Сын шпиона. Глава 8

Начало здесь http://proza.ru/2025/05/22/1000 

«И тут впервые я почувствовал смятение и настоящую тревогу, - продолжал свои кабинетные откровения о своём детстве Карл-Теодор, комментируя не то выдуманную, не то реальную историю из своего прошлого – ту самую, что он решил поведать престарелому дипломату. - Наверное, будет совсем не удивительно, если я сообщу, что разговор на означенную тему, то есть о том, что произошло в заброшенном крыле поздним вечером с детской компанией драчливых фантазёров, показался мне очень неприятной идеей. Воспоминания у меня остались по данному поводу не из лучших. Тем более, смутное чувство вины за случившееся горькой занозой засело в моём сердце. Конечно, я успокаивал себя тем, что ссору начал вовсе не я, что я лишь вступился за беззащитную девочку. А задиры из моих противников сами провоцировали меня на поход к месту неприятных событий. И в том, что дверь в злополучную залу захлопнулась, я совсем не виноват, а значит, нельзя меня винить и за последствия. Однако в предчувствии разговора – по сути, допроса – сердце моё бешено забилось, и острое предощущение приближения какой-то неведомой беды болью стиснуло, как тисками, мою душу.

И вот ещё я забыл рассказать об одном обстоятельстве, которое, возможно, резко осложнило ситуацию. Это поведение моей матери. Её трудно винить в этом, ибо она тяжело больна. У ней реально плохо с нервами. Это серьёзное заболевание и передаётся по наследству по женской линии. Нет, не в роду фон Штауффенбергов, а в роду фон Лендорф, из которого происходила моя бабушка по матери. Она сама была немного со странностями. Но у моей матери, Клары фон Штауффенберг, это проявилось в особо тяжёлой степени. Это не сумасшествие, конечно, просто нервная болезнь, выражающаяся в эксцентричных выходках, поразительном инфантилизме даже во взрослом состоянии и частых нервных припадках – весьма аристократическое заболевания. Только вот полицейским это было трудно объяснить. Кстати сказать, странности этих двух родственниц доставили дяде Адольфу, моему официальному опекуну, весьма немало проблем. Ему ведь приходилось постоянно присматривать за своей сестрой и матерью, которых совершенно невозможно было оставить в одиночестве без мудрого покровителя (желательно родственника-мужчины), что во многом помещало его карьере дипломата.
Досталось и моему отцу. Его жена Клара, моя мать, устраивала ему историки постоянно, по всяким разным поводам, иногда всё это проявлялось самым отвратительным образом – настолько, что даже стоит поразиться терпению моего отца. Хотя что поражаться? Куда ему было деваться, ведь развестись со своей высокородной супругой он не мог – это было не в его интересах. Не из любви скорей он так поступал, и даже не из чувства долга – просто по необходимости. Особенно дражайшая супруга донимала его своей ревностью. Вот странность! Она моложе его была на целых семнадцать лет, притом женщиной слыла весьма привлекательной. Ведь при таких обстоятельствах скорее естественней, чтобы он её ревновал, а не она его. Но всё было с точностью до наоборот.
Впрочем, я отвлёкся от темы. В тот самым день во время визита полицейских вместо того, чтобы сохранять спокойствие и выдержку в сложных обстоятельствах, моя мать начала страшно ругаться на всех подряд, в том числе и на мужа, а уж на служителей закона при исполнении – в особенности. Она тут же бросилась посылать записки с посыльными своим бестолковым высокопоставленным покровителям, угрожая непрошенным гостям обширными связями, чем их изрядно разозлила, к тому же заставила меня нервничать и даже паниковать.
Ребёнком я был впечатлительным. И тактика сыскных следователей, производивших допрос (впрочем, они называли это вполне невинным словом – «беседа») с целью воздействовать на моё воображение, оказалась на редкость удачной. Удачной не в том смысле, что помогла выяснить истину, а в плане выбить из меня нужные им показания.
 
- Карл-Теодор, - начал задавать свои вопросы полицейский сыщик, - известно ли тебе, что после вчерашних событий ряд твоих малолетних гостей, пришедших на твой праздник, получили серьёзные физические и душевные травмы?

- Всего лишь синяки и ссадины, - уточнил я.

- Разве этого мало? Так кто из взрослых подучил тебя заманить их в столь жестокую ловушку и с какой целью?

- Никто меня не подучивал, - отвечал я, рассказывая, как было дело.

- Разве ты не угрожал своим товарищам, ссылаясь на своих сомнительных родственников? Скажешь, что этого не было? – возражал мне полицейский сыщик.

- Эти самые «товарищи» мне тоже угрожали, - упрямо повторял я. – А если не верите, то у них же и спросите. Они не могут этого не подтвердить.
 
- Все малолетние свидетели уже нами опрошены. После коллективной жалобы в полицию их родителей мы просто не могли этого не сделать. Так вот, твои вчерашние гости дают крайне путанные и противоречивые показания, но сходятся в одном – указывают на тебя, как на виновника инцидента. Кроме того, утверждают, что у тебя были злонамеренные сообщники, коими ты им заранее угрожал и которые заперли и напугали означенных детей до смерти.

- Я просто выдумал всех своих сообщников, как и ваши малолетние свидетели выдумали своих могущественных друзей. Кроме того, я не уверен…

- А вот родители пострадавших уверены, что избиение и похищение их детей с целью получения выкупа или с какой-либо ещё другой целью, это дело рук как раз твоих злонамеренных сообщников.

- Какие ещё сообщники?! – в этом месте вскричала моя мать, - Тео, молчи и без адвоката больше не произноси ни единого слова!

- Мы можем осмотреть место происшествия? – вопрошали у хозяев дома полицейские сыскари.

- Только с ордером на обыск! – пожал плечами мой отец, который держался на удивление спокойно. Он сам был адвокатом и весьма хорошим, так что в защите посторонних от не в меру разошедшихся полицейских особенно не нуждался, и им в тот день пришлось уйти прочь. 

В эту ночь, в отличие от прошлой, я совсем не мог заснуть и постоянно думал о случившемся, припоминая всякие разнообразные подробности известного происшествия. И вдруг вспомнил нечто такое, от чего буквально подпрыгнул на кровати.

- Мелинда! – вскричал я.

Конечно! Эта девочка была с нами, когда мы находились в заброшенной зале и рассматривали злополучный портрет. Она ещё воскликнула тогда: «Но это же берменгевец!», глядя на полководца. Но когда много позже слуги взломали захлопнувшуюся дверь и мы, сидевшие взаперти, ринулись к выходу из полуразрушенного здания, я отчётливо увидел Мелинду уже стоявшую в отдалении, прижавшуюся к стволу большого дерева, потому что её лицо освещала луна. Казалось, что она уже некоторое время находилась там. Выходит, что, когда захлопнулась дверь, она была снаружи, а не внутри вместе с нами? Так, может, эта скандалистка как раз и захлопнула дверь? А почему бы и нет. Я же сам рассказал приятелям секрет хитрой двери, когда впускал их внутрь и подробно о том, как она закрывается снаружи.

А если Мелинда не нарочно сделала это, заперев нас в нашей «тюрьме», почему не позвала никого на помощь? И ещё, ведь именно Мелинда, девочка постарше многих из нас, в начале ссоры хвасталась всем нам, что дядя её – начальник полиции нашего городка, к которому её семья может в любое время обратиться со своими жалобами на своих обидчиков. Так, может, она и сделала это, выполнив свою угрозу и подставив меня? А эта вредина вполне способна задумать и провернуть весьма отвратительную интригу, чтобы навредить мне, к примеру, в отместку за споры и пререкания с ней. Я её знал неплохо. Она частенько ябедничала взрослым и по менее значительным поводам, а также подстраивала малолетним знакомым всякие разные каверзы, настраивая всех против кого-то одного или группу на группу.

Новые детали и обстоятельства, которые я припомнил в ту ночь, показались мне настолько подозрительными, что я с нетерпением дожидался утра, чтобы поделиться своими соображениями с моими родителями, а они на тот момент мирно отдыхали в своей спальне. Однако незваные служители закона опередили меня. Едва только первый луч солнца осветил двор нашего особняка, они уже оказались снова у нас – и не вдвоём, как накануне, а, наверное, целой дюжиной, полицейским отрядом с ордером на обыск и прочими осложняющими для нас дело документами.

Едва одевшись, я тут же выбежал во двор, с некоторого отдаления наблюдая за тем, как полицейские с сыскными собаками проводят обыск на месте происшествия. Они орудовали и в самом заброшенном крыле, а также обследовали прилежащую территорию. И вскоре нашли много чего интересного. «Интересного» для них, конечно, поскольку обнаружили они накладные носы, бороды, чёрные маски, мешки и разнообразные верёвки, а также подозрительные следы неизвестных.

Какая глупость! Конечно же, всё найденное принадлежало и было случайно оставлено в день празднества нанятыми устроителями самых разнообразных детских конкурсов, как и «подозрительные» следы. Но служители закона не стали сильно разбираться и тут же объявили о том, что всё это принадлежало мифическим похитителям. Следователи, не скрывая своего торжества, подсунули под нос моему отцу какую-то бумажку, надели на него наручники и отправили в полицейский участок.

Когда увозили арестованного отца, при виде этого у меня начался нервный срыв, и в состоянии аффекта, не отдавая себе отчёт в своих действиях, я набросился с кулаками на полицейских.
Я кричал что-то вроде: «Отпустите моего папу! Это я во всём виноват! Я всё расскажу, всю правду, как было дело!»
И следователи тут же схватились за данное обстоятельство, использовав момент. В полицейском участке, куда меня тут же отправили, мне учинили настоящий допрос, уже с протоколами и при свидетелях. Что я говорил, я совершенно не помню. Да в общем-то в основном я только повторял: «Я виноват! Я виноват!», совершенно не понимая, что как бы отвечаю при этом «да» на все глупые, задаваемые мне, вопросы, которые я даже не слушал.

Несомненно, я мало что припоминаю о том, что происходило на том допросе. Какие-то привезённые матерью бестолковые адвокаты трясли меня за плечи и заглядывали в глаза, пытаясь привести меня в чувства, при этом протестовали, заявляя законникам: «Вы нарушаете постановления и законы нашего государства, а также правила относительно ведения полицейскими следствия! Это малолетний отрок, он не ведает, что говорит. Всё, что вы вытворяете здесь, абсолютно противозаконно!»
А моя мать кричала: «Тео, опомнись! Ты оговариваешь своего отца, всех нас!» Ну, что с ней поделаешь – истеричка.

Видно, наговорил я действительно столько, что хватило бы на десять громких дел. Но мне было всего семь лет, что с меня взять? Тем более я не понимал и не мог понимать тогда ни сути всего происходящего, ни глубинной подоплёки всей интриги».

- Что значит «не понимал глубинной подоплёки всей интриги»? – переспросил в этом месте у юного Карла-Теодора берменгевский дипломат, продолжая свой разговор с ним у себя в кабинете в здании министерства, - Ты хочешь сказать, что весь этот жуткий инцидент имел националистическую подоплёку? По крайне мере, мне показалось, что ты имеешь это ввиду. То есть, всему виной, как ты намекаешь, твоё берменгевское происхождение и происхождение твоего отца?

- Я разве так сказал? Кстати, о своём происхождении я тогда совсем не знал, - уточнил молодой человек.

- Ты не знал, что ты наполовину берменгевец? – удивился Мостодонский.

- Представьте себе – нет, господин Цезарь. У нас в доме было совершенно не принято говорить об этом. Тем более мой отец носил фамилию фон Штауффенберг, как и моя мать, и все её родственники.

- И тебя не удивляло, что и твоя мать в девичестве, и твой отец носили одинаковую фамилию?

- А почему меня что-то должно было удивлять? Мне было всего семь лет. В этом возрасте дети просто принимают в первозданном виде всё то, что им говорят родители, совершенно не сомневаясь в правдивости их слов. А анализировать и критиковать начинают в более зрелом возрасте. Разве не так? Да и потом, у нас в роду мерундийских аристократов вполне распространены браки, к примеру, между кузенами. А уж между троюродными братьями-сёстрами или хоть дядями и племянницами в четвёртом колене, так и подавно. Потому совсем нет ничего подозрительно и противоречащего здравому смыслу в том, что мой отец с рождения и моя мать в девичестве носили бы одну и ту же фамилию, как бы принадлежа изначально к одному и тому же роду. Другое дело, что всё это оказалось не так, и от меня много чего скрывали, как выяснилось. Вот так получилось, что об изначальном происхождении отца, а также о том, что сразу после рождения мне дали сперва совсем другую фамилию и о причинах этого, я узнал много позднее.

Продолжение здесь http://proza.ru/2025/05/16/626