Ленинград

       Ниже приведена глава из романа "Тантатива №2"


       «Поедешь учиться в Ленинград - объявил на семейном совете дед, едва мне полегчало. – Есть у меня там боевой друг, я ему звонил, он обещал помочь» 
       История пометила эту дату четырнадцатым июля 1977 года.
       «Я буду тебе писать» – пообещала сестра Зоя. 
       Были сборы недолги, как поется в одной дедовой песне, только приехал я туда не на коне, а на транссибирском скором. На вокзале меня самым радушным образом встретил Иван Афанасьевич Хлопотов, тот самый фронтовой дедов друг, с которым они прошли всю войну. Хлопая меня по плечу, сказал:
       «О, какой у Федотыча гренадер вымахал! А у меня внучка. Маленькая еще…»
       «Уж мы с твоим дедом повоевали. Лихой он мужик. Был мне на войне как старший брат. Однажды прикрыл собой и получил пулю в плечо. Так что, сам понимаешь, такое не забывается. Не виделись мы с ним уже не знаю, сколько…» - рассказывал он, пока мы ехали в машине к нему домой. Вдобавок ко всему сказал:
       «Пока с общежитием не определишься, поживешь у меня. Места хватит»
       Был он в звании полковника, имел, по словам деда, приличную должность и, как оказалось, такую же квартиру в центре города, в которой жил с женой. Для меня даже комната отдельная нашлась. Со временем познакомил меня с сыном и дочерью. Были они вдвое старше меня, культурные, незаносчивые и с особым питерским говором. Сын, добродушно улыбаясь, так мне и сказал:
       «Ты от своего «чё» отвыкай»
       В дальнейшем я вел себя тихо и ненавязчиво. Подолгу пропадал на свежем воздухе, если можно так сказать про питерский воздух. Познавая город, плутал по его улицам, пытаясь запоминать названия. Полная противоположность лабиринту, он был ясен и предсказуем, особенно Васильевский остров, по которому куда ни пойди, рано или поздно упрешься в Неву. Город - огромный, живой, энергичный, чаднодышащий - подавлял своим упорядоченным, размашистым, державным величием. Улицы в нем были похожи на ущелья, где дома, как люди гордились непохожестью своих фасадов и не очень-то заботились о тылах. Притом что город строился иностранцами, архитектура не выглядела чужеродной - так вкрапления отдельных иноземных словечек в русский текст не могут исказить его доморощенный смысл. Что касается жителей города, то было полное впечатление, что они движутся по нему к одной цели, но разными путями. И особый воздух – местами загазованный, а местами с запахом воли и привкусом соли. На Дворцовом мосту он особенно хорош. Не просто воздух, а дыхание близкого моря, отдаленно напоминавшее Черное море, куда меня возили в пять лет. Хоста, разгар лета, палящее солнце и алыча, которую отец, вытянув руку, срывает на ходу. Пальмы, кипарисы, эвкалипты, красочный калейдоскоп цветов смешиваются с запахом моря в душноватую, влажную, осевшую на мою память парфюмерию морского южного лета. Но самым удивительным в Питере было терзавшее меня тотальное дежа вю: я здесь уже когда-то не просто был, а жил! До навязчивости, до суеверного испуга! Так или иначе, но, в конце концов, я пришел к мысли, что неважно в каком институте учиться – главное жить в этом роскошном, гостеприимном городе. Я подал документы в Электротехнический институт и довольно легко поступил. Мог на две недели вернуться домой, но не вернулся. За это время для меня нашлось место в общежитии, что на Кировском проспекте Петроградской стороны, и я со своим единственным чемоданом перебрался туда. Там меня и нашло письмо сестры Зои, в котором она среди прочего сообщала о Сонькиной беременности и ее скорой свадьбе с отцом ее будущего ребенка Витькой Царевым. Тогда-то я и выпил свою первую рюмку водки. Выпив, лег на кровать лицом к стенке и презрительно усмехнулся:
       «Вот и вся любовь…»
       И еще подумал, что теперь я свободен. Решил: отныне буду мстить ей, с кем бы и в какие бы отношения ни вступал. Будь у меня больше такого рода опыта, я бы знал, что месть - это жестокая игра, где в козырях - ненависть, а в проигрыше - любовь. Мстя за прошлое, калечат будущее, желая справедливости, ожесточают сердца, вместо лекарства принимают яд. Мне все же хватило ума понять, что теперь ей, замужней, от моей мести ни холодно, ни жарко. Самым правильным будет, если я ее забуду. На том и остановился. Зое же на следующий день написал, чтобы впредь избавила меня от новостей об этой парочке. И потекли далее песочные часы моей жизни.
       Первого сентября я соединился с однокурсниками, и их личности, кроме двух парней и одной девушки, чьи лица выглядели неубедительно, заняли в моей памяти уже приготовленные для них места. В отличие от них, настороженно озиравшихся, я смотрел на них, незнакомых, и в то же время когда-то уже сопричастных к моей жизни со сдержанной радостью: с ними я возвращался в привычный мир предначертанного. Откуда им было знать, что рядом с ними поселился оракул! Я почувствовал долгожданное облегчение: я на своем месте, в своей тарелке, в привычной для меня колее! Ко-ле-я – какое звучное слово! Прямо какая-то италоязычная роскошь! Не то, что слово, придуманное позже Славой Митрохиным: взбзднулось. «Из-за тучи, из-за ваты вышел месяц бзделоватый» - это тоже его. Все мы были родом из школы и улицы. Каждый принес с собой то, что накопил и щедро этим делился. Студенческое братство – оно ведь на всю жизнь, особенно с теми, с кем почти шесть лет делишь комнату в общежитии. С той лишь разницей, что с однокурсниками у меня доверительные отношения установились только после первого курса, а стирать белье и носки, жарить заправленную тушенкой картошку, перекидываться новостями, обсуждать политику, делить один грипп на троих, лечиться от всех болезней старкой, дышать одним воздухом, тянуть до следующей «степухи» и обмывать сданные экзамены я начал практически с нуля.
       Вот байка того времени, которую непосвященный посчитает анекдотом, а посвященный понимающе улыбнется:
       Студенты в общаге за столом. Один из них поднимает стакан:
       «За Васю. Чтоб он сдал»
       Выпили. Налили. Следующий поднимает стакан:
       «За Васю. Чтоб он сдал»
       Выпили. Налили. Третий поднял стакан:
       «За Васю…»
       Входит Вася. Все хором:
       «Сдал?!»
       «Сдал…»
       «Сколько?!»
       «Четыре…»
       « А почему не пять?!»
       «У пятой горлышко было отбито…»
       С тех пор во мне живет стойкое убеждение: прежде чем обзавестись своим домом, человек должен пожить в общаге.