я решил делать корабли.

Есть несколько видов макетного клея (сейчас их десятки), и я придумал тогда свой: клей из расплавленной расчёски. Надёжный, крепкий, но вонючий; даже соседи ругаются. А такелаж! На маленький макет вам потребуются нитки, верёвочки, тряпочки, бухточки (катушки), якорь. Возникает масса вопросов по материаловедению. Чем окна заклеить? - и чтобы некий был отблеск и чтобы эффект, разумеется, прозрачности. Чем состарить материал? Йод, марганцовка. Из чего сделать якорную мощную цепь? Никто не знает, кроме тех, кто в это погрузился.

А эти нервотрёпы за стеной всё ругаются, трахаются – совершенно людям заняться нечем. И вдруг там стихло. Я тоже в своём черепе и в груди присмирел. Он её убил? Да, похоже на то. Предел терпения есть у всякого человека, даже у бесчувственного дурака. А может, она его? Ну нет, она конечно вредная тётка, но одно дело художественно пилить мужа, другое дело – убить. Впрочем, никто никого не убил, они там притихли, минута молчания. А я уж размечтался.

Из-за стены:
- Эй, подруга, вчера ты сняла у меня со счёта двадцать рублей. Зачем?
- Что значит зачем? Чтобы их потратить.

Мужчина за стеной:
- Потратить, ладно, хорошо, но ведь своровать деньги у мужа – это крысятничать. Я могу понять, если какая-то жгучая мечта тебя подъедала… зависть к сапожкам подруги… ну не просто же так делать подлости!

- Просто так, представь себе! – она топнула ногой.

Судя по звуку, он ударил её в ответ. Я понимал его негодование, но она так завизжала, что я постучал кулаком в стену. Мужчина был прав, но судьба – не слова, он был неправ изначально, когда женился на ней, ибо открыл для неё ворота в свою жизнь - шлюз для её лукавства и для своего несчастья.

Мне постучали в ответ и обматерили сквозь кирпич.
Бедный мой кораблик, я отвлёк от него свою душу, а это и есть измена, и задумался я о человеческих и бесчеловечных отношениях. Поздновато в четырнадцать лет.

За стеной царила скука, замешанная, как тесто, на половой сладковатой слюне. Женщина старалась быть вкусной для всех видов мужского восприятия: для глаз, для обоняния, для половых нервных окончаний. Лак, тени, духи, укладка… она сама точно кораблик на выставку, но мужа ничто из её прелестей до глубины не пробирало, не оценил он её хлопот в должной мере, вот почему не было согласия в их семье. (Почему-то согласие в семье - это согласие именно с желаниями жены.)

Она порой ныла о любви, с мечтательным укором требуя большей любви – большей, чем та, что была в наличие, будто он подрядился ей сердечно прислуживать. Я всё с удивлением запоминал на годы вперёд. Он однажды не выдержал:
- Да подотрись ты своей любовью!
Она ему в ответ скандал - рёв мучимой жертвы, упрёки в бессердечии, едкие слёзы разочарования, грозовые молнии оскорблений. Чтобы не знать развития сюжета, я вышел во двор.

По суждению женщин, мужчина – для семейного удобства - должен быть в некую меру придурковат и доверчив, как сосед за стеной. А вот я не был таким. Я родился пронзительный. Правда, это свойство - видеть прохожих чуть не насквозь - не прибавляло мне умственного благополучия; напротив, оно прибавляло мне смущения и тревоги. Входя в столовую, лучше не знать состав пельменей.

Я часто стоял у окна и смотрел наружу. Идёт человек по переулку - а я слышу запах его жилья. Я видел людей как историческую проекцию, как участников загадочной постановки. Было интересно, однако ведь сердце хочет участвовать, а не просто смотреть, а для участия нужны всякие умения.

Дело с макетом корабля тихо продвигалось под перебранку соседей, под нежное воркование голубей. Всюду жизнь. И всё же возникла у меня остановка. Нужна была носовая фигура. Нимфы, нептуны, русалки чего-то меня не привлекали. А кто? Я проснулся ночью в большом волнении, потому что увидел искомую фигуру под бугшпритом. Может ли страшное и прекрасное слиться воедино? Может. Босх и Дюрер тому доказчики. Но в ту пору я о них ничего не знал и действовал на свой риск. Итак, это был демон смерти Вспоминай – тощий покойник с лебедиными крыльями.

Работа над куском дерева закипела - я с непривычки глубоко порезал пальцы, и пока я качался и ныл от боли, пришёл участковый и сообщил нам, что наш дом сносят и жильцов расселяют. И ничего, мол, удивительного, исполком обещал его снести ещё десять лет назад.
- Я вас поздравляю, граждане. Собирайте пожитки.

Всё вмиг изменилось, люди забегали муравьями по муравейнику; часто и нервно ездили смотреть новые адреса, вымеривать квадратные метры. Все перессорились и принялись взаимозавидовать. Мой корабль покрывался на столе пылью. Образ парусника погас в душе: обидно оказаться игрушкой в руках чёрствой судьбы. Вдохновение требует уважения. А мне вместо творческих мук и радостей предстояло сменить комнату, школу, двор и оплакать родные старые переулки. Кораблик уплыл, порез на большом пальце виден до сих пор, но кораблик не был напрасным. В нём жила мечта; по крайней мере, попыталась жить.