Директор школы

Глава 1
Менялся климат в школе. Полмиллиона лет назад все стены покрыл толстый лёд. Ученики ездили по коридору на санках. Учебное пространство тогда сжалось. Некоторые учителя временно вымерли без еды и зарплаты. Толстоногая буфетчица убежала на юг. Но учебного процесса никто не отменял. Директор не давал никому поблажек: пришёл в школу – учись. Иначе какая будет эволюция! Давил на совесть, хотя мало кто ему верил.

Прогульщики первыми разбежались, и потом, спустя века, их тела вытаивали изо льда в разных частях света, с их двойками и надкусанными учебниками, в тёплой или почему-то сменной обуви. Нет, они не умерли, конечно. Они оттаяли плавно, поэтому поднялись рано-поздно и отряхнули свои портфели. Им придётся заново искать свою школу, это станет их целью, их смыслом жизни.
 
И всё же постепенно, со скоростью таяния ледяного панциря, жизнь школы возрождалась. Учителя, которые оттаяли, вернулись. Ученики тоже вернулись, хоть и более неполным списком списком. О-хо-хо, - вздыхал непрестанно директор. Но боялся радоваться вслух, чтобы не сглазить. Надо плакаться, надо говорить о трудностях – авось, она сжалиться, падла-судьба с её ледяным сердцем, авось растает.
 
- Не было бы никакого оледенения, если бы вы хорошо учились! – с болью, с великой досадой говорил ученикам директор.

Когда ледник начал отступать, он поставил оставшимся ученикам пятёрки и объявил каникулы. Он хотел быть справедливым, не только строгим. Детям нужны игры и витамины.

А в школу пришла неурочная беда: в подвал забрался неизвестный гад: заполз или там образовался, - учительница биологии не смогла назвать его род и вид, но, увидев его в дырочку, скончалась от страха. А была шутница, мечтательница – «лучше скончаться от траха!» - сердечная, живительная, только одинокая и бездетная, оттого так любила учеников. Любила всех, особенно мальчиков, и диктовала им подсказки шёпотом прямо в ухо. Нет, умерли учителя не насовсем, разумеется, ибо смерти нет, но есть периоды беспамятства: всему живому требуются перерывы, а некоторым нужна перемена тела. Для того же вечером, после периода активности, мы засыпаем.

Вероятно, при новом наборе учеников она снова летуче, в лиловом костюме, появится в школе: «Здравствуйте, милые мои!»

Директор знал, что наука, в целом, это морок, массовое суеверие, но об этом нельзя помыслить вслух, ибо самое главное на свете – учебный процесс. Наука нужна для производства оружия, а что касается миропонимания - тут нужна долгая память, ведущая свою летопись от начала мира. Ясная память.

И предмет школьного обучения не так уж важен. Важна дисциплина ума, важна вера в разум. Вера! Всякий колебатель веры – предатель эволюции.  (А уж прав или неправ – грядущие века рассудят.) И есть ли эволюция на самом деле? Неважно! Держись за перила слов, иначе свалишься на скользком льду.
 
Были объявлены каникулы без календарной даты завершения, тут как сложится. Неизвестность повисла над землёй и школой, как вулканический дым. Все подались кто куда с разными целями и бесцельно, а единственные отличники, Дима и Лена, отправились искать родителей. Заранее предупредили, что могут не вернуться, и это было сказано разумно - в эпоху смертельных приключений.
 
- В сложное время живём. Конечно, всякое бывало за четыре с половиной миллиарда лет – и холодно и жарко – и данный лёд растает и в прошлое уйдёт, но вы нетерпеливы, я вас понимаю. Родственные чувства, семья, что ж идите - ищите родителей. Ты, Лена, присмотрись к шимпанзе, они такие же лукавые, как ты, и строят мордочки; они сейчас где-то в районе Чёрного моря, ниже границы льда. А ты, Дима, обрати внимание на мохнатых горилл - у которых живот без шерсти, то возможно и есть твои родители, поскольку ходят они вразвалку и тяжело шевелят бровями, когда встречают некую задачу.
 
Так он остался в школе один. Когда ему становилось тоскливо, он открывал заветную рукопись, купленную на барахолке возле Сухаревой башни в девятнадцатом веке, - рукопись Брюса о мировой истории. Красивым заковыристым почерком на потемневшей бумаге Брюс изложил удивительные мысли, некоторые даже снабдив чертежами. Сколь прекрасны глубокие мысли, непривязанные к выгоде, здоровью и прочей праздной чепухе!

«Многие виды жизни были и будут изгнаны алчным человеком из юдоли земной – важная ребячливость! Благо, в памяти мира всё былое и сущее сохраняется. И даже в малой памяти человека всё сохраняется, хотя бы и против его воли. И настанет день, когда память мира породит вне себя всё своё природное содержание, как бы вывернувшись наизнанку, и память частного лица выведет из себя наружу личное своё содержание - держись тогда, человек!»
 
Итак, он один, а в школьном подвале кто-то поселился. Не вовремя, только началось маленькое весеннее настроение... 
   
Глава 2
Никого там не росло и не сидело. Там на матрасах ничком лежало существо, спиною вроде мужчина; каштановыми кудрями на затылке - женщина. Оно подняло голову и посмотрело на директора. Света втекало в узкие окошки мало, но достаточно, чтобы директора отбросило, как от удара. На него глядел дьявол. Директор никогда не видел дьявола, но о нём читал в средневековой литературе с картинками, поэтому имел представление. Только то, что было в книжных миниатюрах, имело бледный и глупый вид в сравнении с тем, что директор увидел сейчас. Это лицо вызывало ужас и рвоту одновременно.

- Я учитель богословия, я мужчина и женщина. Я забрался на школьный клад, потому что пронаблюдал тут матрасы. Поваляюсь, решил я про себя, ощутю себя человеком.
- Уходи отсюда. Это школа для ребят, а не для бесов.
 
- Я не уйду. Я размножаюсь лавинообразно, если ты меня разрежешь на миллион кусочков – из каждого кусочка вырасту я, даже из волосяной луковицы. В общем, я тут навсегда и во веки веков.

- Откуда ты взялся? – дрожащими губами прошептал директор.
- Меня родила завуч. Помнишь Аиду Фурункель? Ты уволил её, но ведь она была беременна, да, от учителя физкультуры. Она смертельно обиделась. И его ты тоже уволил - тебе в тюрьме бы работать - и тогда произошёл у неё во чреве, то есть во мне, генетический сбой. От обиды и ярости мама родила меня вот таким. Вот он Я, неубиваемый, ибо женская обида бессмертна. И начал я губить людей, потому что люди не заступились за мою мать.
 
- Как Бог тебя допустил?
- И Всевышний не заступился. Я теперь знаю: можно делать всё что угодно. На седьмой день «Бог почил от всех дел своих» и с той поры в наши дела не суётся. А ты воспользовался этим! Увольнять бедную женщину, обижать – ох, не надо было! На руках бы носить, грушами кормить, а ты чего удумал – уволить, выбросить на пыльную дорогу! Зачеркни «Бог» и напиши «Баба». Здесь ключ к пониманию.
 
- Не верю я, не верю, что повинен в твоём рождении!   
- Вижу, вижу, ты - глупый человек, детей учишь, а сам не просвещённый, даже в ад не веришь и в женщину ты не веришь! Придумал себе доброго боженьку и запутался в нём, как в рыболовных сетях. Пойдём, я покажу тебе ад. Будет экскурсия.
 
Директор отвернулся из-за отвращения. Бес вышел из матрасной комнаты и двинулся на тонких ногах - с мохнатыми пальцами на короткой стопе - в дальний конец коридора.
- Там котельная, она холодная, - заметил директор, превозмогая слабость.
- Я уголь завёз и дрова завёз, - уточнил бес.
 
- Когда?
- Ночью. Заодно увеличил размеры котельной, особенно в глубину. Так понадобилось мне для моей мстительной кочегарной работы.
- Как же ты мог увеличить? – с ухмылкой спросил директор, чтобы выказать своё презрительное неверие.

Обитую жестью широкую дверь бес легко, привычно открыл, и полыхнул оттуда жаркий пламенный свет. Котельная увеличилась десятикратно, где-то внизу расположилась адская кухня, и там под огромным круглым котлом пылали красным пламенем дрова. Сверху директор увидел, что в котле кто-то есть – из кипучего кипятка возникают головы, и руки над кипятком мелькают в безвольных жестах.
 
Директор застыл на входе в эту новую котельную. Снизу било жаром, но по его спине бегали холодные мурашки.
- Как же?!

- Сказано было в будущем, авторитетно сказано: «Ежели будете иметь веру с горчичное зерно и скажите горе сей: перейди отсюда туда, то она перейдёт, и ничего не будет вам невозможного». Перевожу на наши понятия: вещи так же послушны внушению, как и люди. Только требуется больше энергии, вот почему я устал и лёг на твои матрасы. В эту ночь я внушил котельной расширение и создал нижний ярус для варочной. В котёл я поместил некоторых обидчиков моей матери. Сам видишь – варятся; пока не всех, не всех. Давай спустимся.
 
Директор только сейчас увидел на плечах беса рабочий халат завхоза и тут же предположил, что один из тех, что бултыхаются в котле, завхоз Саныч. Он Аиду Фурункель недолюбливал и говорил, что от неё плохо пахнет (вероятно, учителем физкультуры и тем упорным древним трением, посредством которого добывается огонёк оргазма).
   
- Я не пойду, - ответил директор непослушными губами.
- Не обязательно в котёл, есть выбор: можешь поработать истопником – дрова подкидывать.

Директор ощутил невыносимую тяжесть, проклятье такого выбора: вариться или других варить. Но возле входа в котельную торчит на стене рубильник, поднимешь его – зазвенит громкий задорный школьный звонок, и без умысла, по наитию, директор отпрыгнул к звонку и поднял рубильник. Ура-а-а! Звенит, аж закладывает уши. И бесово пламя в котельной исчезло. Слава детям! Слава школе!

Бес оказался в другом конце коридора, оттуда он посмотрел из-под бровей на директора - тяжело, с угрозой. Директор снова врубил звонок. Однако война началась.

Глава 3
Вот так вот живёшь-живёшь, а у тебя в подвале бес. Или на чердаке. Или в голове. И причину для своего появления бес назовёт – ну такую, что ты сам окажешься виноват. И женскую обиду несчастный призовёт к объяснению, потому что каждый уголок мира проклят женскими обидами. Женщина – подходящее объяснение любой беды во все века, но вероятней всего, она здесь не при чём: ей самой надоело лелеять свои страстные обиды и гордые претензии, хочет она тепла и дружбы, скажу по секрету. А капитальная причина беса в том, что он есть иная форма жизни – злорадная, устремлённая причинить как можно больше боли, потому что эта психическая форма жизни питается чужой болью, вот в чём суть вопроса. Ну а способностей у беса хоть отбавляй, трудно с ним соревноваться: он и в бегемота может превратиться, и в бактерию, и в красавицу. Трудно тягаться, однако придётся.

Главная боль, на которую бес нацелен, - боль уничтожения святынь. Боль помрачения света. Боль унижения всего высокого. Боль уничтожения любимых. Подмена правды ложью. Сжигание надежд и хохот во время наших слёз. Вот такая вышла из космоса тварь; когда-то образовалась на задворках вселенной – из плазмы и случайных вибраций; где-то возле крайней чёрной дыры. А что Всевышний? Он попустительствует. Живите сами, разбирайтесь, я вам не отец и не пастух. А если хотите кому жаловаться – жалуйтесь матери, она здесь кругом - материя, она хоть и вредная, но всё же ваша мать, я тоже хлебнул с ней горя, но развод во вселенной не предусмотрен. Разбирайтесь, вы самостоятельные.

Так директор школы во сне объяснял себе и приснившимся детям… и очнулся от громких своих мыслей; встал – зябко в школе. Никакие ботиночки не пробежали утром по звучному коридору. Горе.

Учеников разбросало по белу свету. Один двоечник оттаял в Альпах, но такой лентяй, что претворился мёртвым – тащите его вниз, в цивилизацию!  Потащили отогревать. Для этого лентяя уже двадцать первый век настал, а ему и дела нет, уже звери палеолита и мезолита забыли о том, что когда-то жили на Земле, а он учить ничего не хочет, глаза закатил и болтается на носилках. Знали бы спасатели, какого лентяя тащат, бросили бы на леднике, словно просроченное мороженое.
 
Надо бы затопить, согреть батареи, а как попасть в котельную? Директору подумать страшно… Если бес тут поселится, придётся новую школу открывать, новый стиль учёбы и жизни осваивать. Вот неподалёку стоит гора, в горе чернеет пещера – надо её осмотреть. В пещере теплей, чем в построенной школе (при неработающей котельной), и сквозняк времени там выдувает из кривых помещений звук пустой бутылки: ву-у-у. Ребятам должно понравиться.

Там на стенах можно рисовать. В школе нельзя, а в пещере, напротив, надо. И уроки будут проходить у дремучих стен, на которых не только мелом, но и краснозёмом, и углём будут ребята писать-рисовать. Неизбежно получится красота. Да, надо будет новый предмет ввести - изображение мечты.
 
Директор поднялся с раскладушки, надел прожжённые кислотой штаны, накинул пиджак, поменявший синий цвет на серый, всунул ноги в тёплые стоптанные галоши, как бы умноженные на тапки (с дачи привёз, у него до оледенения на дачном участке персики вызревали. Куда мир катится!)
   
Он заставил себя пройтись по всей школе, по всем закоулкам. Заглянул в котельную – холодно, и топить нечем. Бесова просторная перестройка исчезла, и самого не видать. На матрасах на складе тоже никого, но остался красивый каштановый волос.
 
От беса можно избавиться, неожиданно подумал директор. Это было умное ощущение, которое необходимо домыслить. От беса можно избавиться умственно! Физически не получится. Вертится решение, вертится - не раскрывается.

Директор покинул здание, посмотрел вокруг и вздохнул. Лёд лежал тут и там толстыми пластами и глыбами, но между глыбами зеленела молодая травка. Начали свой робкий рост побеги кустов (незнаемых) и деревьев (неведомых). Счастье какое.

Директору пора было съездить в будущее, в магазин, а то ни хлеба, ни спичек. Быстрой лапши купить и чайной заварки. В тех будущих магазинах еда стала невкусной, всё фальшивое, однако в школе вообще никакой.

Он заметил вмёрзшего в толстый лёд звероящера – морда стала просвечивать сквозь истончившийся сбоку лёд – морда зеленоватого динозавра с приоткрытой пастью и относительно мелкими, как пила, зубами. Не знавал директор такого существа, надо в атласе посмотреть, но атлас тоже не здесь.
 
Он мог вообще-то остаться там, посреди поддельной пищи и транспорта, но, несмотря на своё ворчание, он любил этот лёд, школу, ребят, динозавров. Он ждёт пробуждения мира из-под ледового панциря. И между мыслями вопрос – не отправился ли бес в будущее? Хорошо бы: там ему интересней - там людей и страстей много.
   
Добрёл до капища. Здесь на поляне, давно оттаявшей (б.м. истуканы повышают локально температуру), стоял дольмен в окружении четырёх деревянных статуй. Директор каждый раз медленно обходил эту группу, заглядывая в лица идолов, и каждый раз они глядели в ответ иначе, не как вчера, то есть они медленно жили.

Затем опустился на четвереньки и залез в дольмен через тесное круглое отверстие.

Глава 4
Забравшись в тесное лоно дольмена, директор увидел беса. Тот сидел в позе лотоса; его бесчеловечная, кошмарная морда тонко улыбалась улыбкой Джоконды.
- Занято, - сказал бес. - И весь день будет занято. У меня телепортация.
- Вот бы тебе навсегда в другую эру телепортироваться! – с надеждой произнёс директор.

- Наших везде легион, а тут я персона. Держи паёк, я тебе чай прикупил, спички, быструю лапшу – всё, что любишь, - он кивнул на пакет с маркой «Маг».
- Что тебе нужно, бес?

- Я хочу влезть в творческие сны Земли, хочу стать соавтором природы. В частности, хочу поссорить кроманьонцев и неандертальцев. Я хочу пожаров. Я хочу быть в мировых титрах!

Сказав так, он исчез. Температура в дольмене упала до отрицательных величин. Это надолго. Директор выставил сумку наружу и сам выбрался. У него кружилась голова от умственного сумрака, от напавшего несчастья.
   
Как же славно, как загадочно и хорошо здесь было до беса!
Свет мира и вкус воздуха всегда разный. Лик природы неповторим. Он старался всё вобрать в себя и запомнить, переживая природу как волшебство.
 
Он петлял между ледяных стен, порой шагал под ледяными утёсами, под их капелью, порой находил широкие проходы и любовался небом, просветившим лёд. Он шёл и думал, как избавиться от беса. Директор ясно вообразил расстрел беса (из двустволки, что хранится в шкафу в учительской).
 
Вот он встал, расставив ноги, в коридоре на первом этаже, изготовился. Отворяется входная дверь, в световой раме появляется бес. Директор стреляет почти в упор из двух стволов – картечью в грудь - бес отшатывается, несколько секунд стоит, опустив голову, затем делает шаг вперёд. На рубашке у него синяя кровь. Изменённым голосом бес говорит, что таким способом его убить нельзя, и свинец будет переработан в полезный для его организма строительный материал, пойдёт на волосы и ногти.
 
Хорошо, что дети ещё на каникулах. Нинка отправилась к бабушке в двадцатый век. Тарзан в двадцать второй – кататься на гравиках. Серёга погрузился в первый век, в нулевые годы новой эры – познавать Христа. Дима и Лена ищут родителей неизвестно где-когда. Лентяй Шуня размораживается где-то в двадцать первом или в двадцатом. Раиса в двадцать втором отмечает помолвку родителей. Оля в восемнадцатом слушает живого Моцарта.

Не все вернутся, ребят остаётся всё меньше; ещё недавно было много, бежали оттуда сюда, а теперь обратное движение. В других веках таится что-то заманчивое, клейкое - цивилизация, наверно, поскольку она оправдывает лень и угождает самолюбию.

Учителя тоже разлетелись на вакацию. В своём кабинете он увидел на столе записку, похожую на экзаменационный билет. Написано: «Теперь это мой кабинет», - а с обратной стороны: «Шаги гибели» и мелкий текст. Нет, сунул не глядя бумажку в карман, опасаясь чужого маразма.

Откуда же взялся бес на самом деле? Поначалу сказал, будто женщина родила его, завуч. А затем что-то насчёт космоса – наверно, соврал ради мании величия. Или не говорил, но мысленно внушал, не помню. Могли быть у него сразу два источника происхождения - космическое и земное?

Вообще, могла ли завуч родить беса? Кто знает. Женское отверстие определяет вкус, поведение, идеологию женщины. Оно затмевает ум и духовное предание. Что оттуда может явиться миру?

Недавно Верка вернулась из двадцатого - раскрашенная, развязная. Когда оставалась одна, жалела себя и плакала злыми слезами. В школе ей было неловко, чуть ли не позорно, а, главное, незачем. Свою долю необходимого знания она получила в бесноватом двадцатом. Её манят мужские компании, в коих она как рыба в воде;  хохочет и взвизгивает под воздействием вина и прикосновений. Она поверила в деньги и лень, в свои женские чары и в тягучий праздник без повода… Как-то незаметно она стала проституткой. Директор даже не сразу узнал её. Когда  увидел, закричал ей навстречу: Верка! – и осёкся. Она сильно исказилась: опустошилась, поглупела. Кажется, она потеряла душу – ту душу, которая жалеет всех, а не только Верку, - и, разумеется, потеряла стыд. Директор, как педагог, знает, что стыд – основа личности.

Она вернулась не потому, что соскучилась, а потому что забыла дорогие туфли, неоновые шнурки и жемчужные серьги. Директор понял её настроение и не знал, как подступиться к ней, а может и не надо уже. Верка по привычке ждала от него мужского интереса, а он надел очки с умным видом и отвернулся. Она тоже не знала, о чём с ним заговорить. Забрала, наконец, вещички и потопала к дольмену, болтая в руке туфлями. Юбка розовая, рубашка лимонная, кудри золотистые, руки-ноги изящные, белые. Хорошо, что лица не видно.

Значит, Веркино отверстие перевесило Верку. Парадокс. Но космос тоже в дырах - мог ли бес родиться где-то там как явление космическое? Об этом директор уже думал давеча. Думал… бестолку.
 
Оставив гостинцы беса в кабинете, он тоже написал записку неизвестно кому: «Пошёл осматривать пещеру, лапша в шкафу», - и отправился осмотреть пещеру на пригодность к учебному процессу и проживанию.

Узорным путём приближался он к цели, попутно озирая рваный, влажный ландшафт. Эти фантазийные картины (в сравнении с бесом) его утешали. По причине доверчивости он давно свыкся с ними, даже породнился, и в  его душе проросла надежда, похожая на эту робкую травку между грозными глыбами льда, потомками оледенения. Так сменим оледенение на озеленение! Школа не бывает без лозунгов.

При входе в пещеру, погружённая нижней половиной в бочку, стояла ветхая фигура, чья верхняя половина была опутана паутиной. Бледное лицо старухи смотрело в ту сторону, откуда прибыл директор. Одной рукой она держала растрёпанное помело, другую руку держала козырьком над глазами - глаза у неё бледные, даже какие-то мятые.
 
- Здравствуйте, бабушка Яга! Не ожидал… что поделываете?
- Жду любимого подлеца.
- Давно видно ждёте. В чём же вина вашего милого, подлого?
- Не полюбил он меня.
- Это ужасно.   
- Да! И теперь я - его смерть-Яга, его мучения и гибель, - она стукнула помелом в пол. - Рано или поздно явится, обманщик.
- А кто он, если не секрет?
- Учитель физкультуры.
- Не явится, бабушка, я уволил его. Я уже отомстил за вас.
- Я не бабушка, я девушка!
- Неужели?!
- Да, я восстановленная.   
 
- Поздравляю, значит, у вас опять всё впереди! По лицу-то не скажешь, но внизу-то конечно важней… Послушайте, Яга, переходите жить в школу: здесь я хочу детям уроки давать, и, возможно, будем тут ночевать, а? Переходите с доброй душой. В школе свободных комнат много, и подвал с матрасами, и поселился там один интересный индивид - страшноват правда, зато галантен, как чёрт.
 
- Галантен? Это прекрасно! С лица воду не пить, а комплименты мне, как сахар, нужны: похвалы, подлизная лесть! Мне тогда сладко жить, и вся я нежная, добрая! Ну а если нет…
- В этом вопросе он мастер, он спец, – решительно заверил директор, перебив её угрозы. – И на вечерней заре он заново сделает вас женщиной – сахар не успеет раствориться в чашке чая.   
- Зачем же так быстро? …Ладно, уговорил.
 
Дай Бог они там поубивают друг друга, с малой надеждой помыслил директор ей в спину. Яга приподнялась над пещерным полом и поплыла в ступе медленно, задумчиво, работая метлой как веслом, словно в лодочке по пруду в сонном городском парке. Паутина походила на рваную фату.      

Глава 5
Центральный ход в горе был почти чёрного цвета. Возможно, габбро. Директор посвечивал по бокам тусклым фонарём и понял, что центральный коридор пещеры это штольня, результат горной выработки. Сколько ни проникай в глубину прошлого, там кто-то был до тебя. У времени дна нету.

Порой в стенах встречались участки с удивительными сложными рисунками, причём иные рисунки напоминали искусство, однако были выполнены разноцветными слоями горной породы. И воображение природы не имеет границ.

В дальнем помещении, куда не досягал наружный свет, он увидел черепа и кости на полу, а в стене - толстую золотую жилу; она красиво и хищно блестела под фонариком, точно райская река на каменной карте. Кости добытчиков говорили о популярности данного места. Кто-то ковырял эту стену зубилом, кто-то бил киркой. Ладно, это потом. Директор отправился в школу за матрасами, которые думал перевезти на огородной тачке.

Открыв двери, он увидел Аиду Фурункель и беса (тоже, наверно, Фурункеля), которые вели беседу в коридоре возле учительской. Директор притаился в тамбуре.
 
Аида старалась не смотреть бесу в лицо, отворачивалась. Бес это заметил и, видно, решил над ней подшутить. Он покрылся туманом, а затем предстал в облике студента с жёлтой крашеной чёлкой. Она укусила себя за палец. Он снова затуманился и через полминуты открылся в виде мужичка лет пятидесяти, мрачного, хитрого, жёванного тюрьмой.

 - Прекрати! - Аида молвила нервозно. – Меня выгнали из школы, и ты обязан меня содержать.
- А где мой физкультурный папка?
- Я прилетела с ним встретиться, хотя проку от него не жду. Так, нервы порасчёсывать, гадостей наговорить…

- Вот и разберись, а я тебе сразу скажу: я не буду содержать работоспособную мать. Я что лох, что ли? – он взлохматил свои женственные локоны.
- А ты чем будешь занят?

- Я залезу в генетические истоки, я заложу в человека жадность и сволочной характер. Я опутаю земной шар громкой рекламой, чтобы ради горстки богачей-коммерсантов отравить жизнь всем остальным. Я буду выращивать в массах неврозы и психозы, а ты будешь мне в этом помогать.
- Чем?
- Рекламой, пропагандой. Внушай женщинам мечту о счастье. Они поверят, потому что они этого достойны. А где счастье? Ау! Где прячется? Разве мужчину послать за ним? Разве отнять у кого, своровать, купить? Ах, нет его нигде! Напрасная мечта превращается в озлобление. Женщины отравят жизнь мужьям, семьи распадутся, детей будут со скандалами делить, имущество рвать на части и воцарится на земле горе. Нет никого страшней, чем женщина, идущая к счастью, и мужчина, идущий к власти.
- Ишь какой прозорливый!
   
- А хочешь, я с твоим директором по старинке разберусь?
- Как?
- Зарежу его, а ты займёшь его место.   
- Дети меня терпеть не могут.
 
- Да хрен с ними, с детьми! Провались они пропадом вместе со школой! Ты станешь завучем человечества. На Земле срочно нужна половая революция. Половые выкрутасы, эксперименты – ну это по женской части! Без прекрасного пола я не обойдусь. Придумай энное количество полов, отмени надоевшую семью, прокляни авторитет родителей, расхвали педофилов, призови к смене пола… да мало ли что может придумать женщина в час маточной скуки! А браки с овечками, собачками – как это чудесно, ведь животных надо любить! А ты говоришь, выгнали! Что ты! Работа только начинается!

- Я гляжу, ты на половую тему сам горазд фантазировать.   
- Так во мне женских гормонов половина, матушка. Меня зовут Яя! Ты забыла?   
- Подменили моего ребёночка в роддоме, - проворчала Аида, глядя в пол. - Мой тоже был уродливый, но всё же не такой. Одна шустрая гадина разглядела, какое чудовище родила, вот и подкинула мне, пока я спала.
- Если тебе это важно, давай вернёмся в цивилю и сделаем тест ДНК.
- Нет, не будем, - с непонятным упрямством сказала Аида.
- Правильно, мама. Все люди братья.

Директор оставил свои прятки и грузно пошёл по коридору. Они посмотрели на него, как зачарованные, но он прошёл мимо них и скрылся в учительской. Здесь директор достал из шкафа ружьё, взвесил на руке, погладил, проверил казённую часть - не заряжено. Принялся искать патроны среди книг и папок. Тем временем двое поспешили куда-то, он услышал их шаги и выглянул из учительской.
- Здание школы оставляю вам. За эту услугу прошу минимум уважения: не беспокойте учеников и педагогов, договорились? - повышенным голосом.

Бес и Аида свернули на лестницу, потопали на второй этаж, бес цокал когтями по ступенькам. (Когнитивные когти царапают цоколь дежурной реальности. Их, вероятно, много, реальностей; они сменяют друг друга. Однажды вынырнешь в собственную жизнь - а ты хрен знает где. Вот и крепись.)
   
Директор всё-таки нашёл коробку патронов 12-го калибра, с картечью. Зарядил ружьё и вышел в загадочный палеоген, в космический сон, труд и бред, на школьный двор, заваленной ледяными глыбами – они мокрые, они понизу грязные, в них впаялись попутные камни; между льдинами проклюнулись островки весны с травой и куртинами папоротника. Воздух напоён влагой жизни; прозрачный свет волшебно льётся из той половины мира, которая взлетела над землёй. Он постоял, успокаивая душу, полную негодования и отвращения к тем двоим. Ружьё сжал в правой руке, сильно, словно перед боем, но стрельбы не будет, будет битва умов, идей, характеров. (Тьфу, кто их просил?! А злодеев не просят.)

В небе засиял яркий на полнеба экран. Вдарила нахальная оглушительная музыка.
- Покупайте билеты беспроигрышной лотереи «Пуп Земли»! – загремел на всё полушарие зычный голос. - Главный приз – ферма карликовых динозавров. Одно яйцо – полкило! Доход невозможно подсчитать! Бинго! За ними не надо ухода!
В кадре стадо игуанодонов дружно пасётся в зарослях обглоданного кустарника. Милые кадры сопровождает громкая музыка, проникающая в лёд, в землю, в кости.

- Твари! – прорычал директор.
От грохота рекламы выпал из протаявшей ледяной массы тот мелкозубый динозавр - упал, как мясо из морозилки.
- Это я не тебе, - обернулся к нему директор.

А в небе сияло уже другое - голые девчата (директор так называл девушек, подчёркивая спортивно-товарищеские отношения).

- Отдохни по-мужски, а лучше устань по-мужски. Плата за вход – лотерейный билет «Пуп Земли»! – раскатисто вещал небесный диктор.

Наконец реклама погасла. Директор повертел головой, словно ударился ею об стену.
Беса надо похоронить в доисторических грунтах, - подумал он. Хоть какая-то помощь от меня людям. И сам же возразил себе: Аида или та воровка младенцев… они нарожают новых. Потом опять на Бога всё свалят или на ангела-оборотня, дескать обиделся, гордый, и в полёте весь переобулся, предатель!

Со стороны дольмена показался учитель физкультуры - Тимур Тимуров, бодрый, средних лет, но моложавый, спортивный... директор помнил его юношей: значит, время у него шло там быстрей, чем здесь. Или просто много лет прошло? Не важно.
 
Завидев директора с ружьём, атлет остановился, и тут навстречу ему выплыла баба Яга – лебедь загробная; поди, ждала его где-то в торосах.

- Привет, Тимка-трусишка! Куда спрятался, куда пропал? Бросить меня решил?!
- Дел у меня полно, Ягодка. Вот вернулся на пять минут, за трудовой книжкой.
- Глаза-то напряг, выпучил, будто не врёт! А сам врёт! Смотреть противно.   
- И не смотри, - бывший учитель физкультуры скрывается бегом в школе.

Баба Яга старательно вылезает из ступы, задирая подол чуть не до подмышек, затем оправляет школьное платье (старое школьное платье большого размера) и мелкой быстрой поступью доставляет себя к тяжёлым входным дверям. Порывисто, легко она отбрасывает их и во тьме исчезает.
   
Вот бы их тут скопом запереть и поджечь, - думает он, выкатывая тележку из сарая… нет, у него духа не хватит, он злодейства боится – прежде всего собственного. А злодеи зла в себе не боятся, напротив, поощряют. Они боятся чужого зла, когда оно сильней их зла.

При этом директор понимает, что в нём говорит не только отвращение к злу, но и нерешительность: лучше будет он терпеть, чем что-то делать. (Датский принц Амлет придерживался такой же тактики: необходимые трупы он откладывал на будущее, но, когда это будущее перегрузилось и сползло в настоящее, трупов пришлось напротыкать и нарезать больше.)

Глава 6
Пошёл за матрасами. Физкультурник пробежал мимо него за угол школы. Директор закатил тележку в коридор первого этажа. Сверху доносился женский визг и бубнящий голос беса. Бес разнимал дерущихся женщин и давал поучения. Директор поспешил мимо не прислушиваясь, однако по обрывкам фраз, по трассирующей речи понял, что бес агитирует женщин обманывать и злить людей.
 
- Холерные вибрионы, короновирусы, прочая неприметная живность происходят от ядовитых чувств и тёмных человеко-мыслей. Это Господь хорошо придумал.   
 
Директор мог возразить, но поступил иначе. Бросил тележку, поднялся на второй этаж и выстрелил в беса из двух стволов (как оно и мерещилось ему раньше). Страшно завизжали женщины. В них стрелять он и не думал, но эти звуки необходимо было прекратить. Срочно! Женщин часто убивают не по плану, а чтобы не резали слух.

Перезарядил ружьё. Завуч Аида упала на колени, баба Яга единым прыжком вылетела на лестницу, как будто платье послужило ей планером, летяга.
 
Он отёр мгновенный пот со лба. Бес лежал ничком, не дышал, не шевелился. Аида открытым ртом хотела завопить про убитую сынодочь, но не издала ни звука, потому что на неё пристально смотрела чернодырая двустволка.

Затем директор спустился, вынес из подвала несколько матрасов, нагрузил на тележку... Сердце вырывалось из его груди. Он был несчастен из-за своего поступка, но был бы ещё несчастней, если бы прошёл мимо беса, как прохожий. Мало досталось бесу, надо в него из пушки стрелять. Из ПЗРК.

С его появлением никакое слово не может заведомо считаться правдивым, и сама Земля, окутанная зловонием гордой лжи, рискует получить статус подделки. Отменить природу бес не в силах, но обрушить доверие, подменить смыслы - способен.
   
Поехал он с матрасами к той горе, скрипя колёсиками, шлёпая ногами по лужам, - сегодня много воды натаяло, да и по виду кажется, будто глыбы стали меньше. (Самовнушение.)

Выпавший изо льда динозавр так и лежал на левом боку, под голову ему натекло. Несколько чёрных птиц, быть может галки, пролетели с южной стороны - далёкие потомки археоптерикса, быстрокрылые мутанты. Они с тайным значением подвижно отпечатывались на тёмно-сером небе, грузном, с тёмно-сизыми грядами. Эти галки показались директору сообщением, они звали его душу в полёт - в будущее, куда следует спешить - скорей, в тревожную неизвестность.
 
В пещере он выбрал возле входа ровный пятачок, сложил сюда стопкой матрасы, примерочно полежал - вместо полёта. Ах да, бумажка из кабинета… Достал из кармана бумажку и заставил себя прочесть: «С бабой Ягой у меня ничего не было. Да и как ты могла подумать! Как можно сравнить эту ветошь с твоим венерическим, сочным телом?! Дико целую. Тимур». Ясное дело, извечные оправдания кобеля перед взыскательной сучкой. Скучные страсти, скучная ложь. Как хорошо, что директор телом вошёл в старость, а душой – в ум.   
На пороге пещеры постоял, чтобы оглядеть волшебную, ибо выше разумения, панораму. Отсюда были видны три пихты на школьном дворе и крыша (вечно-пора-красить) с печной трубой. Кто возвёл это здание? Представители исчезнувших допрежних цивилизаций или марсиане, луняне, нлошники? Хоть бы петроглиф оставили, хоть бы знак! 

(Директор не терпел тупого молчания; ничего не произносящий, набыченный ученик доводил его до предъинсультного состояния.)
 
Глядя отсюда на школьную крышу, он вспомнил историю своей командировки. Причина была, формально говоря, ничтожная.

Пятого октября отмечали всем педсоставом День учителя. Все двери в московской школе № 157 заперли, кроме входа в столовую и на кухню, потому что в столовой педсостав пил и ел, а на кухне хранился (по-современному «присутствовал») холодный компот – два декалитра в баке с кривой несмываемой надписью, ну то есть «компот»).
 
Начиналась Ночь учителя. Обсуждали возможности карьерного роста работников школы; припомнили сволочей-родителей, которые преследуют учителя за то, что тот ученику не угодил. Потом учительницы и учителя стали целоваться, забыв о том, что друг другу надоели. Потом включили музыкальный центр и принялись танцевать, изображая во внешней среде мыслеобразы гормонов.

Запыхавшись, педагоги вернулись к столу, выпили, поговорили, снова пошли танцевать. Пьянка была в разгаре, и за окнами настало полнолуние.

- Свет выключайте, свет! – закричала географичка, похожая на графин, однако заводная, подвижная.

Отключив освещение, танцующие сблизились. Луна периодически мазала их нездешним холодным светом, и непонятно когда учителя в этой лунной столовой преобразились: они потеряли свои прежние лица и приобрели морды и хари, рожи и рыла сказочных вурдалаков.

Директор перестал дышать, он их созерцал. Поняв, что это не связано с каким-то дефектом зрения, он на цыпочках покинул столовую и школу, а затем и цивилизацию.
      
Вот почему он дал согласие отправиться в дремучие времена - потому что он был потрясен.

В правой стороне ландшафта, возле основания горы стоят деревянные истуканы и каменный дольмен. Погоди, а почему идолов на капище осталось трое? И почему оттуда воскуривается дым? Директор побежал туда со всех ног.   
Вскоре он увидел костёр и Тимура Тимурова, сидящего на обрубке идола, основная часть которого была разрублена поперёк и расколота повдоль - дрова. У директора дыхание пресеклось.
 
- Почему ты без моего разрешения… взял топор? – не о том спросил директор.
- А что было делать? Ты с этими расправлялся, а я заглянул в сарай… мне ж тут ночевать придётся, дольмен отключился…
- Вы же замучили его: туда-сюда, туда-сюда! Бессовестные! Бесноватые! Мне учеников собирать надо, и то я боюсь перегрузить канал.
- Ничего, включится, - огрызнулся Тимур.

Он вызывал у директора неприязнь, даже физическое отвращение; напомаженный, модный, спортивно-полураздетый, он всю свою душу вложил в своё тело.
- Как ты мог изрубить идола?! – директор снял двустволку с предохранителя.
- Холодно! – воскликнул тот, не отрывая глаз от ружья.
 
- На южном склоне, отсюда полверсты, тополиная роща, там сухих веток навалом!
- Чего шумишь! Кто тебе идол - брат, сват? Это просто деревяшка, – Тимур приподнял голое плечо и нелепо выбросил руку в сторону ближайшего идола.
- Ты ни в чём души не видишь, потому что у тебя своей нет.

Директор подобрал топор, взял тележку и пошёл понуро в обход горы за тополиным стволом. Получится ли у него собрат для оставшихся троих идолов? Он волновался и не верил в себя. Но надо!

Стало темней, налетел ветер, стало ещё темней, зашлёпали по голове, по плечам тяжёлые капли. Где-то вдали небо грозно заворчало. Вдруг с ослепительной яркостью, хлёстко ударила молния, и раскололись незримые горы и покатились куда-то великим камнепадом. Следом за громом рухнул на землю дождь. Директор, вмиг промокший, останавливаться и прятаться не стал. Гроза – хорошо, меньше останется льда.
 
Глава 7
Молнии били почти слитно. Такой грозы директор не видел никогда. Электрические разряды позволяли разглядеть всё вокруг, несмотря на сумерки и на дождь, придавший ландшафту подводные очертания. Он остановился просушить рукавом глаза.
 
Дождь превратил воздушный простор в рыхлый океан (слово «океан» здесь предпочтительней «моря», поскольку в нём есть «око»). По дну дождя текли куда-то в прогиб окоёма не потоки воды, но потоки людей. Изображённые мелкими светлыми мазками, мирриады фигур медленно брели в заданном направлении, возможно, роковом.

Чтобы оспорить увиденное, директор сказал себе, что это эффект сочетания мощных электрических разрядов и до нитки промокшего, застиранного пространства.

Потом дождь резко прекратился, оставив после себя холод и клочья тумана в атмосфере; грозовые разряды полыхали где-то вдали. Картина исхода человечества пропала с глаз - растворилась в оптических искажениях или померкла.

Отвернувшись, он увидел поднебесную арфу, к её струнам пристал обрывок облака. Директор уже знал, что она скоро исчезнет и поторопился её рассмотреть – серебряную оплётку на струнах и пошаговое их утолщение, и точность интервала между ними, и колки натяжения в мощной позолоченной раме… Когда подул ветер, они зазвучали давно известными звуками, однако директор не вспомнил, где слышал их. Быть может, они звучали всегда и слух не отмечает их. Быть может, это они были прозваны "музыкой сфер". Поднебесная арфа, так показалось директору, внушает людям надежды, а те со временем заменяются разочарованием. Исход разочарованных людей он как раз и наблюдал во время грозы.
   
Он оборвал свои рассуждения, потому что вселенские явления многозначны; мрачный толкует их мрачно, весёлый – задорно, а директор – удивлённо и настороженно.
 
С горы стекал хлёсткий поток воды, собираемой со всего склона, и директор чуть не потерял в нём свою тележку. Постоял, ощутил свой центр тяжести и снова двинулся к тополям.

Свежая тополиная древесина легко сечётся топором, а сухая тверда и звенит. Но всё же он выбрал сухое дерево ради сходства с теми, старыми, тремя идолами. Прикинул высоту: два с четвертью метра над землёй и в земле сантиметров семьдесят. Руками отмерил соответствующий кусок ствола, упрямо отрубил, но когда попытался отвезти его к месту, маленькая тележка показала свою непригодность: бревно сваливалось. Он понёс его на плече, но быстро изнемог, натрудив своё тело до боли.
 
Оставил груз, пошёл к дольмену - пускай Тимур поможет исправить его, Тимура, ошибку. Увы, костёр, конечно, был смыт ливнем, и не было возле кострища бывшего учителя физ-ры. Вдруг он заметил, что идолов снова четверо. Тот, что был уничтожен Тимуром, заменён: вместо него стоит сам Тимур, врытый в землю по колени. Бездыханный, омертвелый физрук смотрит неподвижными глазами в ту же сторону, куда смотрят его древние товарищи.
   
Директор обхватил Тимура, чтобы его раскачать и вырвать из почвы, но тот стоял как забетонированный. Директор спешно забрался в дольмен и сел на точку переброски. Долго сидел, однако не дождался признаков настройки канала: ни холода, ни закладывания ушей, ни тяжёлой сонливости. Значит, никого из друзей он себе в помощь не призовёт и навряд ли сам выберется отсюда. С ненавистью посмотрел директор в белое, почему-то старое лицо Тимура; он связал забастовку дольмена с кощунственным его поступком.

Решил сходить за лопатой и верёвкой - Тимура выкопать и оттащить, а подготовленный кусок ствола обвязать и притащить. Вроде бы это необходимо сделать, хотя для чего, с уверенностью уже не знал, но такова инерция воли.

Холод забрался к нему в сердце, холод гибели. Человеку страшно встретиться с обстоятельствами враждебной и непреодолимой силы. Мир это просторный склеп с голубой эмалью на потолке. Глыбы льда - надгробия. Так ему виделось, потому что смерть излучали его собственные глаза.

Отправился в школу. Верёвка… где верёвка? В комнате физрука. Лопата – где лопата? В учительской за шкафом: биологиня учила ребят пересаживать растения. …Некоторые саженцы и семена следовало бы отправить в цивилю: эти растения учёными ещё не испорчены, у них божественный генофонд, за них можно выручить немалые деньги… но, во-первых, плевать ему на бизнес; во-вторых, дольмен отключился.
   
В школе тишина, эхо шагов летает по коридору. Он поднялся в учительскую и увидел беса, лежащего на полу - навзничь, нос у него заострился, струйка фиолетовой крови вытекла изо рта на подбородок. Больше никого тут нет. Подошёл к убитому, попытался нащупать артерию на горле, и тут бес улыбнулся колючими зубами, подкрашенными тёмной кровью.   
 
- Не отвертишься ты от меня, - заверил и сверкнул глазами.
- Ладно. Зато людей ты оставишь в покое: лифт уже не работает.
- Я всегда с людьми! Я там клонов наоставлял. Слава британским генетикам! - хрюкнул бес.
 
Он легко поднялся в сидячее положение - директор по наитию схватил его на руки и побежал в комнату физрука. Здесь он обмотал его скотчем и сам пошатнулся. Тихо, постарался успокоиться, сердечные таблетки закончились, а этот гад сидел на полу - улыбался. Отдышавшись, директор отыскал спортивную верёвку и кое-как сделал петлю, висельную… без опыта не так-то просто. Но вот, кажется получилось, после чего отнёс мерзавца в сарай. Здесь директор надел ему петлю на шею, свободный край верёвки перекинул через какую-то перекладину и стал подтягивать.
 
- А женщин не вешают, - заметил бес, глядя вверх, на висельную конструкцию.
- Ты историю Англии не изучал, - ответил директор, подтягивая и закрепляя верёвку так, чтобы висельник не доставал когтистыми ногами до земли.

Бес повис, выпуча глаза, словно бы от удивления, от неверия.

Директор вернулся в школу, схватил в учительской за шкафом ботаническую лопату и поспешил к дольмену – выкапывать физрука.

Сердце бьётся, как больной воробей, дыхалки не хватает. Он готов был упасть в обморок, но повернул обратно: совсем не мог он вытерпеть висения связанного висельника, сколь угодно вредного, но беспомощного. Не мог. Прибежал, опустил беса на землю, снял петлю, сорвал скотч, ушёл. Бес хихикал.

Глава 8
- Жалко стало? – спросил бес, набок склонив голову.
- Нет, - соврал директор. – Помощник мне понадобился. Пойдём со мной в тополиную рощу.
- Брёвна таскать?
- Я тебя освободил от петли, а ты мне помоги одно небольшое бревно…

- Чудная логика! Ты меня засунул в петлю – и я же тебе помоги! - бес выбросил на миг чёрный тонкий язык из губ, словно бы облизнулся по-змеиному. - Зря ты волновался, мне было хорошо, сонная артерия пережата, я дремлю на весу. Когда-нибудь верёвка сгнила бы и скотч порвался бы… зря. И брёвна таскать я не буду. Сделай бревно лёгким и неси подмышкой. Да хоть летай на нём! Я видел таких: один в лодке, другой на коврике, третий на табуретке – по небу ездят, катаются. Владей вещами, иначе вещи владеют тобой.

Директор даже самой отборной мудрости не хотел от мерзавца, ничего не хотел.

- Брезгуешь моими словами? Иной клубнику выращивает, а я грехи, чего непонятного. Да, грехи! A Big Deal! – как сказал бы Трамп, - Важное Дело! Ради чего они столь дороги мне? Ради того, что грехи означают свободу. Кто не хочет грешить – тому свобода не нужна. Для чего ему свобода, если он весь умещается в отмеренных рамках морали? Свобода нужна для греха. И цель моя - создать империю греха. И всё больше людей отзываются на мои призывы.
- И чего ты здесь делаешь? В палеоцене.
 
- Сюда, в дремучую эру, я возвращаюсь не ради туризма, но чтобы наперёд и пораньше заложить споры греха во флору и фауну, в первых людей. Видишь, моё бревно тяжелей твоего! Так что впору тебе послужить моим помощником!
- И как же? - с научным интересом спросил директор.
- Окуривай ладаном свободы извилины ещё не окрепших умов.

Директор не стал тратить время на опровержение бесовских утверждений: лгуны не внемлют опровержениям. Он с лопатой побрёл опять на подъём, к дольмену, выкапывать… а там свидание. Опершись на край ступы, Яга глядит в "бесстыжие" глаза физкультурника и что-то женское выговаривает ему. У того левая щека, вроде бы мёртвая, дёргается от невозможности сделать что-то амплитудное; руки висят вдоль туловища (у других идолов рук вовсе нет).

- Поделом наказала тебя судьба, изменщик, - говорит она ему с удовольствием и злорадством. - Стоило мне отлучиться на две недели, как ты уже другую бабу опрокинул. Шакал! Новую челюсть мне поставили, ботоксом лицо обкололи – заради тебя, ненавистный! А эта ражая тётка смеётся надо мной, трясётся, булькает. За что мне позор такой?! Чем я тебе не угодила?!
 
Щека Тимура задёргалась крупней. Директор встрял в их общение.
 
- Отойдите, девушка, я тут буду копать.   
- Не копай, пускай до скончания века стоит. Я птиц небесных заклинаю садиться ему на голову и гадить! Вот из-за таких молодчиков мы, бабы, стареем, теряем красоту! Они молодость нашу крадут.
- Любофь. А сколько вам лет, барышня? – спросил невзначай.
 
- Не помню, - ответила сердито, забралась в ступу и полетела своим колдовским побытом куда-то за гору - тёмная на фоне неба, метла волосатая, сама угловатая, патлатая, носатая – эмблема смерти. Колючий шорох сопровождает её полёт – шорох горящей бенгальской палочки.
   
Директор с удивлением и чуть ли не с уважением посмотрел на Тимура: выбрать себе такую пассию – смахивает на половой подвиг.

Он вонзил штыковую лопату возле его коленей, выглядывающих наружу, и отпрянул, ибо раздался мучительный стон. Из пореза грунта выступила кровь. Вот почему он такой белый: земля всю кровь из него вытянула!
   
Мысли покинули директора. Он пошёл в пещеру – отдохнуть и собраться с мужеством. (Даже зверь лесной нуждается в месте отдыха и считает это место "домом" - логовом, лежбищем.)
 
Упал на матрасы. Если Яга летает, у неё где-то гнездо, - мелькнуло в уме.

Наслаждаться покоем не получилось. Он удивлялся появлению беса в якобы приличной вселенной. Потом вспомнил его слова о том, что Всевышний пустил все дела на самотёк. Директор тогда не обратил внимания на вес этих слов, а сейчас вспомнил стихи из Бытия (2:2-7) о том, что Всевышний в день седьмой почил от всех дел.
- Я напрасно снял его с виселицы: я смалодушничал, - сказал себе сурово.
 
Потом вспоминал уроки. Он вёл русский язык и литературу, историю культуры, иногда подменял других учителей. Больше всего он любил стихийные диспуты, ребятам всё было интересно, и живой их ум искал живые ответы. Их сильно занимал вопрос о происхождении человечества.
 
Надя: Родился Адам, наш прадедушка.
Дима: От кого родился?
Надя: Вообще родился. Как-нибудь, например, из гумуса. А потом жизнь человеческую передавали посредством соединения двух пись.
Дима: А где вторая?

Надя: У прабабушки Евы. Она вылезла из воды - озябла, он её давай сушить, согревать, ну и прижался к ней. Вот. Ну, вы понимаете, пися прадедушки от радости стала расти, и прабабушка ему тоже свою писю показала, совсем другую по форме, но одинаковую по назначению. Ну вот. И прадедушка понял, что любит прабабушку, и они соединились, а форма этих органов просто обязывала их соединиться. В результате, прабабушка понесла бабушку. Потом дедушку. И все они были с такими же приспособлениями.

- Не пойму, откуда прадедушка взялся, хоть убей, - вернулась к теме первичного пытливая Лена.
- Да ну тебя! Всё когда-то началось. Что-то появляется первое, из которого потом рождается всё последующее. Но откуда взялось это первое, тебе и самый умный не скажет, - ответила Надя.
 
- Когда-то Земля имела великую силу. Мысли и чувства Земли превращались в животных и в растения. Земля вообразила природу и уснула, истратив немереное количество сил. С той поры земная природа сама себя продолжает. В общем, Адама и Еву создала Земля, - поделился своими мыслями Василий.   
- Ну вот, а Ленка говорит «непонятно»! – радостно воскликнула Надя.
- Всё равно непонятно: как самое первое появилось? – не унималась Лена.

- А я думаю, первая появилась прабабушка и родила она прадедушку без мужа, в виде исключения, потому что впервые. Но далее всё пошло-поехало известным порядком. А первое, оно всегда исключительное, - примиряя всех, заявил Дима.
 
- А где же обезьяны и прочие гоминиды?! – подковырнул Саша.
- В зоопарке, - ответила Надя.
- Всё-таки первые люди прилетели из космоса, правильно писатели пишут, - сказала Наташа.
- В космосе тоже кто-то должен был родиться первым, - с досадой отчеканила Лена.
- Не было первых. Просто кто-то всегда был, - тихо сказал Саша.
   
Лёжа в пещере, он скучал по ним и сознавал, как сильно их любит. Умные, искренние, чистые, неужели они достанутся бесу?! …По суждению психиатров никакого беса нет и быть не может; бес это проекция больной психики. Но директор знал, что всё наоборот, и больная психика – проекция беса.
Полежал и хватит, пора что-то делать.

Глава 9
Вышел из пещеры, тревога неотступно терзала его. Надо снова проверить дольмен и, Бог даст, уговорить его простить физкультурника.
   
Сцена у дольмена изменилась. Напротив посаженного в землю Тимура стояла руки в боки Аида и в свой черёд выговаривала ему что-то женское. До слуха директора донеслись такие слова: кобель, свинячье отродье, сволочь.

У Тимура ещё сильней задёргалась левая щека. Директор заметил, что дрожь напряжения пробегает по его омертвелым рукам. Директору захотелось что-то сказать ему не женское, по существу.
- Ну и дурак же ты!

Тимур приоткрыл глаза на полсантиметра - оттуда излилась бессильная ярость. И чем он их подкупает, этих дур? – подумал автоматически.

Женщины любят зло - фактурное, властное. Замуж они выходят за лохов, но влюбляются в крутых. Тимур - ни рыба, ни мясо. Правда, он мускулистый - зачем? По умолчанию за крепкоскрученным телом предполагается хищная воля - иначе для чего мышцы? - но это лишь на первый взгляд. На самом деле, тело не есть метафора души, и атлетический Тимур своих дам разочаровывал. Они, запутавшись "в отношениях", винили, разумеется, Тимура, поскольку не оправдал надежд. Ясное дело: в таких коллизиях виновата не та, что лелеяла дурацкие надежды, а тот, кто их не оправдал.   

Директору пришло на ум, что физрук покинул цивилю, чтобы убежать от выяснения отношений, то есть нудного и горького обмена обвинениями. А также от алиментов. Такое может быть? Хуже: такое должно быть.

- Кто тебя просил с этими дурами связываться?! – директор обозначил свой упрёк, ибо нечестно бранить человека без объявления вины.   
Аида поворотилась к нему.
- Кто это здесь дура?!
- Ты, вероятно.
 
Аида застряла в стоп-моменте, а директор влез в дольмен. Он сел на точку переноса и понурился - напрасно посидел и вылез. Дольмен имел право отречься от людей. Удивительно, что планета ещё не отреклась. И вдруг что-то заставило его с тревогой осмотреться по высям и далям. И вправду: небо выглядело грозно, низкие облака на глазах темнели, набухали...

Он глянул вбок и очень вовремя: на него замахнулась лопатой Аида – лицо зверское, совсем не женское лицо - он отшатнулся - лопата просвистела перед его носом. И тут же налетел ветер. Из-под облака выдвинулся к земле чёрный смерч – его тело, широкое вверху, сужалось книзу, точно Зевесова юла. Смерч был сложен косматыми струйными витками; внутри него должен был сформироваться канал воздушной тяги, плотный восходящий поток.
   
Смерч перемещался по земле, по льдинам, захватывая шмотки грязи, сослепу наехал на школу, разобрал школьную крышу и поглотил обломки. Та же судьба постигла ученическую и преподавательскую мебель и следом - подвальные матрасы. Между матрасами взмыл над руинами крошечный бес. Директор всматривался в него – да, он, слава Богу, он! Бес дрыгал руками-ногами; отчаянный, непокорный… и всё же небо всосало его.
   
В зону ветроворота угодила и мимолётная баба Яга. Смерч отнял у неё метлу, вздыбил ей космы и потащил в облако. Она болталась в ступе, точно космонавт на тренировке вестибулярного аппарата, она грозила небу кулачком – неосмотрительно, потому что возносилась по спирали именно к нему - на чёрную перину.
      
Директор нырнул в дольмен в тот самый момент, когда ветер обратил внимание на Аиду. Он стащил с неё через голову платье и, подобно маньяку, потащил к смерчу - в лифт.
 
Директор в панике перекрыл спиной отверстие дольмена. (Так располагается в материнской утробе особо вредный, строптивый младенец, чтобы его не родили.) Сила, с которой буря старалась вытащить его, казалась директору одушевлённой. Дольмен дрожал, вокруг шумело и трещало. Атмосфера гуляла, будто жена, решившая отыграться за все годы послушания и терпения. Рви, бей, круши, души!   
   
Когда прижим ослаб, директор отпрянул от входа и выглянул в мутные окрестности – что там осталось? Торнадо пропал - должно, развеялся от избыточной центробежной силы. Какие-то палки по свежей памяти пролетели над разбитой школой... и тут что-то упало на крышу дольмена. Директор, ожидая любой беды, выбрался наружу и увидел на крыше беса. Тот не стал проситься на ручки, сам спрыгнул, потряс головой, вытянул губы жалобной трубочкой:
- Ой как болит!

- Чему там болеть?! Мозгов, поди, ни одного полушария, – заметил директор, в то же время удивляясь невредимости беса.
- Да уж у меня не то что твой жирный мозг! У меня мыслящая плесень!

Не успел директор достойно ответить, как возле них свалилась Яга - ступа набок, старуха наземь, измученная, обессиленная. Жидкая прядка волос на голове осталась, будто старуху за волосы таскали. Но нет, не стала валяться она в изнеможении, быстро подступила к Тимуру. Буря не успела его унести, зато успела вытащить из прикопа.

Тимур лежал на том же месте, где раньше стоял. Страшно было смотреть на его ноги, лишённые кожи ниже колен. А Яга не смутилась. Она встала возле него на колени и принялась плевать на голое мясо его ног и кончиками своих волос размазывать по ним слюну. Тимур ожил и тихо застонал. Яга продолжала своё действие добросовестно. Чтобы не пропустить никакого места, она поворачивала несчастного туда-сюда. Закончив процедуру, Яга длинной рукой потянулась к директору - тот догадался и снял пиджак; этим пиджаком она укутала больному ноги.

И немедля грохнулась возле Тимура полнотелая Аида, бывший завуч, в порванном нижнем белье. Две женщина встретились глазами. Бес отпрыгнул к дольмену, директор отвернулся.

На западе из-под туч блеснуло солнце, лучисто, но в зените появилось ещё одно солнце, более яркое.
- Смотрите! – крикнул всем.
 
Прожигая и разрывая тучи, рассыпая искры и раздувая хвосты пламени, яркий болид по косой траектории мчался в сторону заката и где-то перед солнцем приземлился, ослепив полнебосвода.
- Астероид! – прошептал директор.

На месте солнца вырос огромный гриб, а потом ходуном заходила земля. Кто был на ногах – упал.
- Вот и всё, - объявил директор, стоя на четвереньках.
 
Женщины уткнулись в землю и заплакали. Директор любил этот мир и не стал прятать лица. Он пристально смотрел туда, откуда придёт взрывная волна. На западе небесные покровы уже разлетались в клочья.
х х х