Мила и мавр

       Ниже приведена глава из романа "Тантатива №2"


       Мила оказалась нештатной иллюзией, временн0й и пространственной аномалией, с которой мне суждено было провести третий и четвертый курсы. То было время, когда метафоричность метаморфоз моего странного мира была еще недоступна моему уму.
       После нашей первой, под присмотром круглолицей луны ночи, после ненасытных соитий и сомнамбулических ласк, после ее утреннего сна (так сладко спят только дети и кошки) на лице Милы поселился внутренний свет, стирающий с лица все тени и делающий ее невыносимо желанной. Она ходила по квартире в сорочке, и приспущенная лямочка открывала глазам засос на груди, который она, попеняв мне для виду, носила с нескрываемым удовольствием. Я подхватывал Милу, нес в постель, где превозносил и ласкал ее непорочные прелести, и комната наполнялась ее несдержанными стонами. И так два безвылазных августовских дня и две ночи.
       Приходило ли мне в то время на ум, что было бы бесконечно обидно, если бы я не узнал Милу и не спал бы с ней, умиляясь и удивляясь щедрости и красоте мира? И хватало ли мне мозгов для вывода: чтобы мир был таким, я должен здесь и сейчас кого-то любить? Нет, не приходило, нет, не хватало. Гораздо важнее было то, что Мила полностью вытеснила из моей головы и жизни Соньку, подтвердив тем самым бытующее среди мужчин мнение, что незаменимых женщин нет. Почему это так, объяснить не берусь. Только не говорите мне про безмозглые железы и гормоны и не поминайте всуе химические реакции! Лучше ответьте на вопрос, кто и зачем их запускает? Кому и зачем нужно, чтобы на месте одного костра разгорался следующий, а из пепла одного идола рождался другой?   
       Она звала меня Мишенькой, я ее Милушей. Ее родители - культурные, вежливые, зажиточные люди, относились ко мне хорошо, но я не видел в них будущих родственников. Когда они на выходные уезжали за город, мы поселялись в ее квартире, когда они оставались в городе, мы уезжали в их большой дом в Репино. За два года мы ни разу не употребили слово любовь. Нам было просто и по-человечески хорошо. Науки наши были далеки друг от друга, и сблизить их мы не пытались. 
       Восьмидесятый год стал для многих моих одногруппников годом двадцатилетия. Я не был первым в этом списке, а потому когда пришел мой черед, мне было уже ясно, как этому относиться. Во всяком случае, того экзистенциального трепета, который переживали герои известного фильма «Мне двадцать лет» я не испытал. То был второй по счету и первый десяток из тех, чье завершение я приветствовал вполне сознательно. С точки зрения взросления и становления это был, пожалуй, самый важный отрезок моей жизни, однако то ли наше поколение стало беспечней или за пятнадцать лет размылись ориентиры, но сказать, что я проснулся в этот день готовым на подвиги, я не мог. В день рождения были друзья и водка, на следующий день - Мила, шампанское и постель.
       В июле мы отправились на три недели в Алупку. Охраняемый львами Воронцовский дворец, абрикосы, инжир, вино, чебуреки, даже пельмени в сметане – всё за копейки, всё с белозубой, голодной жадностью. И кругом альбиция с ее бело-розовыми, словно размытыми воздухом цветами и похотливым запахом, приводившим нас в перманентное возбуждение. Южная любовь не та, что северная. Мы сплетались в снятом на высоте двухсот метров над уровнем моря сарайчике, и горячий, любопытный ветерок, проникнув за белую, отягченную снизу занавеску, холодил мою вспотевшую спину со сплетенными на ней руками Милы, которыми она удерживала меня, говоря, что мужские гормоны ей жизненно необходимы. Видимо, она знала, что делала: ее груди заметно округлились и обрели приемлемые формы, которые беременность рано или поздно обязательно доведет до кондиции. 
       Осенью у меня начался четвертый курс, у Милы третий, и наша с ней жизнь покатилась по проторенной дорожке. На неделе мы виделись урывками, в выходные отводили душу. При этом наш досуг не отличался разнообразием: в городе - культпоход и постель, за городом – та же постель, только в компании с телевизором. С некоторых пор я стал замечать, что одинокие дни тяготят меня уже не так, как раньше, что лечь в постель и проснуться наедине со своими мыслями не то чтобы лучше, но как бы спокойнее. Если раньше я без Милы и дня прожить не мог, то теперь мне достаточно было вечерним звонком убедиться в ее существовании. А еще я заметил, что в голову все чаще приходили мысли по поводу Соньки. В них присутствовало какое-то необъяснимое, неясное беспокойство. Словно слабое, но важное сообщение пыталось пробиться на поверхность сознания, а его туда не пускали. К этому времени мне пришлось признать, что если на момент похода к Цареву она уже была беременна, то ребенок, хочу я того или нет – мой. Зоя исправно и с настойчивой регулярностью снабжала меня фотографиями сына, и я, рассматривая их, представлял себя в его возрасте и поражался несоответствию ребячливой, трогательно-глуповатой внешности недетской серьезности моего тогдашнего мироощущения. Другими словами, будучи ребенком я тогда уже считал себя достаточно взрослым.
       Так продолжалось всю зиму и всю весну, и в один из дней конца мая восемьдесят первого я, собравшись с духом, признался:
       «Там, откуда я приехал у меня есть сын. Ему три с хвостиком, и я ни разу его не видел. Нет, я не женат, просто так получилось. Но теперь пришла пора определиться…» 
       «То есть, мой викинг меня покидает…» - не мигая, смотрела на меня Мила.
       «Не викинг – мавр. Мавр сделал свое дело и должен уйти»
       «Ты не мавр, ты – Пигмалион, - проникновенно сказала Мила. - Ты меня создал и оживил, и за это я буду тебе благодарна до конца жизни»
       Она поцеловала меня и сказала:
       «Назвать тебя ловеласом язык не поворачивается. Тогда почему вы не вместе?»
       И я всё ей рассказал. Мила выслушала и долго молчала. Потом, глядя мне в глаза, произнесла:
       «Я на такое была бы неспособна. Это как же ей надо было тебя любить… И как она сейчас живет?»
       «Учится в медицинском, как и ты»
       «Замужем?»
       «Насколько я знаю, нет»
       «Редкая женщина. Редкая и несчастная. И великая, поверь мне»
       Мила уткнулась мне в плечо и, помолчав, спросила:
       «Что собираешься делать?»
       «Не знаю, - пожал я плечами. – После сессии поеду домой. Первый раз за четыре года. Я же с тех пор ни разу ее не видел»
       «Мой совет: не рассказывай ей про нас. Даже если у нее всё хорошо – не рассказывай. Скажи, что всё это время был один, хорошо?»
       «Хорошо»
       «Одна просьба: проведи эти выходные со мной. Я хочу как следует попрощаться…»
       И мы провели два дня в постели, любовно перебирая то, что накопили. Кто-то раздраженно скажет:
       «Что ты нам всё про постель, да про постель? А про учебу? А про друзей? А про страну?»
       А что про друзей? Друзья, как друзья. Лучшие и единственные на свете. Учеба, как учеба. Тут всё ясно. Надо только набраться терпения. А страна… А что, страна? Достаточно того, что нас боятся. Ну, а Мила… Скажу так: если бы не она, я бы два года после лекций глушил с друзьями водку в нашей любимой стране. Ну, и кто для  меня, по-вашему, важнее?
       С Милой мы с тех пор больше не встречались. От наших общих знакомых я со временем узнал, что она вышла замуж за молодого, подающего надежды аспиранта.