Мила

       Ниже приведены главы из романа "Тантатива №2"               
               
                Глава 3

       Возвращаясь в конце августа в Ленинград, я намеренно не сообщил родителям о времени прибытия в их город, чтобы избежать неприятного разговора, во время которого меня будут дружно склонять к признанию ребенка. В Ленинграде меня ждало Зоино письмо, в котором она сообщала, что Сонька подала на развод и живет теперь у родителей, чему все наши несказанно рады. Сама Сонька ожила, набирается сил и на следующий год собирается поступать в медицинский у нас в городе. Кстати, сына она назвала Михаилом. Я Зое не ответил и залег на дно, то есть, перестал выходить на связь.
       Студенческая жизнь тем временем разгоралась, словно летняя заря. В начале сентября нас отправили на месяц собирать за трактором картошку. Там-то и сложились у нас начала особой дружбы, которая с годами только крепла. Мы притирались морально, ментально и принципиально. Советское общество в то время потихоньку разлагалось, набирающий силу скепсис ощутимо потряхивал общественные устои, едкие уколы Высоцкого цитировались с пониманием и ухмылкой. А в это время мы в ватниках и сапогах рядом с неказистыми колхозниками обеспечивали картошкой диссидентские кухни заносчивой интеллигенции. Нам даже пришлось кулаками образумить двух затесавшихся в наши ряды поклонников Солженицына, отказавших селянам в праве на человеческое звание. Неудобства коллективного мужского сожительства (парни обитали в деревенской бане, где по ночам шуршали мыши, и спали, бросив на солому что-нибудь шерстяное), как и наши споры без сна и покоя завершились коллективной гульбой, на которой я впервые напился по-настоящему. Кажется, даже с кем-то целовался, только вот убей, не припомню с кем. Девочки же наутро выглядели все до одной невинными.
       Тем временем физическая близость с противоположным полом виделась мне теперь регулярной потребностью. Причем в отличие от наших с Сонькой брачных игр я мечтал о чем-то преходящем, случайном, внечувственном, где постель была бы лишь ареной взаимного удовлетворения. Необязательность – вот суть искомых отношений. Быть кому-то обязанным и скованным привязанностью я не желал. Разве для многомиллионного города это проблема, удивитесь вы, и я замечу, что тогдашние нравы даже в студенческой среде были не в пример нынешним сдержанные - я бы даже сказал, возвышенные. Причиной ли тому обстоятельность эпохи или официальное ханжество, но мужское смущение и женское целомудрие были для нас не пустые слова. По этой причине отношения симпатизирующих сторон часто выглядели, как вялотекущий флирт, где внешняя сдержанность скрывала вихрь одолевавших их чувств. Недоверчивым напомню, что речь идет о Питере образца одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года, где найти почитательницу иностранной литературы с постельным уклоном было возможно, лишь внедрившись в тайные богемные сферы. Фабричные же Кармен хоть и дружили с мини-юбками, но в своем черно-красном наряде с мантильей и букетом жасмина в волосах предпочитали показываться только в тесных компаниях.
       Я смотрел на однокурсниц и ни одну из них не видел рядом с собой. Я бродил по институту, приглядывался к чужим девушкам – моя память была невозмутима. Это означало, что ей пока неведомо, когда и с кем я вступлю в предосудительную связь. С другой стороны, это могло означать, что не стоит ждать милостей судьбы, а следует добиваться их самому.

                Глава 4

       В моем институте прекрасный актовый зал, на сцене которого происходили легендарные события. Достаточно вспомнить прогремевший двадцать пять лет назад на всю страну спектакль «Весна в ЛЭТИ». С тех пор в традиции института вошел так называемый весенний карнавал. Самый настоящий карнавал, где все пели, дурачились, танцевали. Стены были увешаны ватманами с остроумными фотографиями и исполненными неформального юмора рисунками. Помню четырехметровую ленту из склеенных ватманов, на которой была нарисована сложнейшая радиосхема с антенной на входе и подвесной ручкой унитаза на выходе. Это было неожиданно и смешно. Были и гости, в том числе наши соседи из Первого медицинского института. Там-то я и увидел Милу. Увидел и сразу насторожился: не иначе сейчас в голове полыхнет цветастая картина и возвестит мое ближайшее будущее! Но, видно, она не была той искрой, из которой разгорается вещее пламя.
       А между тем, Мила была милА. Присутствовало в ее красиво очерченном лице нечто истинно петербургское – салонное, бледное, тонкое, завораживающее. Так и хотелось назвать ее черты аристократическими, если бы знать, что это такое. В самом деле, я бы счел оскорбительным поставить ее в один ряд с портретами аристократок былых времен, прикрывавших свою напыщенную никчемность вычурной прической и родовой спесью. Ее аристократизм был другого рода: он исходил изнутри. Его излучали ее глаза, стройная, легкая фигура, гордый поворот головы, осанка, и это излучение образовывало что-то вроде защитного поля, не позволяя людям робкого десятка приблизиться к ней. Но я боксер, потому и проник внутрь. Но не сразу. Сначала наблюдал за ней со стороны. Выделяясь среди своих простоватых подруг, она определенно пользовалась успехом. Ее приглашали, и она шла, словно из вежливости. Танцевала, отвернув спокойное лицо. Когда ее спрашивали, поворачивала голову, улыбалась, что-то коротко роняла и снова в сторону. Вот тогда-то я нырнул под канаты и пригласил ее. Мы присоединились к танцующим, и я тут же приступил:
       «Стоял в стороне и любовался вами»
       «Вот как?» - повернув ко мне лицо, тонко усмехнулась она.
       «Да. И должен сказать, что вы здесь лучше всех. В вас есть врожденный аристократизм. Только знаете, люди не любят, когда на них смотрят свысока»
       «Свысока? – покраснела она. – Вот это да! Вы что, психолог?»
       «Нет, я будущий инженер-электрик. Между прочим, раньше я вас в нашем институте не видел. Вы из Первого меда?»
       «Угадали»
       «И какой курс?»
       «Первый»
       «А я на втором. Кстати, я - Михаил»
       «А я – Мила» - чуть задержавшись, представилась она.
       «Сразу скажу, что я сибиряк и живу в общежитии»
       «И что?» - бросила она на меня быстрый взгляд.
       «Ничего. Просто некоторых это смущает»
       «Мне все равно» - отвела она взгляд.
       Вот так мы и познакомились. Когда она с подругами собралась уходить, я попросил номер ее телефона, и она, помедлив, его назвала. Я возвращался в общежитие, пытаясь примирить две правды: во-первых, Мила не из тех, кто без веских оснований даст затащить себя в постель и, во-вторых: до чего же я одинок! Мне жизненно необходимо женское внимание, пусть даже целомудренное и платоническое!
       Через два дня я позвонил и пригласил ее погулять. Она согласилась, и после лекций я встретил ее на нейтральной полосе, как мы в дальнейшем прозвали мост через неширокую, разделяющую два наших института речку Карповку. Увлекая разговорами, я повел ее через садик с памятником Попову и далее на улицу Щорса, имея целью кафе «Снежинка» на углу Ленина, которое мы с друзьями облюбовали за его разночинную атмосферу. За то время, пока мы туда добирались, я обстоятельно сообщил ей о моих спортивных, музыкальных и литературных предпочтениях, подтвердив тем самым мое соответствие молодежным требованиям нашего времени. Ей надо было чем-то ответить, и она сказала:
       «Мне даже стыдно за себя. Спортом не увлекаюсь, в музыкальной школе не училась… Литература? Ну, так, почитываю «Иностранную литературу»…»
       Ее неброская неуверенность, которую я приметил еще в прошлый раз и которую она заслоняла своим аристократизмом (нет, нет, не напускным, истинным!), стала еще очевиднее. Словно она смирилась, словно готовила себя к очередному разочарованию. И это при её-то данных! Как хотите, но в ней определенно таилась загадка.
       «Если желаете, сходим как-нибудь в филармонию на органный вечер» - предложил я.
       «Посмотрим» - коротко обронила она.
       Мы подошли к «Снежинке», и я сказал:
       «Это наше с друзьями любимое кафе. Не хотите зайти?»
       «Как-нибудь в другой раз, - зябко, как раньше писали, повела она плечами. - Мне уже пора»
       «Хотите, я вас провожу?»
       «Нет, спасибо. Мне тут недалеко»
       И повернувшись без лишних слов, пошла прочь.
       «Можно, я вам позвоню?» - спросил я вслед. Ее спина на ходу пожала плечами, что могло означать и да, и нет.
       Через два дня вечером я позвонил, но на мое предложение встретиться завтра, она ответила, что будет весь день в институте и что дома у нее кое-какие дела. Я позвонил еще через два дня, и услышал в ответ почти то же самое. Еще через два дня я купил два билета в филармонию и, позвонив ей, без предисловий сказал:
       «У меня на завтра два билета в филармонию. Буду ждать вас у входа. Начало в семь. Если не придете, выброшу билеты в Карповку, и пусть они плывут в Ледовитый океан. Это здесь, недалеко»
       После чего повесил трубку.
       Она пришла, и я вместо приветствия сказал:
       «Простите, Мила, за то, что раньше не спросил у вас самое главное: может, у вас есть парень и вам неудобно об этом сказать?»
       «У меня нет парня» - покраснела она.
       «Тогда я буду вашим парнем. Даже не парнем, а пажом. Нельзя, чтобы у такой красивой девушки не было пажа. Согласны?»
       Она покраснела еще сильнее и кивнула головой.
       «Тогда здравствуйте, и добро пожаловать на концерт!» - широким жестом указал я на вход.
       В тот вечер был Равель – «Болеро», концерт для левой руки, «Вальс». Наблюдая краем глаза, как она слушает, я понял, что у нее чуткая, живая душа. Когда мы вышли, она сказала:
       «Спасибо, Михаил. Первый раз слушала «Болеро» целиком…»

                Глава 5

       Через неделю мы перешли на ты, и жизнь моя наполнилась культурным досугом. Мы прилежно посещали соответствующие заведения и, разумеется, кафе «Снежинку». Перед тем как первый раз ее туда привести, я предупредил:
       «Здесь специфическая атмосфера. Могут громко спорить, но ты не обращай внимания. Это безобидные споры»
       Мила определенно ожила. Охотно улыбалась и даже смеялась. Из щетинистой иронии, с которой она воспринимала окружающую жизнь, постепенно испарилась желчь, ее мелодичная, правильная и толковая речь радовала рассудительностью. И все же в ее голосе и взгляде не было доверчивости. И так до двадцатых чисел июня, когда она, наконец, согласилась поехать со мной на пляж в Солнечное. Мы нашли укромное место, разделись, я взглянул на нее и всё понял: одарив ее безукоризненным сложением и красивым лицом, чертова природа поскупилась на грудь. Мила перехватила мой взгляд, прикрыла ладонями сморщенный бюстгальтер и, глядя на меня с отчаянным вызовом, усмехнулась:
       «Это место, где должна быть грудь»
       «У нее такая маленькая грудь и губы алые, как маки…» - вдруг вспомнилось мне, и я, справившись с замешательством, беспечно ответил:
       «А мне нравится! Нет, правда, ужасно нравится! Она же у тебя как у девушки из Нагасаки, и это прекрасно!»
       Мила с крайним недоверием посмотрела на меня, пытаясь, видимо, понять, что это – похвала или насмешка. Я схватил ее за руку и со словами: «Ну, всё, побежали купаться, а то я уже лопаюсь от жары!» потащил ее к воде. Вздымая пенные буруны, мы с разбега влетели в воду и когда погрузились по грудь, я сказал:
       «Ты очень красивая. Вся. С головы до ног»
       Щеки ее были мокры, как от слез. Потом мы, облокотившись, лежали бок о бок на подстилке, и с лица ее не сходила сдержанная улыбка. Тело у нее было выше всяких похвал, и миниатюрная грудь лишь подчеркивала ее изящное, трогательное девичество. В тот день, как впрочем и в последующие я был с Милой заботлив и внимателен, предупредителен и говорлив, отчего он, надеюсь, стал лучшим в ее сознательной жизни. Всю обратную дорогу она смотрела на меня с недоверчивой улыбкой, словно не решаясь поверить, что я принял ее такой, какая она есть. Назавтра было воскресенье и, проводив ее до дома на улице Добролюбова, я указал на противоположный берег и  сказал:
       «Завтра поведу тебя в Эрмитаж. Будем изучать импрессионистов. Так что жду на этом месте в двенадцать ноль-ноль»
       И она, унося с собой мой ободряющий взгляд, устремилась под арку.
       В начале июля я уезжал со стройотрядом на целину строить коровник. Мила пришла на Московский вокзал меня проводить. Прощаясь, я попросил:
       «Можно, я поцелую тебя в щечку?»
Она застеснялась и подставила щечку. Я прилип к ней губами и задержался дольше, чем надо. Мила не протестовала, и тогда я осторожно обнял ее и держал, пока она не попыталась освободиться. Отстранившись, взглянула на меня и тут же опустила глаза. Я сказал:
       «Я буду скучать и обязательно тебе напишу»
       Она вскинула на меня влажно мерцающие глаза на полыхающем лице и тихо сказала:
       «Будь там осторожен и позвони, когда приедешь. Я буду ждать»
       Поезд тронулся, она вскинула руку и так держала, пока ее фигурку не заслонили спины провожающих.
       Степное, опаленное солнцем пространство с высоким, выбеленным жарой небом, бескрайними полями зреющей пшеницы и пыльными дорогами среди потрескавшейся земли - ему я посвятил два месяца жизни. Неподалеку, западнее нас располагался Байконур, и, случалось, оттуда к бриллиантово сияющим звездам устремлялся раскалённо-пламенный хвост ракеты. Достигнув определенной высоты, хвост отделялся и сгорал в свободном падении. Кто-то рвался к звездам, а кто-то строил коровники. За лето я написал Миле два обстоятельных письма с описанием тех мест, где не было театров, консерваторий, музеев, где важнейшим из искусств было искусство снабжения и выбивания, где не было праздношатающейся публики и каждая пара трезвых рабочих рук ценилась особо. Писал о людях, занятых производством всего того, что мы привыкли видеть на прилавках, не задумываясь о том, как оно туда попадает. Писал о том, как мы придаем преувеличенное значение всякой ерунде, о том как много вокруг нас того, что мы не ценим, и что нужны особые обстоятельства, чтобы начать это ценить. Много еще чего я писал, перед тем как забыться мертвым сном. Но всё кончается, кончилось и это лето. В том, что в этот раз мое местоположение находилось далеко в стороне от родного города, была определенная выгода: мне не пришлось выслушивать укоризненные Зоины проповеди. Однако в Ленинграде меня, как и прошлый год ждало ее письмо. Среди прочих новостей она сообщала, что Сонька поступила в медицинский институт, и для полуторагодовалого Мишки уже нашли няню. Не писать же ей, что мне теперь до Соньки нет никакого дела, и что первейшей и вожделенной заботой является для меня встреча с Милой. Я позвонил, и уже через час предъявил ей себя – обугленного, обветренного, бородатого, с выгоревшими на солнце волосами. Она позволила поцеловать себя в щечку, взяла за руку и повела к себе домой, где я ни разу еще не был. Едва за нами закрылась дверь, она кинулась мне на шею. Мы страстно поцеловались. Она отстранилась, провела рукой по моей бороде, по дубленому лицу – глаза ее сияли.
       «Я соскучилась…» - не спуская глаз, пробормотала она.
       «Дома кто-нибудь есть?» - хрипло спросил я.
       «Никого. Родители два дня на даче…»
       Я подхватил ее на руки. После тех центнеров, что мне за лето пришлось перетаскать, она показалась мне легче пушинки.
       «Куда?» - спросил я.
       «Туда» - указала она на ореховую дверь.
       Я толкнул плечом дверь и проник в комнату. Судя по всему, это была ее комната. Я подошел к кровати и уложил ее на покрывало.
       «Подожди» - встала она и, стащив покрывало, отбросила одеяло и обнажила постель. Вслед за этим стянула с себя легкое платье, сняла трусы, лифчик и легла, закрыв глаза.
       «Надо что-нибудь подстелить. Кровь будет» - буднично сказал я.
       «Возьми там, в шкафу…» - пробормотала она, не открывая глаз.
       Я открыл шкаф, нашел там широкое полотенце и принес. Мила лежала не шелохнувшись. Лицо ее пылало, ресницы подрагивали. Я подстелил полотенце и стал раздеваться. Она открыла глаза, увидела меня, полуголого, и поспешила отвернуться. Я оголился, улегся рядом, возложил руку на ее живот и почувствовал мелкую дрожь. Подхватив одеяло, я накрыл нас и сказал:
       «Иди ко мне, я тебя согрею»
       Она подалась ко мне, ее лицо оказалось возле моего, и я услышал, как ее зубы выбивают мелкую дробь. Я обнял ее.
       «Ну, что ты, что ты… - гладил я знобкое тело. – Успокойся, все хорошо…»
       Она открыла глаза и виновато улыбнулась:
       «Это от волнения… У меня это первый раз…»
       Помедлив, я припал к ней, и комната постепенно огласилась удивленными стонами. Они возвысились, наполнились мукой и также плавно стихли. За ней затих и я. Не спеша покидать ее, я любовался расслабленным, порозовевшим лицом моей девственницы. Налюбовавшись, поцеловал ее и сказал:
       «Видишь, какая ты чувствительная… Первый раз, и сразу оргазм…»
       Она открыла пронзительно чистые, полные признательности глаза и смущенно улыбнулась. Я улегся рядом и спросил:
       «Итак, что скажет будущий врач?» 
       «Не знаю… Всё так странно, так непривычно… Прости, если делала что-то не так…» - виновато взглянула она на меня.
       «Ты всё правильно делала» - поцеловал я ее.   
       «Подожди, схожу в ванную…» - отстранилась она и, набросив халатик, ушла. Мне вдруг почему-то вспомнилась Сонька.
       «Вот мы и поквитались» - с мимолетной угрюмой горечью подумал я, после чего встал, поменял полотенце, поправил постель, взбил подушки, открыл форточку, задернул плотнее шторы, и пока я всё это делал, вернулась Мила. Увидев меня обнаженным, она подошла и совсем как когда-то Сонька, принялась любовно оглаживать мою бесстыдную наготу.
       «Какой ты мужественный… Настоящий викинг… Загорелый, обветренный викинг… Недаром я в тебя сразу влюбилась…»
       «Ты моя белокурая северная женщина, - скинув с нее халатик, привлек я ее к себе. – Буду любить тебя весь вечер»
       «Только один вечер?» - улыбнулась она.
       «Один вечер и всю жизнь» - стиснул я её.
       «Тогда мы сейчас повторим, потом я тебя накормлю, а потом ты останешься на ночь и будешь любить меня до утра, - зарделась Мила от нового, незнакомого бесстыдства. - Согласен?»
       Вместо ответа я подхватил ее на руки и уложил в постель...
       Именно в таких экономных, лаконичных тонах, в очерченных с эскизной торопливостью набросках, в конспективных, лишенных живости стенограммах видится мне наш не прописанный в моей памяти роман.