Побег. Глава третья

Отдали меня в другую семью, в деревню. Там всё было в порядке: и муж, и жена, и своих детишек, штук восемь. Зачем ещё я им понадобился, не знаю. Только ни мама моя вторая, приёмная, ни папаша мой первый, тоже приёмный, не замечали ни меня, ни ораву своих детишек. Росли дети сами по себе, старшие за младшими ходили, и я ещё тут крутился. Нет, я не жалуюсь, и молоко пил, и мясо ел, но… не то. Никто мне молоко специально не нагревал и не остужал. Мясо давали твёрдое, жилистое, иногда и мяса не хватало, приходилось супы ихние жрать. Такая гадость, как будто в этих супах солдатские портянки стирали. Что делать, приходилось лакать эти помои, жить-то надо.

Зато свобода у меня была там полная. Никто за мной не смотрел, в кукольные тесные одежды не одевал, у них и кукол не было. На руках никто не носил, табаком в рожу никто не дышал, и на том спасибо. Целый день с дошкольной детворой на улице проводил. То есть, я, конечно, должен их братьями и сёстрами звать, но их было столько, что даже трудно запомнить. Играешь с одним, другой подходит, третий, прямо голова кругом идёт.

Родители мои приёмные рано утром встают и на работу уходят. К вечеру только возвращаются. Ещё бы, надо же ораву свою прокормить. Когда дома остаются, то у них столько работы находится, что и уходить никуда не надо: коровы, скотина всякая, куры, огород, садик небольшой. Иногда по вечерам возятся со своим хозяйством. Смотрю на них и на ус мотаю. Да чтобы у меня когда-нибудь такая большая семья была, ни за что! Бежать надо от такого, далеко и без оглядки. Пусть государство о детках моих позаботится.

Так и жил я на воздухе, на парном молоке, конечно, иногда и эти супы портяночные жрать приходилось, но я не в обиде.

Любил по дворику ихнему пройтись. Там курятник со вкусными курочками, эх, отведал я вас у мамочки моей молодой, деликатес просто! Зайдёшь к ним, тепло у них, уютно, сидят они чинно так, то ли спят, то ли на меня поглядывают. Постою, посмотрю на курочек моих, оближусь и дальше пойду.

По соседству с курятником — хлев с коровами, которые мне молоко дают. Хорошие они, коровы, смирные. Стоят, жуют себе что-то, задумчивые такие. Звуки издают — всё «му», да «му». Может, кого-то нехорошо так обзывают, быка, например, мол, мудак ты, бычина, хоть и с большими рогами. А мы ему ещё больше этих рог наставим, на лугу с соседскими быками. Мне-то что, пусть наставляют, лишь бы молоко хорошее давали, да побольше, а то эти помои хозяйские. Пусть они сами их лопают.

Дальше иду, вот и хлев, где хрюшка живёт. Семья у неё хорошая, поросятки все как на подбор, с пятачками. Весёлые такие: бегают, хрюкают, мама их, свинка, ложится, они к ней, присосутся и кормятся. Хорошо! Свинка своих деток-поросят и то кормит, а меня, горемычного, мама моя родная отдала чужим, небось, и не кормила даже. Поросята, знай себе, копошатся, едят. Потом от усердия засыпают рядом с мамой-свинкой. Греет она их теплом своим. Идиллия! Только воняет там жутко! Как они могут в таком вонизме жить, ума не приложу. Одно слово — свиньи!

К барашкам зайду. Глупые они, конечно, но ко мне хорошо относятся, не трогают. Хожу себе вокруг них, если холодно — сядешь рядом с барашком, тепло от шерсти его, хорошо, как в курятнике.

Кстати, о курятнике. Зашёл как-то на курочек моих посмотреть, а тут, на беду, петух меня увидал. Что он думал себе, певец горластый, не знаю. Напал на меня, как будто я его кур хочу за лапки и в суп. Нет, я хочу, конечно, но ведь не за этим пришёл. А он, знай, нападает, шпорой своей по земле шаркает, гребешком трясёт и злобно так клокочет что-то. Не захотел связываться с ним, убежал. Он на забор взлетел, запел своё идиотское «ку-ка-ре-ку». Пой, думаю, пой, соловей, допоёшься, скоро суп из тебя сварят.

Другой враг мой пострашнее был. Злой, днём на цепи сидел, а на ночь выпускали его двор охранять. Как увидит меня, гавкать начинает, да так, что все псы в округе присоединяются. Лай кругом стоит, шум, но, как кто-то мудро сказал, «собака лает, ветер носит». Так они и гавкали. Почему дворняга меня невзлюбила, выяснить не смог, наверное чувствовала… не свой я — пришлый, чужой.

Ночью на улицу ни ногой, понятно почему: эта сумасшедшая собака бегает по двору, хозяйские угодья охраняет. А днём хожу и думаю, как бы ей отомстить. И придумал. Пока дворняга отсыпалась после ночного дежурства, отмерил длину цепи её, чтобы не достала она меня. Тебе запах мой не нравится, гавкаешь на меня, гоняешь, ну ладно! Сделал, значит, дела свои неподалёку от неё, пусть теперь нюхает. На следующий день ещё добавил, чтобы не выветривалось. Нюхай, Кабысдох, нюхай!

Copyright © 2024 by Марк Лэйн


Продолжение:
http://proza.ru/2024/12/16/1459