Корниловский мятеж

Разоружение корниловцев.

МЕЖДУ ИЮЛЬСКИМ И АВГУСТОВСКИМ КРИЗИСАМИ   http://proza.ru/2025/02/23/251

                ПОСРЕДНИЧЕСКАЯ ИНИЦИАТИВА ЛЬВОВА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Вплоть до 22 августа правительство и ставка (т. е. Керенский и Корнилов), по-видимому, верили в то, что они действуют не только в одном направлении, но и одинаково рисуют себе и самый метод действия.  В дело вмешалась случайность, которая, как все исторические случайности, открыла клапан необходимости.

Олицетворением этой случайности стал Владимир Николаевич Львов, октябрист, бывший депутат Второй и Третьей дум. Во время войны он принадлежал к Прогрессивному блоку и благодаря своим широким связям получил в первом Временном правительстве должность обер-прокурора Святейшего синода (которой лишился в июле 1917 г.). Как и Корнилов, Львов и его друзья считали, что Временное правительство необходимо укрепить представителями деловых кругов и армии. Ему было поручено сообщить об этой точке зрения Керенскому. Инициатором данного шага был, как считает Пайпс, Аладьин, возглавлявший в Первой думе фракцию трудовиков. После роспуска Думы он уехал в Англию, где оставался до февраля 1917 года.

Как пишет Львов в своих воспоминаниях, с 17-го по 22 августа, то есть в течение недели после Всероссийского совещания, до него доходили упорные слухи о заговоре в Ставке, имевшем целью провозгласить Корнилова диктатором.
По его словам, он счел своим долгом сообщить об этом Керенскому. Встреча произошла утром 22 августа.

Как вспоминал позже сам Керенский, Львов сказал, что правительство теряет общественную поддержку и что в настоящий момент для ее усиления необходимо ввести в него лиц, имеющих хорошие отношения с военными. Львов впоследствии утверждал, что потребовал от Керенского и получил полномочия вести переговоры со своими единомышленниками при условии, что будет действовать с высочайшей осторожностью и соблюдать абсолютную секретность. Очевидно, обеспокоенный словами своего визави министр-председатель решил воспользоваться Львовым, чтобы проверить ставку, а заодно, по-видимому, и своего помощника Савинкова.
Львов сразу же вернулся в Москву, чтобы сообщить друзьям о беседе с министром-председателем. Он сказал им, что разговор удался и что Керенский готов обсуждать вопрос о реорганизации кабинета. Со слов Львова Аладьин составил следующий меморандум:
«1. Керенский согласен вести переговоры со Ставкой.
2. Переговоры должны вестись через него, Львова.
3. Керенский согласен на образование кабинета, пользующегося доверием страны и всех частей армии.
4. Ввиду этого должны быть поставлены определенные требования.
5. Должна быть выработана определенная программа.
6. Переговоры должны вестись негласно».

С этим меморандумом Львов отправился в Могилев. Он прибыл туда 24 августа, как раз в момент отъезда Савинкова.  Львов встретился с Корниловым поздно вечером и, вновь, — на следующее утро (25 августа). Из показаний Корнилова и воспоминаний Лукомского, присутствовавшего при разговоре, известно, что Львов представился доверенным лицом министра-председателя, прибывшим с «важной миссией». И тут, по мнению Пайпса, Корнилов проявил поразительную беспечность, не спросив у Львова документа, удостоверяющего его полномочия. Он также не связался с Петроградом, чтобы получить подтверждение этих полномочий у самого Керенского. Львов объявил, что его миссия заключается в том, чтобы выяснить мнение Корнилова о путях создания в России сильного правительства. По его собственному мнению, этого можно достичь тремя путями: 1) предоставив Керенскому диктаторские полномочия; 2) создав директорию, в состав которой войдет Корнилов; 3) сделав диктатором Корнилова, а Керенского и Савинкова его министрами.

Решив, что Керенский через Львова предлагает ему принять диктаторские полномочия, Корнилов ответил, что предпочитает третий вариант. И добавил: он отнюдь не рвется к власти и готов подчиниться любому главе государства, но, если его попросят принять на себя всю полноту ответственности, как это делает Львов (и, по-видимому, министр-председатель), он не откажется. Корнилов предложил министру-председателю и Савинкову укрыться в Могилеве, где они все вместе могли бы обсудить состав нового кабинета. На этом беседа закончилась, и Львов сразу же выехал в Петроград.

Лукомский, более искушенный в политике, нашел миссию Львова подозрительной. Спросил ли Корнилов его верительные грамоты? Нет, ответил Корнилов, потому что знал его как уважаемого человека. Отчего же Савинков не выяснил предварительно мнения Корнилова об изменениях в кабинете? На это Корнилов лишь пожал плечами.

26 августа в шесть часов пополудни Львов встретился с Керенским. Если в разговоре с Корниловым он представился как доверенное лицо министра-председателя, то теперь принял роль посланца Верховного главнокомандующего. Львов объявил: Корнилов требует диктаторских полномочий. Керенский, попросил Львова письменно изложить требования Корнилова. Вот что написал Львов:
«Генерал Корнилов предлагает:
1. Объявить г. Петроград на военном положении.
2. Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего.
3. Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров, впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим.

По словам Керенского, как только он это прочел, ему все стало ясно: начался военный переворот. Он мог бы задаться вопросом, пишет Пайпс, почему Корнилов воспользовался услугами такого посредника, как бывший обер-прокурор Святейшего синода, а не передал то же через Савинкова. Или мог поспешить к ближайшему телеграфному аппарату и выяснить у Корнилова, действительно ли главнокомандующий уполномочил Львова вести переговоры от своего имени. Но он не сделал ни того, ни другого. Трудно отделаться от подозрения, констатирует Пайпс, что услышал он как раз то, что хотел услышать.

Чтобы получить неопровержимые доказательства заговорщических намерений Корнилова, Керенский решил продолжить игру. Он назначил Львову встречу на 8 часов утра в кабинете военного министра, откуда они должны были связаться с генералом по телеграфу. Как утверждал позднее Керенский,  главнокомандующий не только подтвердил полномочия Львова говорить от его, Корнилова, лица, но «удостоверил и точность передачи слов последнего первым», а именно, — что он требует диктаторских прав. Керенский прикинулся, что полностью принял этот план и говорил о своем приезде вместе с Савинковым в ставку на следующий день как о решенном деле. "Я видел генерала Корнилова после этого разговора", – свидетельствует князь Трубецкой, дипломат, представлявший при ставке министерство иностранных дел. – Вздох облегчения вырвался из его груди, и на мой вопрос: "Значит, правительство идет вам навстречу во всем?" – он ответил: "Да".

Корнилов ошибался. Как раз с этого момента правительство в лице Керенского переставало идти ему навстречу. Не обращая внимания на призывы Савинкова не совершать опрометчивых действий, не связавшись еще раз с Корниловым и не прояснив очевидного, по мнению Савинкова, недоразумения, Керенский назначил на полночь заседание кабинета. Он сообщил министрам о том, что ему стало известно, и потребовал передать ему «всю полноту власти», то есть предоставить диктаторские полномочия, чтобы он имел возможность противостоять военному перевороту. Министры согласились, что с «генералом-заговорщиком» надо покончить и всю полноту власти в сложившейся чрезвычайной ситуации следует передать Керенскому. В соответствии с этим решением все они подали в отставку, и, как заметил Некрасов, с этого момента Временное правительство прекратило свое существование.

Керенский вышел с заседания номинальным диктатором. Министры, разойдясь в 4 часа утра 27 августа, более уже не собирались. Все решения Керенский принимал единолично или советуясь с Некрасовым и Терещенко. Ранним утром, с согласия министров или без оного, — скорее всего уже по собственной инициативе, — Керенский послал Корнилову телеграмму, в которой объявлял ему отставку и приказывал немедленно явиться в Петроград. До нового назначения обязанности Верховного главнокомандующего возлагались на Лукомского.
 
  Пока в Петрограде происходили эти события, Корнилов, ничего не знавший о том, какой смысл придал Керенский их телеграфному диалогу, продолжал приготовления, чтобы помочь правительству подавить предполагаемый большевистский мятеж.

                НАЧАЛО МЯТЕЖА

В утро долгожданного дня (27 августа), который (по убеждению врагов правительства) должен был принести стране спасение, верховный главнокомандующий в 7 часов утра получил от министра-председателя телеграфное приказание: сдать должность начальнику штаба и самому немедленно ехать в Петроград.

Поразмыслив, генералы пришли к заключению, что телеграмма, вероятно, была подлинной, но что Керенский послал ее под давлением, может быть, будучи пленником большевиков. Остановившись на этом предположении, Корнилов отказался сдать должность Лукомскому, а Лукомский — ее принять «впредь до полного выяснения обстановки». Считая, что большевики уже захватили Петроград, Корнилов в нарушение распоряжения Керенского, приказал Крымову ускорить продвижение его частей.

В тот момент отношения при желании еще можно было поправить.  Но Керенский, очевидно, не был заинтересован в примирении с генералом. Когда Милюков, узнав о развитии событий, предложил свою помощь в качестве посредника, Керенский ответил, что примирение с Корниловым невозможно. Отверг он и аналогичные предложения послов союзных держав. Люди, видевшие в этот период министра-председателя, утверждали, что он пребывал в состоянии полной истерики. Несколько часов спустя вышли специальные выпуски газет с извещением, подписанном Керенским, о мятеже Корнилова. Оно начиналось словами: «26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти, с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной…»

 Прочитав это заявление, Корнилов счел Керенского уже не пленником большевиков, а автором мерзкой провокации, направленной против него и армии. В ответ он выпустил собственное воззвание: «Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну внутри. <…>  Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что лично мне ничего не надо кроме сохранения великой России, и клянусь довести народ путем победы над врагом до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни».

На полученной в ставке телеграмме Керенского "Все эшелоны, следующие на Петроград и в его район, задерживать и направлять в пункты прежних последних стоянок" Корнилов надписал: "Приказания этого не исполнять, двигать войска к Петрограду". В свою очередь приказ Керенского по войскам Петрограда гласил: "Генерал Корнилов, заявлявший о своем патриотизме и верности народу... взял полки с фронта и.… отправил против Петрограда".

В свете развернувшихся событий под подозрение попал Савенков, игравший до этого роль эмиссара между Керенским и Корниловым. "В первую же ночь восстания Ставки, – пишет Керенский, – в советских, солдатских и рабочих кругах Петербурга стала упорно распространяться молва о прикосновенности Савинкова к движению генерала Корнилова". Но сам глава правительства полагал иначе. "Поздно ночью на 26 августа, – продолжает Керенский, – ко мне в кабинет вошел очень взволнованный управляющий военным министерством. "Господин министр, – обратился ко мне, вытягиваясь во фронт, Савинков, – прошу вас немедленно арестовать меня как соучастника генерала Корнилова. Если же вы доверяете мне, то прошу предоставить мне возможность делом доказать народу, что я ничего общего с восставшими не имею..." В ответ на это заявление Керенский назначил Савинкова временным генерал-губернатором Петрограда, предоставив ему весьма широкие полномочия.

К утру 28-го разрыв между правительством и ставкой стал совершившимся фактом пред лицом всей страны. Начальник штаба Лукомский, которому Керенский накануне приказал взять на себя временно командование, ответил: "Не считаю возможным принимать должность от генерала Корнилова, ибо за этим последует взрыв в армии, который погубит Россию". Вдохновляемый кадетами Главный комитет союза офицеров (во главе которого стоял Лукомский) разослал во все штабы армии и флота телеграмму: "Временное правительство, уже неоднократно доказавшее нам свою государственную немощь, ныне обесчестило свое имя провокацией и не может дольше оставаться во главе России..." За вычетом кавказского главнокомандующего, не без запоздания, заявившего о своей верности Временному правительству, остальные главнокомандующие в разных тонах поддержали требования Корнилова. Однако открыто приняли его сторону только двое: командующий Северным фронтом генерал Клембовский  и командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин.

Об оптимистических расчетах руководителей и вдохновителей заговора дает неплохое представление шифрованная телеграмма князя Трубецкого министру иностранных дел. "Трезво оценивая положение, – пишет он, – приходится признать, что весь командный состав, подавляющее большинство офицерского состава и лучшие строевые части армии пойдут за Корниловым. На его стороне станут в тылу все казачество, большинство военных училищ, а также лучшие строевые части. К физической силе следует присоединить... моральное сочувствие всех несоциалистических слоев населения, а в низах... равнодушие, которое подчинится всякому удару хлыста. Нет сомнения, что громадное количество мартовских социалистов не замедлит перейти на сторону" Корнилова в случае его победы.

Все эти голоса с разных сторон доходили до Зимнего дворца и потрясающе действовали на его обитателей. Успех Корнилова казался неотвратимым. С неизбежными смягчениями это признает сам Керенский. В этот критический момент самую деятельную поддержку он получил со стороны советов.

                ОТВЕТНЫЕ ДЕЙСТВИЯ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

На объединенном заседании обоих исполнительных комитетов, рабоче-солдатского и крестьянского, вечером 27-го был создан новый советский орган – Комитет по борьбе с контрреволюцией. Он состоял из специально делегированных представительств от трех советских партий, от обоих исполнительных комитетов, центра профессиональных союзов и Петроградского Совета. Сразу забытыми оказались речи о том, что все принципиальные вопросы должны быть отложены до Учредительного собрания. Меньшевики заявили, что будут добиваться от правительства немедленного провозглашения демократической республики, роспуска Государственной думы и проведения в жизнь аграрных реформ – такова причина того, что имя республики впервые появилось в заявлении правительства по поводу измены верховного главнокомандующего. По вопросу о власти исполнительные комитеты признали необходимым оставить пока правительство в прежнем его виде, заменив ушедших кадетов демократическими элементами. После ночных переговоров выяснилось, однако, что Керенский решительно отбивается от демократического контроля над правительством. Чувствуя, как почва сползает под ним справа и слева, он изо всех сил держался за форму "директории".

В 7 1/2 часа утра Церетели возвратился с сообщением, что Керенский на уступки не идет, требует "безоговорочной поддержки", но соглашается направить "все силы государства" на борьбу с контрреволюцией.

С утра были разосланы телеграфные инструкции железнодорожным и почтово-телеграфным служащим и солдатам. "Все передвижения войск, – как докладывал Дан в тот же день, – совершаются по распоряжению Временного правительства и контрассигнуются Комитетом народной обороны".  Одновременно шло уничтожение корниловских гнезд в самом Петрограде: были произведены обыски и аресты в военных училищах и офицерских организациях.

Районные советы теснее сплотились между собою и постановили: объявить межрайонное совещание беспрерывным; включить своих представителей в состав штаба, сформированного Исполнительным комитетом; создать рабочую милицию; установить над правительственными комиссарами контроль районных советов; организовать летучие отряды для задержания контрреволюционных агитаторов.

                КОЛЕБАНИЯ МЯТЕЖНИКОВ

28 августа, когда Зимний дворец трепала лихорадка страха, командир "дикой" дивизии князь Багратион докладывал по телеграфу Корнилову, что "туземцы исполнят долг перед родиной и по приказу своего верховного героя... прольют последнюю кровь". Но уже через несколько часов движение дивизии приостановилось, а 31 августа особая депутация, во главе с тем же Багратионом, заверяла Керенского, что дивизия вполне подчиняется Временному правительству. Все это произошло, пишет Троцкий, не только без боя, но без единого выстрела. Дело не дошло не только до последней, но и до первой капли крови. Заговор разложился, рассыпался, испарился.

Как уже говорилось, в столице существовала организация корниловцев, насчитывавшая до двух тысяч членов. Они были разбиты группами по специальным заданиям: захват броневых автомобилей, аресты и убийства наиболее видных членов Совета, арест Временного правительства, овладение важнейшими учреждениями. Однако, замечает Троцкий, петроградские заговорщики решительно ничем себя не проявили, не подали голоса, не пошевелили пальцем, как если бы их вовсе не было на свете. Винберг объясняет эту загадку довольно просто. Оказывается, что заведовавший контрразведкой полковник Гейман самое решительное время провел в загородном ресторане, а полковник Сидорин, объединявший по непосредственному поручению Корнилова деятельность всех патриотических обществ столицы, и полковник Дюсиметьер, руководивший военным отделом, "исчезли бесследно, и нигде их нельзя было найти". Предназначенные на организацию денежные суммы были, по словам Винберга, крупными участниками присвоены и прокучены. Полковник Сидорин, по утверждению Деникина, "скрылся в Финляндию, захватив с собою последние остатки денег организации, что-то около полутораста тысяч рублей".

Но причина поражения заключалась, конечно, не только в этом. Корнилов нес народу войну, защиту генеральских привилегий и помещичьей собственности. Больше ничего он им не мог дать, и ничего другого они от него не ждали. В этой заранее очевидной для самих заговорщиков невозможности опереться на крестьянскую пехоту, не говоря уже о рабочих, крылась главная причина неудачи мятежников.

             ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ МЯТЕЖНИКАМ. БОЛЬШЕВИКИ ВОССТАНАВЛИВАЮТ СВОЕ ВЛИЯНИЕ

Большевики энергично включились в борьбу. Они не только вошли в Комитет обороны, хотя осуждены были в нем на положение маленького меньшинства, но и заявили, что в борьбе с Корниловым готовы заключить "военно-технический союз" даже и с директорией. Уже на объединенном заседании исполнительных комитетов 27 августа Сокольников сообщил, что большевистской партией приняты все доступные ей меры для осведомления народа об опасности и для подготовки к обороне; свою боевую работу большевики изъявили готовность согласовать с органами Исполнительного комитета. В ночном заседании Военной организации большевиков, с участием делегатов многочисленных воинских частей, решено было требовать ареста всех заговорщиков, вооружить рабочих, привлечь для них инструкторов из солдат, обеспечить оборону столицы снизу и в то же время готовиться к созданию революционной власти из рабочих и солдат. Военная организация проводила митинги во всем гарнизоне. Солдаты призывались стоять под ружьем, чтобы выступить по первой тревоге. "Несмотря на то, что они были в меньшинстве, – пишет Суханов, – совершенно ясно: в Военно-революционном комитете гегемония принадлежала большевикам". Он объясняет и причины этого: "Если Комитет хотел действовать серьезно, он должен был действовать революционно", а для революционных действий "только большевики имели реальные средства". Напряженность борьбы, продолжает Троцкий, всюду и везде выдвигала наиболее активные и смелые элементы. Этот автоматический отбор неизбежно поднимал большевиков, укреплял их влияние, сосредоточивал в их руках инициативу, передавал им фактическое руководство даже и в тех организациях, где они находились в меньшинстве.

Под непосредственным давлением большевиков и руководимых ими организаций Комитет обороны признал желательным вооружение отдельных групп рабочих для охраны рабочих кварталов, фабрик, заводов. Этой санкции массам только и нужно было. В районах, по словам рабочей печати, сразу образовались "целые хвосты чающих стать в ряды Красной гвардии". Открылось обучение ружейным приемам и стрельбе. В качестве инструкторов привлекались опытные солдаты. Уже 29-го дружины возникли почти во всех районах. Красная гвардия заявила о своей готовности немедленно выставить отряд в 40 000 винтовок. Безоружные рабочие формировали дружины для рытья окопов, сооружения блиндажей, установки проволочных заграждений. Новый генерал-губернатор Пальчинский, сменивший Савинкова (Керенскому не удалось удержать своего сообщника дольше трех дней) не мог не признать в особом объявлении, что, когда возникла нужда в саперных работах по обороне столицы, "тысячи рабочих... своим личным безвозмездным трудом выполнили в течение нескольких часов громадную работу, которая без их помощи потребовала бы нескольких дней".

Недавно созданному Викжелю (Всероссийскому исполнительному комитету железнодорожников) пришлось сразу принять боевое крещение. Железнодорожники разбирали и загромождали пути, чтобы задержать корниловские войска. Они же приняли меры к тому, чтобы изолировать очаг заговора, Могилев, прекратив движение как в ставку, так и из ставки. Почтово-телеграфные служащие стали перехватывать и направлять в Комитет телеграммы и приказы из ставки или копии их.

Исполнительный комитет послал телефонограммы в Кронштадт и Выборг о присылке в Петроград значительных частей войск. С утра 29-го войска стали прибывать. Это были главным образом большевистские части: чтобы призыв Исполнительного комитета возымел силу, понадобилось подтверждение Центрального Комитета большевиков. Несколько раньше, с середины дня 28-го, по приказанию Керенского охрану Зимнего дворца взяли на себя матросы с крейсера "Аврора", часть команды которого все еще продолжала сидеть в "Крестах" за участие в июльской демонстрации.

Но если матросы согласились отложить на известный срок генеральный расчет с февральским режимом, то они не хотели ни одного лишнего дня терпеть над своей головой офицеров-корниловцев. Начальство, которое было навязано им правительством после июльских дней, почти везде и всюду оказалось на стороне заговорщиков. Кронштадтский Совет немедленно устранил правительственного коменданта и поставил собственного. Однако дело далеко не везде ограничивалось одним смещением: в нескольких местах дошло до кровавой расправы. 29 августа утром была передана от Центрофлота коменданту Выборга, генералу Орановскому, для сообщения гарнизону, телеграмма о мятеже ставки. Комендант телеграмму задержал на целый день и на запросы о происходящих событиях ответил, что никакого извещения им не получено. При произведенном матросами обыске телеграмма была найдена. Пойманный с поличным генерал заявил себя сторонником Корнилова. Матросы расстреляли коменданта и вместе с ним двух других офицеров, объявивших себя его единомышленниками. У офицеров Балтийского флота матросы отбирали подписку в верности революции, и когда четыре офицера линейного корабля "Петропавловск" отказались дать подписку, заявив себя корниловцами, их, по постановлению команды, тут же расстреляли.

Железнодорожники станции Луга, куда прибыл Крымов, упорно отказывались двигать воинские поезда, ссылаясь на отсутствие паровозов. Казачьи эшелоны оказались сейчас же окружены вооруженными солдатами из состава двадцатитысячного лужского гарнизона. Военного столкновения не было, но было нечто более опасное: соприкосновение, общение, взаимопроникновение. Лужский Совет успел отпечатать правительственное объявление об увольнении Корнилова, и этот документ широко распространялся теперь по эшелонам.

                НЕУДАЧА КРЫМОВА

По получении приказа Корнилова двигаться вперед Крымов под штыками потребовал, чтобы паровозы были готовы через полчаса. Угроза как будто подействовала: паровозы, хотя и с новыми проволочками, были поданы; но двигаться все-таки нельзя было, ибо путь впереди был испорчен и загроможден на добрые сутки. Спасаясь от разлагающей пропаганды, Крымов отвел 28-го вечером свои войска на несколько верст от Луги. Но агитаторы сейчас же проникли и в деревни. Навстречу "дикой" дивизии послана была мусульманская делегация, в состав которой были включены немедленно обнаружившиеся туземные авторитеты, начиная с внука знаменитого Шамиля. Арестовать делегацию горцы своим офицерам не позволили: это противоречит вековым обычаям гостеприимства. Переговоры открылись и сразу стали началом конца. Корниловские командиры, в объяснение всего похода, ссылались на начавшиеся в Петербурге бунты немецких агентов. Делегаты же, прибывавшие непосредственно из столицы, не только опровергали факт бунта, но и с документами в руках доказывали, что Крымов – мятежник и ведет войска против правительства. Что могли на это возразить офицеры Крымова?

На следующее утро (29 августа) к Крымову прибыл от Корнилова полковник с приказанием: сосредоточить корпус, быстро двинуться на Петроград и "неожиданно" занять его.  Крымов ответил, что части корпуса разбросаны по разным железным дорогам и где-то по частям высаживаются; что в его распоряжении пока только 8 казачьих сотен; что железные дороги повреждены, загромождены, забаррикадированы, и двигаться дальше можно лишь походным порядком; наконец, что не может быть и речи о неожиданном занятии Петрограда теперь, когда рабочие и солдаты поставлены под ружье в столице и окрестностях. В тот же день Крымову телеграфировал Керенский: "В Петрограде полное спокойствие. Никаких выступлений не ожидается. Надобности в вашем корпусе никакой. В[ременное] П[равительство] приказывает вам под вашей личной ответственностью остановить движение к Петрограду, отданное вам смещенным верховным главнокомандующим, и направить корпус не в Петроград, а по его оперативному назначению в Нарву".  Крымов был смущен, но подчинился. Уссурийская казачья дивизия остановилась у Красного Села под Петроградом и 30 августа принесла присягу Временному правительству. «Туземная» дивизия также остановилась, очевидно, по приказу Крымова.

Железнодорожники тем временем делали свое дело. Таинственным образом, пишет Троцкий, эшелоны двигались не по путям назначения. Полки попадали не в свои дивизии, артиллерия загонялась в тупики, штабы теряли связь со своими частями. На всех крупных станциях были свои советы, железнодорожные и военные комитеты. Телеграфисты держали их в курсе всех событий, всех передвижений, всех изменений. Те же телеграфисты задерживали приказы Корнилова. Сведения, неблагоприятные для корниловцев, немедленно размножались, передавались, расклеивались, переходили из уст в уста.  "Не только начальники дивизий, – вспоминал позже генерал Краснов, – но даже командиры полков не знали точно, где находятся их эскадроны и сотни... Отсутствие пищи и фуража, естественно, озлобляло людей еще больше.

Но в Зимнем дворце все еще побаивались противника. Керенский сделал попытку вступить в переговоры с командным составом мятежников. Он отправил к Крымову делегатов и "во имя спасения России" просил его приехать в Петроград, гарантируя ему честным словом безопасность. Теснимый со всех сторон и совершенно потерявший голову генерал поспешил, разумеется, принять приглашение. В конце дня 31 августа он встретился с министром-председателем, которому объяснил, что продвигал свои части к Петрограду, чтобы помочь ему и правительству. Не входя в объяснения и даже не подав ему руки, Керенский объявил Крымову об отставке и велел ему явиться в Чрезвычайную следственную комиссию. Вместо этого Крымов пошел на квартиру к другу и выстрелил себе в сердце.

                ПОРАЖЕНИЕ МЯТЕЖНИКОВ

Верховным главнокомандующим Керенский назначил самого себя. Начальником штаба ставки он избрал Алексеева - бывшего начальник штаба при Николае II. В ставке уже ничего не осталось от того оптимизма, который царил в ней два дня тому назад. Заговорщики искали путей отступления. Отправленная Керенскому телеграмма гласила, что Корнилов, "учитывая стратегическую обстановку", склонен мирно сдать командование, если будет объявлено, что "создается сильное правительство".  Керенский сейчас же сделал шаг навстречу противнику, объявив по радио, что оперативные приказания генерала Корнилова обязательны для всех.

1 сентября в Могилев прибыл Алексеев, уполномоченный принять дела у Корнилова.  Полковник Барановский, доверенное лицо Керенского, пожаловался по прямому проводу: "Советы бушуют, разрядить атмосферу можно только проявлением власти и арестом Корнилова и других". Это совершенно не отвечало намерениям Алексеева. "С глубоким сожалением вижу, – возражал генерал, – что мы окончательно попали в настоящее время в цепкие лапы советов". Алексееву пришлось все же подчиниться необходимости и выполнить ритуал ареста главных заговорщиков. Корнилов без сопротивления сел под домашний арест в могилевской гостинице через четверо суток после того, как заявлял народу: "Предпочитаю смерть устранению меня от должности Верховного". Прибывшая в Могилев Чрезвычайная следственная комиссия арестовала, со своей стороны, товарища министра путей сообщения, нескольких офицеров генерального штаба, несостоявшегося дипломата Аладьина, а также весь наличный состав главного комитета союза офицеров. Всех арестованных перевезли в крепость в Быхове. "После первых же допросов, произведенных членами следственной комиссии, – рассказывает Лукомский, – выяснилось, что все они относятся к нам в высшей степени благожелательно".  Это, впрочем, не было секретом и для солдат. Фронтовые организации слали протесты. "Генералы и их сообщники содержатся не как преступники перед государством и народом... Мятежники имеют полную свободу сношений с внешним миром". Возмущенные солдаты не раз порывались судить генералов собственным судом, и арестованных спасала от расправы лишь расположенная в Быхове контрреволюционная польская дивизия.

Главным итогом Корниловского мятежа стало ослабление позиций Керенского и усиление влияния большевиков. Если правда, пишет Пайпс, что Керенский спровоцировал разрыв с Корниловым, чтобы упрочить свои политические позиции, то он не только не достиг цели, но добился прямо противоположного. Столкновение это окончательно расстроило его отношения с консерваторами и либералами, дискредитировало среди военных, но не упрочило связей с социалистами. Даже провозглашение 1 сентября России «республикой» не прибавило министру-председателю популярности, а ликвидация 8 сентября отдела политической контрразведки оказалось прямой ошибкой, так как лишило правительство главного источника информации о планах большевиков.

СЕНТЯБРЬСКИЙ КРИЗИС  http://proza.ru/2025/03/18/207

Великая Российская революция 1917-1922 гг.  http://proza.ru/2011/09/03/226