Там, гл. 2

      С чего начать? Пожалуй, с Бога. Вернее, с Творца, кем бы он ни был. Почему это важно? Да потому что кто-то вдохнул в нас искру жизни, наделил разумом и имеет на наш счет планы! Разве мы не имеем право знать, в чем заключаются эти планы? Не может же быть бессмысленным существование существа такой степени сложности, каким является человек! Одна из версий  наших отношений с Творцом настаивает на том, что он вселяется в нас при рождении, остается с нами на всю нашу жизнь и как капитан последним покидает гибнущее судно, прихватив с собой бортовой журнал, то бишь, нашу душу. Лично мне эта версия мила своим зачином: «Сначала был Логос…». В случае сотворения человека это должно звучать так: «Сначала было детство…». В самом деле: от того, каким было детство, зависит, как ты в дальнейшем будешь воспринимать мир.
       Детство – это та пора, когда девственная память наполняется посылами всех органов чувств. Именно в детстве создаются небо и земля, свет и тьма, твердь и вода, вечер и утро, земля и моря, зелень, трава и дерево плодовитое, Солнце, Луна и звезды, рыбы и птица пернатая, звери, скот и все гады земные и, наконец, человек: мужчина и женщина. Теперь, когда каждое слово для меня - наполненный до краев сосуд, а каждый архетип – полнокровный образ, меня все сильнее тянет туда, где самолет моей жизни выруливал на взлет. Немаловажно, что картины детства всплывают сами по себе, тогда как взрослые воспоминания приходится извлекать. Уверен: даже если я забуду имя собственное, я буду помнить сцены из детства. Хорошо помню еду моего детства. Помню райский вкус хлеба, с которым выбегал на улицу, вкус печеной на костре картошки, и даже жмых подсолнечника, которым кормили кур, казался мне заповедной пищей. Помню медовый вкус паслена – полудикой ягоды, растущей по краям огорода и поедаемой немытой прямо с куста. Понос в таких случаях был гарантирован. И все это не из-за недостатка домашней еды, а по непостижимой привередливости детского вкуса. Думаю, гастрономические изыски мои происходили оттого что моей правильной домашней пище не хватало неправильности. Антиподом моей отроческой закормленности было хроническое недоедание моего одноклассника из рабочего поселка, которому я тайком от матери таскал  домашнюю выпечку. Разгадав мою хитрость, мать заставила меня привести одноклассника к нам домой, накормила и потом делала это при каждом удобном случае. Иван (так звали моего одноклассника) рассказывал ей то, чего никогда бы не рассказал мне, и я с удивлением узнавал, что есть семьи, где считают каждый кусок хлеба. 
       Несмотря на кажущуюся незамысловатость, детство кипуче и многогранно. Это пора, когда крепнет единение с миром, когда ты не отделяешь себя от него, когда мир делится на сверстников, взрослых и стариков и когда истина «мир ничего тебе не должен» также недоступна тебе, как небо с его солнцем, луной и звездами. Детство – это время, когда заявляют о себе и обретают значение наши исходные данные. Во-первых, это национальность и цвет кожи. Я родился русским и белым. Во времена моего рождения второе вытекало из первого, нынче это не всегда так. Тем не менее, в таком подходе нет ни национализма, ни расизма – это просто параметры входа. И все же в России уж если и быть вороной, то лучше черной, чем белой. Во-вторых, я - ребенок послевоенный и впитал гарь войны, что называется с молоком матери. Как думаешь, что может чудиться впечатлительному ребенку за словами «Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит»? Да если к тому от песни со слезами на глазах затихают взрослые. Неудивительно, что внутренне я всегда был мобилизован и Победа для меня не пустое слово. В-третьих, предки моих родителей - от сохи, и если бы не революция, родители тоже были бы при сохе. Спасибо Советской власти, кто бы и что бы о ней не говорил, которая дала им образование и вывела в люди. Вообще говоря, внук Сергуня, поскольку ты того времени не знал, выражусь так: в историческом плане Советская власть – это продолжение самодержавия на новый лад, и мы должны отдать ей должное: она ответила на многие вызовы, которые пугали царизм. И то, что ее век составил всего семьдесят лет говорит лишь о том, что история России вынуждена была пойти на такой маневр из-за впавшего в маразм сначала самодержавия, а потом и самой Советской власти. То есть, все как по бессмертному Шиллеру: мавр сделал свое дело - мавр может уйти. Но Советская власть осталась в истории, в памяти и в головах. Скажу больше: нынешний режим – не что иное, как ее откорректированная версия, или говоря по-вашему – Советская власть 2.0. Она исправила перекосы и недостатки предыдущей версии и добавила к ним свои, которые со временем становятся очевидными. Значит, будет версия 3.0, и дело тут не в пороках власти как таковой. Уповать на совершенство продукта (а власть определенно продукт общества) бесполезно, поскольку сама она видит свое призвание в способности подавлять недовольство поданных. Власть, как и неодушевленная материя, двулична и другой не может быть. На макроуровне, принародно, она фальшива и благостна, на микроуровне, кулуарно - лицемерна и цинична. При этом начальникам только кажется, что они управляют событиями. На самом деле все наоборот: события управляют ими. Для того чтобы быть умным начальником необходимо принять две аксиомы. Первая: свобода воли не означает свободу действий, и вторая: своеволие против хода вещей всегда наказуемо. Именно этого не удосужилась понять (или, напротив, с выгодой для себя прекрасно поняла и вовремя дала дёру) команда Ельцина. Но свое черное дело они сотворить успели: их свобода обернулась распущенностью, с которой мы не можем совладать до сих пор. Мое твердое убеждение: люди идут во власть из шкурных интересов. Всё это к тому, что если однажды ты захочешь добиться справедливости там, где замешаны интересы власти, знай, что при самом удачном исходе она будет подобна полуправде.
       Возвращаясь к детству, добавлю, что мой атеизм естественным образом проистекает из него, советского. Место бога в моем детстве, да и позже, принадлежало отцу. И не было, Сергуня, бога мудрей и милосердней! И в-четвертых, или как говорят англосаксы «last but not least»: был я ребенком неглупым, здоровым и из травмирующих детскую психику картин в душу запали только похоронные процессии. Взрослые провожали их взглядом, в котором читалось бессильное смирение перед всесильным вселенским начальником. Хоть и стали эти шествия со временем привычными, но след в детской памяти оставили на всю жизнь. Что бы ни говорили про фрейдизм, но в травматическом характере детских переживаний я убедился на собственной шкуре. Бархатцы – милые, скромные, безобидные цветы, и цвести бы им в моей памяти подобно «дивным, дивным, дивным» лилиям набоковской Гейзихи, если бы за неимением других в наших засушливых краях ими бы не украшали гробы. С тех пор их вид и запах наравне с рыдающими трубами и гулким, отмеряющим последние метры земного пути барабаном навсегда связались с неясным страхом. Таким было мое приобщение к архетипу смерти. Сегодня, когда я брожу по городу, и вместе со мной, терзаясь от невозможности поправить непоправимое, бродит моя юность, я говорю себе: «Не беда, когда не замечают твоего рождения. Хуже, когда не замечают твоей смерти». Тем самым я признаю разумной публичность траурных шествий. И все же, суммируя вышесказанное, не могу не признать, что беспечное детство мое, лелеемое родительской заботой, было поистине счастливым. Все чаще возвращаясь к нему, я любуюсь им, как отставленным бриллиантом. В нем сполохи будущей независимости и свободы. Знаю: твое детство тоже было благополучным. Гордись им, дорожи им и не предавай его, ибо оно есть входной билет в не менее чудесную пору молочно-восковой спелости. Это когда молоко на губах уже обсохло, но мы еще зеленые и помаленьку наливаемся золотистым цветом юности.