Роман Переплёт т. 1, ч. 4, гл. 8
- Представляете, он считает, - улыбаясь, объясняла она, - что для того, чтобы понять всю глубину произведений таких гигантов, как Достоевский или Толстой, надо для начала не только подрасти, но и набраться побольше жизненного опыта. И что без этого чтение их книг не более, как обычная профанация.
- Что ж, - задумчиво отвечал Тверской, - пожалуй, в этом я с твоим папой совершенно согласен.
- И вообще, - добавила она, - папа считает порочной практикой заставлять детей в школьном возрасте изучать такие сложные произведения, как, например, «Война и мир» или хоть то же «Преступление и наказание». Он уверен, что тем самым у детей, в силу их возраста и неподготовленности, от этого может сформироваться неверное и весьма поверхностное представление об этих романах. Отчего потом они, быть может, до конца своей жизни будут считать эти произведения скучными и неинтересными и больше не станут к ним прикасаться.
- Однако, - поощрительно улыбнулся Тверской, - твой папа, как видно, отлично разбирается не только в истории.
- О! Да, мой папа, вы знаете, – даже порозовела от удовольствия Даша, - он, между прочим, столько всего перечитал. А вы бы знали, как он разбирается в философии. А вообще, жалко, что вы с ним незнакомы.
Надо заметить, что пристрастия Даши во многом совпадали с пристрастиями Тверского. Вот только в отношении Тургенева их взгляды существенно расходились.
В отличие от Тверского, Даша его считала настоящим гением литературы, стоящим на одной доске с такими писателями, как Толстой, Гончаров и Достоевский. Тверской же напротив, стоял на том, что Ивану Сергеевичу до упомянутых писателей, как до Луны пешком. Несмотря даже на его, в общем-то, довольно талантливый стиль письма и на тонкое чувство композиции.
- Ну, а последние его романы, - заметил он как-то раз, - такие, к примеру, как «Дым», «Новь», да и «Накануне», пожалуй, тоже, и вовсе не выдерживают никакой критики. Во-первых, - продолжал он, - они поверхностно и как бы впопыхах написаны, а во-вторых, в них отчётливо просматривается это суетливое его стремление успеть вписаться в круг тогдашних неистовствующих юнцов-либералов, а по сути малограмотных, ни в чём не проявивших себя болтунов и резонёров, отвергающих всё отечественное и исповедующих нигилизм и преклонение перед любой бессмыслицей, лишь бы это исходило из Европы.
- А, по-моему, вы к нему несправедливы, - робко возражала ему Даша.
- Это я-то несправедлив? – возмущался Тверской. – А как он лез из кожи вон, как пресмыкался перед всем этим либеральным сбродом. Как спешил угодить их вульгарному вкусу. Несправедлив, как же. И вообще, это его западничество… Да ведь он буквально не вылезал из Европы. Однако при этом не забывал драть три шкуры со своих крепостных, изображая при этом из себя демократа. Хорош, демократ. Лицемером он был и позёром, вот кем он был. Хотя и талантливым, не спорю.
Впрочем, Даша тоже за словом в карман не лезла.
- Ну, уж вы скажете тоже, - защищалась Даша. - Да, с чего вы всё это взяли? И вообще, откуда вам всё это известно? Вы так обо всём этом говорите, как будто…
- Откуда! – с усмешкой отвечал Тверской. - Странный вопрос. Откуда. Да всё оттуда же. А ты, чем задавать подобные вопросы, лучше бы для начала почитала его переписку. А заодно биографии и переписки писателей, его современников. Ты почитай, почитай, а уж потом спорь. Во всяком случае, в учебниках по литературе ты ничего подобного не найдёшь, даже и не старайся.
- А я почитаю, - пообещала Даша, - я обязательно почитаю, не сомневайтесь.
- Вот и почитай. По крайней мере, тогда, возможно, нам будет, о чём предметно с тобой поговорить.
- И всё-таки, - как-то сказала она, снова возвращаясь к этой теме, - всё-таки, мне кажется, что вы слишком уж строго его судите.
- Вот, как! – Тверской дёрнул плечом и усмехнулся. – Значит, кажется. А что, довольно весомый аргумент. Ей, видите ли, кажется. А ведь я даже и половины ещё не сказал из того, что мог бы сказать. Да, да, и не смотри на меня так.
- Это вы, о чём? – насторожилась Даша.
- Да всё о том же. Всё о любимом твоём Тургеневе. Я уже не говорю о его раболепстве перед Европой и перед её культурой, бог с ним. Ну, а эти его мотания за певичкой Виардо и та унизительная роль, которую он при ней столько лет играл. И это притом, что она ещё к тому же была замужем, да и к нему в общем не питала особой симпатии. Хотя ей, конечно, было лестно, что возле неё увивается по сути русский классик. И это называется, мужчина. Ну, что? Что ты на это скажешь? Или, может, по-твоему, и такое поведение заслуживает уважения?
- Да, но ведь он же её любил, - взволнованно отвечала Даша.
- Любил! – Тверской с досады даже отвернулся. А потом посмотрел на неё сбоку и с усмешкой прибавил: - И это ты называешь любовью? А впрочем, ладно, ну хорошо, - слегка как бы смягчившись, прибавил он, - хорошо, допустим даже и любил. И, что? Неужели, ты считаешь, что это достаточный повод, чтобы до такой степени унижаться и, забросив все свои дела… Да, да, в том числе и литературные… и мотаться за ней по всей Европе. И это называется русский классик. Ну, не знаю, ты, конечно, как хочешь, а только я этого не понимаю.
- А вот я где-то читала, - неуверенно произнесла Даша, - что, когда люди любят, то они готовы на всё?
- На всё! – Он резко развернулся и посмотрел на неё сверху. - Ну, и где, интересно, ты это вычитала? А, впрочем, мне и самому что-то в этом роде попадалось. Только, знаешь, написать можно и не такое. И вообще мне кажется, что всё это романтические бредни и больше ничего. Нет, ты не думай, я верю в любовь и всё такое. Но, чтобы жертвовать ради неё всем, это, знаешь ли, слишком.
- И вовсе никакие это не бредни! – вдруг с жаром возразила Даша.
- А я говорю, бредни, - настаивал он, начиная не на шутку раздражаться. – Хотя для женщин, - секунду подумав, прибавил он, - для женщин это, может быть, и нормально. Но только для женщин, но уж никак не для мужчин. Не для настоящих мужчин. Да не может, слышишь меня, не может мужчина… если он, конечно, хоть чуточку себя уважает, и если он занят серьёзным делом… не может он всем этим пожертвовать. Что?.. Да, и ради любви в том числе.
- Странно.
- Что тебе странно?
- Вы так уверенно об этом говорите. И вообще, как вы можете говорить за всех?
- Я! – Тверской смерил её взглядом и усмехнулся. - Да потому, душечка-Майорова, потому, что я не вчера родился. Да, да, и кое-что в этой жизни повидал. Да и книжек, уж будь уверена, я перечитал никак не меньше, чем ты. Хотя, может, и поменьше, - вставил он, - чем твой отец. Кстати, а ты любишь читать книги о жизни великих личностей? Хотя бы что-нибудь из серии «ЖЗЛ» (Жизнь замечательных людей)?
- Да, кое-что я читала…
- Кое-что, - снова усмехнулся Тверской. – А я, можешь мне поверить, я перечитал этих книг десятки. Да, я согласен, были случаи, когда даже некоторые из великих всё-таки шли на поводу у своих чувств к женщине. И, как правило, во вред своему призванию. Но это были скорее исключения, которые, как известно, лишь подтверждают правило. К тому же все они, насколько мне известно, кончили плохо. Да, плохо. А иные через это и вовсе загубили свой талант. Да вот возьми хотя бы того же Скотта Фицджеральда.
- Кого?
- Ну, Скотта Фицджеральда. Только не говори, что ты о таком не слышала. Ну, вспомни, «Великий Гэтсби» и всё такое…
- Ах, этот? Ну, конечно слышала. Только ничего из его работ пока не читала.
- Так вот он тоже был замечательно талантлив. По крайней мере, как о нём писали современники. И, что?
- Что?
- А то, что он даже и наполовину так и не реализовался. А почему, как ты думаешь?
- Ну, и почему же?
- Да всё потому же. Потому, что вместо того, чтобы заниматься своим делом, он носился, как с писаной торбой, с этой своей сумасшедшей алкоголичкой Зельдой, в которую был по уши влюблён. А та, между прочим, тоже была писательницей, правда, весьма посредственной. И, если верить тому, что о ней пишет Хемингуэй, она страшно завидовала Скотту и всячески мешала ему работать над его произведениями, всё время провоцируя его на пьянство и таская его за собой по дурацким пирушкам. Кто знает, может, она и на самом деле его любила, да только ему от этого было не легче – так и закончил, ничего больше толкового не написав.
Выговаривая всё это, он незаметно и сам неожиданно разволновался. Однако в какой-то момент ом заметил, что Даша вдруг как-то сникла и вообще, кажется, перестала его слушать.
- Ну, что? – прервав себя на полуслове, спросил он. - Что опять не так? Или, может, ты думаешь, что я всё это выдумал?
Но Даша не ответила, словно погружённая в свои какие-то мысли. Он невольно занервничал.
- А, впрочем, если не веришь, - глядя куда-то в сторону, прибавил он, - то я могу тебе что-нибудь принести, почитать на эту тему. Есть, к примеру, у Хемингуэя роман «Праздник, который всегда с тобой». В нём тоже много об этом. Или…
- Да, верю я, верю, - с какой-то даже обречённостью выдохнула Даша. – Да и, с чего бы мне вам не верить?
- Ну, а раз так, то, в чём же тогда дело? Однако, вид у тебя такой, будто я лично тебя чем-то обидел.
Он по-прежнему избегал курить в её присутствии, что порой для него было настоящей пыткой. И на этот раз он лишь потрогал карман рукой, нащупал там сигареты, однако, доставать их не стал, а только нахмурился.
- А знаете, Сергей Петрович, - Даша бросила на него беглый взгляд и опустила голову. Её голоса почти не было слышно. – А знаете… - Не договорив, она как бы задумалась.
- Ну, что, что? – забеспокоился он.
- А знаете, - чуть громче повторила она, - я никогда не думала, что вы можете быть таким.
- «Таким»? – Он слегка даже растерялся. - Каким это, «таким»?
- Ну, вот таким… таким жестоким и равнодушным.
- Что! Я - жестокий! Да… да, с чего ты это взяла?
- А вы бы послушали себя со стороны. А, как вы зло говорили о Зельде. Да и о Фицджеральде тоже. А ведь он, между прочим, так её и не бросил и заботился о ней до самого конца.
Слушая её, слыша этот её пропитанный горечью голос, Тверской и действительно вдруг почувствовал себя настоящим чудовищем. И даже таким, что вдруг сам себе стал противен. Да и на душе его сразу сделалось как-то пасмурно и паршиво. Одновременно ему вдруг захотелось, не говоря больше ни слова, развернуться и просто уйти. Уйти, куда глаза глядят. И обязательно, чтобы подальше. Подальше от Майоровой, и от всех этих серьёзных с ней разговоров.
Тем не менее, он продолжал стоять, отвернувшись и глядя куда-то на дорогу, по которой, с воем и фырчаньем проезжали машины. В это время над дорогой висел едкий голубоватый туман. Наверное, такой же едкий, как нахлынувшая на него тоска.
- Сергей Петрович, Сергей Петрович, - вдруг, словно издалека донёсся до него встревоженный голос Даши. – Что с вами, Сергей Петрович? У вас такое лицо…
Он перевёл на неё взгляд, но ничего не ответил. Только глянул на неё и снова отвернулся. И в этот момент он почувствовал, как она тронула его за локоть.
- Сергей Петрович! - почти в отчаянии взмолилась она. - Ну, простите меня, пожалуйста. Я знаю, я не должна была этого говорить. Тем более, что всё это неправда. И вообще, я всё это просто с горяча… А вы… вы вовсе даже не такой. Нет, правда, ведь я же знаю. И я тоже, ну надо же было такое брякнуть. Я теперь никогда себе этого не прощу… - После этого она, видимо, хотела взять его под руку, но он отступил на шаг.
- Послушай, - медленно произнёс он, продолжая смотреть на дорогу, - ты меня извини, но сейчас я должен идти – И для пущей убедительности глянул на свои часы.
- Да, да, конечно, - окончательно оробев, пробормотала Даша. – Да мне и самой тоже… я и сама уже опаздываю…
Продолжение: http://proza.ru/2025/08/29/97
Свидетельство о публикации №225082701113
Александр Михельман 27.08.2025 18:05 Заявить о нарушении
А насчёт отделения человека от его творения. Ну, это каждый решает сам для себя. Если речь обо мне, то вряд ли я слишком отличим от своего творчества. То есть, каков я, таковы и о том мои работы. Другое дело, что общения со мной лично, помимо моего творчества, не всегда и не для всех комфортно. И главное потому, что я обычно не придерживаюсь китайской дипломатии и не кривлю душой. А это очень многим не нравится. В особенности тем, у кого не так много такого, чем стоило бы гордиться, а всё как раз наоборот. Да и кому же понравится, когда им говорят правду (ну, или своё мнение) в лицо? Но я по-другому не могу. К тому же я не раз за жизнь убеждался, что гораздо проще и искреннее строятся отношения, когда не кривят душой, а говорят обо всём откровенно. Тогда, по крайней мере, не будет рядом находиться тот, кому и не следует находиться рядом. А значит и не будет лишних сложностей и возможности предательства.
Александр Онищенко 28.08.2025 10:49 Заявить о нарушении