Алтайское кравеведение. Б. Капустин. Стихи

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

поэт, журналист. Род. в Ростове-на-Дону. Вырос в Барнауле. В 1964 окончил барн. ср. школу N 27. Учился в Московском государственном университете на факультете журналистики и в Барнаульском пединституте на филологическом факультете. Служил в армии. Работал на краевом радио, в многотиражных газетах. Стихи публиковались в краевых и центральных газетах, журналах, коллективных сборниках. Алтайское книжное издательство выпустило всего две его книги: "Тайному другу" (1988), "Строгая зима" (1991). За первую был удостоен премии им. В. М. Шукшина. Похоронен в Барнауле на Черницком кладбище.

ТРУБАЧИ

А трубачи у нас - что надо,
не трубы - души их звучат.
На гром рассветного парада
домохозяйки не ворчат.

Он не зависит от погоды,
он освещает всех подряд.
Здесь лейтенантские погоны
яснее маршальских горят.

А музыканты знают дело:
ликует марш! Едва дыша,
старательно и неумело
учебный взвод чеканит шаг.

Ах, как же хочется при полном
параде влиться в этот мир!
И улыбается, припомнив
себя таким же, командир.

Не скрыть волненья, как впервые,
хотя пред ним из года в год
суровой и седой России
любовь и молодость идет.

Он видит: в марше поколений
и суть и спаянность одна.
Звучи светло и вдохновенно,
оркестр, связуя времена!

...Бывает - солнца не хватает,
бывает - мир оглох окрест, -
приди, послушай, как играет
военной музыки оркестр!

* * *

Странная выставка эта -
заводи, водоворот.
Тысяча, что ли, портретов
смотрит на праздный народ.

Важно и молча - взирают.
Гневно и грустно - глядят.
По Эрмитажу гуляет,
пряжкой сияя, солдат.

Все-таки чуть грустновато
в зримости грубой своей -
средь мертвецов бородатых,
в призрачном обществе фей.

Все-таки тянет к живому.
Но возле самой двери
вдруг улыбнулась знакомо
мадмуазель Самари.

Встретила, остановила,
светом наполнила зал.
Что она там говорила?
Что он там ей отвечал?

Мимо скользнет справедливо
кто-то, лукавством дыша:
ишь ты - парижское диво!
Надо ж - родная душа...

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Городской романс

Инструмент рокочет грустно,
горе - не беда.
Отравилася Маруся,
девка хоть куда.

Эти строчки роковые,
глупые на вид,
бабья летопись России
бережно хранит.

Мы-то, верно, знаем краше...
Что поделать тут?
Вот они, старухи наши,
плачут и поют.

Мы тихонько подпеваем
(смеха не унять),
слишком много понимаем,
чтобы их понять,

чтобы спеть светло, как прежде,
грусти не стыдясь,
слободской, жестокий, нежный
городской романс.

ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

Как просто женщина уходит,
и перед зеркалом стоит,
и веко щеточкой подводит,
и, закусив губу, дерзит,
и в этой дерзости прощальной
сквозит, позванивает смех,
тот потайной, исповедальный,
для одного, но не для всех,
тот, что еще не раздарила,
уже немыслимый теперь,
когда разлука отворила,
в зеркальных створках повторила
стократ обшарпанную дверь...

ДВА РОМАНА

1.

Они садились визави
и матерились о любви.

Он подал розу ей в стакане
пурпурно-красного вина.
Покорно выпила она
и закусила лепестками.

Окрест прогресс проистекал.
Плодились мухи и машины.
Он возбудился без причины
и трахнул об стену стакан.

2.

Напился. Наелся,
Наелся. Оделся.
Не сказав ни слова,
отчалил в полвторого.
Так длится целый год --
вот скот!

Напилась. Наелась.
Отдалась. Оделась.
Проводила. Закурила.
Позвонила:
-- Ушел в час двадцать пять, --
Вот...
патриот.

Е. Б. Ж.

Е. Б. Ж. -- если буду жив. Так заканчивал дневниковые записи Лев Николаевич Толстой.

Е. б. ж., по примеру Толстого.
Е. б. ж., е. б. ж. повторять.
Мати, мати, зачем ты такого
отпустила по свету гулять.

Ни башлей, ни любви, ни удачи.
И умишко сточился уже.
Но Господь дал Россию.
А значит:
-- Е. б. ж.,
е. б. ж.,
е. б. ж.!

Неприлично и косноязычно.
И противно свободной душе.
Вся Россия твердит горемычно:
-- Е. б. ж..
е. б. ж.,
е. б. ж...

МИМО МЕНЯ
 

Мимо меня гудят деревья.
Мимо меня течет река.
Мимо меня прошла царевна.
А царь валяет дурака.

Жизнь пронеслась на легких крыльях
Сиял огонь. И нет огня.
Мать навсегда глаза закрыла.
Мимо меня. Мимо меня.

И если есть шальное счастье
другого, нового огня,
то суждено ему промчаться
мимо меня.
Мимо меня.

ПЕРЕД МОНГОЛАМИ
 

Уже из глухого урочья,
опасные, как полыньи,
раскосые зарятся очи
на главы златые твои.

Уж силы не счесть оголтелой.
И не отвратить. Не сберечь
княгинино белое тело,
веселую жлобскую речь.

А, чтоб вам! Пируйте, гуляйте,
играйте, покуда игра,
булат, похмелясь, закаляйте.
Булат не поможет с утра,

когда в полшестого, на зорьке
шарахнут и поволокут.
Так вздрогнет Россия, что только
века, как дымы, проплывут...

* * *

По марту шастают дожди,
как будто девочки-подростки.
Им платья явно не по росту,
и тяжесть лета впереди.
По марту шастают дожди.

В их непонятливых глазах
звучат весенние вопросы,
их челки разлетелись косо,
и что угодно, но не страх,
в их непонятливых глазах.

О, скоро будут пламенеть
зарницы -- горестные знаки,
познанья раннего изнанки.
Ну, а пока что -- не уметь!
И все же будут пламенеть.

Ты их губами не лови,
не тронь, стареющий беспутник,
тебе ли вмешиваться в путь их?
Ты жди декабрьской любви.
Ты их губами не лови.

Смотри на ветки за окном,
на блики полночи веселой.
Пускай рассветы будут школой
незнанья. Действуй напролом --
смотри на ветки за окном.

И если есть на свете дождь,
то это значит очень много.
Хотя и расплылась дорога,
та, по которой ты идешь.
И все же есть на свете дождь.

РАЗГОВОР  С  ДУШОЙ

– Чего ты, дурочка, болишь,
среди разгара красных дней,
пророчествуя глушь и тишь,
и рвань с веригами под ней?

-- В разгар веселья твоего
и мне бы надо захмелеть.
Почём я знаю, для чего
я предназначена болеть?

И что я есть? Какая вещь?
Не атом – атомова тень,
из убегающих небес
прикрывшая твой краткий день.

О, мглистый холод, звёздный крик,
но – эхо вавилонских рек,
тебя потрясшее на миг,
меня забравшее навек.

…Какая умница душа!
Когда везение бурлит
и жизнь бездумно хороша -
она возьмёт и заболит.

ЭПИТАФИЯ

...что-то от Тютчева,
что-то от Фета,
что-то еще
от другого поэта,
что-то от Даждьбога,
что-то от Феба,
что-то от Господа,
что-то от неба...
               
МАРК ЮДАЛЕВИЧ О Б. КАПУСТИНЕ

"Когда строку диктует чувство..."
Впервые я услышал о Борисе Капустине от своей сестры Галины, которая много лет проработала директором 27-й барнаульской школы. Она любила рассказывать о своих питомцах, вслух размышлять о сложностях педагогического труда.

- Есть у нас один девятый класс, -- однажды увлеченно заговорила она, -- все учителя, включая и классного руководителя, считали его на редкость пассивным. В самодеятельности ребята не участвуют, по сбору утильсырья на последнем месте, стенгазету не выпускают, на собраниях не выступают.

Директор школы признавала -- все учителя относили это к душевной лени, равнодушию, даже эгоцентризму. И только удивлялись - что за подростки подобрались, перо в перо.

И вдруг тому же классному руководителю в откровенной беседе ученики рассказали: живут-то они не такой уж бедной, но своей, особой жизнью. Создали свою демократическую республику (заметьте, это было задолго до перестройки), избрали президента, назначили министров. В классе функционирует ФБР, которое однажды настояло сместить министра культуры за презрение к народу. Выходит и своя "подпольная" стенная газета "Сопли и вопли". Имеется даже тотализатор. Ставят обычно на учителей, вернее, на их особенности. Вот, например, из учительской выходит преподавательница. Хозяин тотализатора объявляет: "Вышла Злючка". (Все учителя, разумеется, имеют прозвища). Играющие выкрикивают цифры: одна, три, две, четыре... Это минуты, за которые Злючка дойдет до того класса, где у нее урок. Все зависит от того, будет ли она кого-нибудь распекать по дороге или поспешит в класс.

Без тени осуждения, даже с гордостью, сестра говорила об ученике этого класса Борисе Капустине, который и явился душой всей этой неординарной затеи. Он, кстати, был избран президентом класса.

Если она, что и осуждала, так это систему воспитания, сотканную, как она говорила, из формализма, серости, скуки, вызывающих и осознанный, и неосознанный протест школьников.

Этот случай я вспомнил, перечитывая стихи Бориса Капустина, раздумывая о его жизни. Со школьных лет он идет своим путем, и если чего боится, так это официоза, фальши, ходульности.

Характерна и его литературная судьба. Он давно уже сложился как поэт. И я совершенно уверен, что стихи его надолго переживут собранные в толстые и многочисленные тома опусы многих широко известных стихотворцев. Нет поэта Бориса Капустина и в непомерно раздутом списке членов Союза писателей Российской Федерации. Он не бывает на писательских собраниях, не встречается с читателями. Окруженный книгами и верными друзьями, среди которых немало почитателей его таланта, он живет, прежде всего, своими раздумьями, своей богатой внутренней жизнью.

Равнодушный к парадной стороне литературной жизни, Борис Васильевич как может помогает молодым. И они дорожат его точными оценками, его краткими, но емкими и дельными советами. Интересные стихи поэт рекомендует для напечатания.

Но сам он печатается редко. Вышли только две его книги - "Тайному другу" и "Строгая зима", к этому можно прибавить редкие публикации в газетах и журналах. Он не из тех, кто осаждает редакции и издательства. Стихи у него буквально приходится выпрашивать, то и дело слыша ответ:

"Подборка еще не сложилась", "Кое-что написал, но требуется доработка..."

Особый путь у Бориса Капустина в самом главном деле его жизни - поэзии. Он не говорит с читателем открытым текстом, не терпит риторики и декларативности. Большинство его стихов построено на незаемных и совершенно неожиданных деталях. Вот, например, как подмечено истинное отношение к гостю:

    Но как в меня, однако,
    вперяла злобный глаз
    элитная собака.

В том же ряду и штрихи, рисующие образ одинокого, всеми забытого ветерана Великой Отечественной войны, который, не званый на сыновье застолье, по-своему справляет день рождения сына:

    Продал орден семейке крысиной,
    рассыпухи купил у армян...
    В такой же тональности еще более щемящая концовка стихотворения:
    Ухарь-сыночка дернет в Канаду.
    Да осядет могилка жены.

Беспощадно жесткой, как сама жизнь, выглядит порой поэзия Бориса Капустина. Но это не делает ее заземленной, многие его стихи романтичны, на некоторых лежит печать смелой и своеобразной фантазии.

Привлекает и еще одна черта творческих исканий этого незаурядного поэта: высокая культура. Об эрудиции Бориса Капустина, широте его интересов и познаний говорят сами темы. Вот названия некоторых: "Сон Пестеля", "Кюхельбекер", "Чаадаев", "Грибоедовский вальс", "Воспоминания о Мойке, 12", "Посвящение коню Толстого", "У дома возлюбленной Блока", "Бах. "Чакона" и многие другие. Все эти стихи не иллюстративны, не просто познавательны, что свойственно многим произведениям поэтов социалистического реализма. Они оригинальны и драматичны, раскрывают людей с совершенно новой стороны. Решающую роль здесь играет пронзительная, яркая и неожиданная, как выстрел в тишине, деталь.

Рифмовать умеют очень многие, многие добиваются и версификаторского искусства. Наиболее упорные из них слывут поэтами. Но настоящий поэт - большая редкость. Их единицы. Именно к таким, бесспорно, относится Борис Капустин.

ЕЩЁ О КАПУСТИНЕ

http://proza.ru/2020/05/07/966