Бродячая труппа и волшебный талер. 1 - 15

Глава 1. Первый день

Дюк остановил свою повозку на холме, вторая следом остановилась. В небе гулял ветер, облака быстро перемещались и меняли форму, на холме тоже ветрено - одежды живописно трепыхались на актёрах. Они путешествовали двумя повозками: в первой ехали четверо, во второй двое да тощий реквизит бродячего театра «Менестрель».
 
Под холмом кудряво и рассыпчато располагался Кронбург. Над рекой возвышался известный всей Европе мрачный замок, по трём сторонам от замка сплёл свои лабиринты одноимённый город. С холма можно было подробно рассмотреть каменные мещанские дома с петушками, ратушу, ажурный готический храм, приземистые казармы, амбары и конюшни, базарную площадь с крытыми рядами, мост через речку с фигуркой застывшего там человека, садовые окраины.
 
С холма город вокруг замка виделся утешительно-игрушечным; на деле же всегда тревожно входить в новое место, в котором нет ещё друзей и власти которого, как правило, враждебны к странникам, к бесприютным слугам искусства, ибо опасаются шпионов.
   
Здесь была вся их маленькая, тощая труппа. Хлоя - золотистая блондинка, плохо играет на скрипке, чувственно поёт песни про несчастную любовь. Ансельм - жонглёр, смазлив, играет принцев. Рогув - силач, играет благородных рыцарей, показывает цирковые трюки с тяжёлыми предметами. Монка – Дюк взял её с панели, гимнастка, в пьесах играет интриганок и соблазнительниц. Легурда – псевдо-цыганка,  яркие тряпки, гитара, поёт цыганские песни на никому не известном языке; курит трубку, после спектакля гадает всем желающим, объявив товарищам, что это её личный доход.
- Тогда и у меня будет личный доход! – Монка вильнула тазом.
- Я тебе дам личный доход! Честь нашего театра превыше всего, - пригрозил Дюк.
- А если я сама полюблю? – спросила Монка.
-  Не поверю, - грубо отрезал Дюк.

Сам он играет королей, купцов, чернокнижников. Руководит постановками. В труппе нет ни одного профессионального актёра, то есть с игровым опытом. Он собрал их, чтобы театр служил ему оправданием для путешествий. Оправдание требуется, потому что бродягу могут повесить.
 
На самом деле он преследует художника Стёрлинга. Сей мастер сам вёл бродячий образ жизни, однако входил в моду и получал дорогие заказы. О новом заказе слуга Стёрлинга оповещал Дюка через кабацких слуг. Причина такого интереса к художнику – волшебный талер.
 
Произошёл два года назад такой случай. Дюк ещё не ведал в себе режиссёра, он занимался иными, скверными делами. Однажды на постоялом дворе за тонкой стеной по соседству некие проезжие гости играли в кости. Он слышал каждое слово и падение кубиков на стол и совсем проснулся, когда проигравший поставил на кон волшебный талер. Так было сказано пьяным голосом.
 
- Эта монета к тебе вернётся, когда позовёшь. Только знай нужные слова.
- Врёшь ты всё. Никто не поставит волшебный талер. Тебе проще всё до нитки проиграть, но его сохранить. Зачем ты про него хвастаешь? Болтун! – произнёс трезвый ясный голос, то был голос художника.

- Я хочу отыграться. Мне надоело, что мне так не везёт. И талер мне надоел. Я не стал через него счастливей, более того…
- Откуда он у тебя?
 
- Оттуда. Я спас дочку алхимика, - хриплым шёпотом стал объяснять пьяница. - Её умыкнула шайка, и я был с ними заодно; мы надеялись получить за неё большой выкуп, но в первую же ночь я с этой девушкой сбежал. Слаб человек, слишком красивая была. Дружки приговорили меня, эти парни не склонны шутить, и я до сих пор озираюсь, но суть не в том. Алхимик предложил мне на выбор три награды за спасённую дочь. Колоду карт, которая всегда поможет выиграть; краюху вечного хлеба – сколько ни съешь – оставь крошку, и краюха вырастет. И волшебную монету. Я думал-думал… толстая серебряная монета с глубоким рельефом околдовала меня. Алхимик передал мне заклинание, и с той поры я брожу по дорогам и не могу надолго остановиться, потому что в каждом постоялом дворе я расплачиваюсь талером, который вскоре исчезает из хозяйской кассы. Так что меня ищут не только бандиты. Как-то я рассчитался волшебной монетой с продажной женщиной - она похвалила меня за щедрость, а потом догнала на большой дороге, вцепилась, как тигрица, и давай трясти – верни мне талер. Пришлось её зарезать, сам понимаешь. Теперь на талере кровь. И вот я кладу его на кон, ты согласен?
 
- Что толку? Я выиграю, к примеру, а ты призовёшь монету к себе.
- Отпускаю тебя, серебро, в другие карманы, в иные руки. Ты забыть обо мне должно, мы на разных краях разлуки. Ты свободно. Аминь! - каким-то чужим, глухим голосом прочитал пьяница.
- Ладно, - тихо произнёс художник. - Играем.

Дюк слухом проследил за ходом игры: художнику везло, он выиграл и талер. Проигравший прошептал ему на ухо призвание монеты, после чего Стёрлинг спешно покинул гостиницу. Светало. Бессонный Дюк вышел следом, но сделать ничего не успел. Художник разбудил кучера, сел в экипаж – и пыль от колёс показалась Дюку издевательством, будто художник показал ему язык.

Нет, не мог он оставить всё как есть: он много узнал, а тайное знание зовёт к действию. Нужен ли ему талер? Это не так уж важно: рассуждения побоку, если загорелось желание. Потеряв художника из виду, Дюк отправился на поиски длинным путём. Он придумал, как объезжать города, поместья, замки, не опасаясь расправы за бродяжничество. Он собрал труппу и взялся за постановочное дело, даже  увлёкся. В площадных историях и мистериях из-под грубой пошлости порой просвечивает мудрая правда, как монета со дна реки.
      
…На высоком холме стояли они все, живописно трепеща одеждами, и каждый загадывал себе кусочек счастья внизу, в Кронбурге. Кусочек личного счастья - не коллективного. Они порядком надоели друг другу, их общение стало шершавым, даже колючим. Женщины откровенно выпускали словесный яд друг другу в лицо, а директору нашёптывали всякие гадости про остальных. Главное, нашептать такое, что проверить нельзя.
   
Дюк смотрел на город иначе. Согласно последнему сообщению, художник Стёрлинг находится в замке Кронбург. Хорошо быть художником, с некоторой завистью подумал он. Малюй на стене, что в голову взбрело, да собирай в пояс талеры, гульдены, дукаты, соверены, а то и дублоны. И зачем ему волшебная монета? если у него есть кое-что получше – дарование!
 
Дюку почудилось, будто одинокая фигура, застывшая на мосту, это Стёрлинг. Неужели?! Да! Он угадал дальнозоркими глазами. Искомый художник стоял на мосту, созерцая группу в ярких нарядах на вершине холма. Смотрел и дивился: что их там остановило? Зачем стоять на ветру? А затем чтобы размять ноги и помедлить перед будущим. Замок своими чёрными бойницами, крутыми боками крепостных стен, острыми гранями шпилей втягивал в себя энергию пространства и привораживал глаза.
         
Но вот женские фигуры снова уселись на повозки. Чахлые, безродные  лошади, подобные актёрам, осторожно тронулись вниз. Мужчины пошли рядом, придерживая повозки за бока. Неотвратимо что-то новое началось.
 
Дюк на въезде в город увидел придорожную гостиницу. Привал. Усталых лошадей поручили слуге, повозки закатили в сарай, сами поднялись на второй этаж и разошлись по комнатам. Пахло яблоками и мышами, с кухни доносились ароматы мяса, вина и горелого масла. Полежали, посидели полчаса, привыкая к местному воздуху, который, как и свойственно воздуху, что-то молча поведал им о местной судьбе, о людях, о нравах. Затем Дюк свистнул всех в обеденный зал.

Сошлись на первом этаже, заняли свободный стол. В углу отпетые парни резались в карты - оглянулись, оглядели незнакомцев… с такими картёжниками не надо встречаться взглядами. Актёры скромно переговаривались, припоминая былые трактиры, цены и блюда. Трактирщик тем временем принёс кувшин красного вина, глиняные кружки и принял заказ на печёную крольчатину с капустой и баклажанами. Картёжники оглядывались вся чаще, придумывая к чему бы придраться, но трактирщик, заметив их манёвры, шепнул им свойские слова, и те успокоились. Правда один из них цепко поглядывал на Монку, готовясь вызвать её на крыльцо - Монка на языке взоров и тела умело уклонялась от приглашения. Вскоре картёжники ушли.
   
Когда подали ужин, Дюк пригласил трактирщика разделить с ними трапезу.
- Мы актёры, мы тут впервые. Завтра постараемся подружиться с кем-нибудь из помощников герцога, чтобы получить разрешение на выступления. С кем лучше иметь дело?
- С герцогом. Самим. Пообещайте высказать перед публикой благодарность его высочеству за мудрое правление - и не касаться финансов и политики. Никакой политической сатиры!

- Разумеется. Наши пьесы о супружеских изменах, о сделках с дьяволом, тому подобное. Порой ставим басни с моралью, но… народ предпочитает что-нибудь аморальное.
- Желаю успеха.
- Простите, милейший! Правда ли что в замке работает великий художник?
- Недавно приехал мастер кисти и сразу вскружил голову некоторым дамам. Бабник, видать, великий, - сообщив это, хозяин удалился на кухню.
 
После трапезы все разошлись на отдых, а неугомонный Дюк отправился гулять по городу - осмотреться насчёт площадки для постановок и послушать сплетни.
 

Глава 2. Трактир   

Перед прогулкой Дюк переоделся - надел шёлковые чулки, короткие штаны-бриджи, расшитый под парчу дублон, туфли с пряжками, испанскую шляпу с мягкими полями, сделал самоуверенную физиономию – и получился пожилой франт. У пояса болтался кортик.

Ему приятно было остаться одному, без назойливых подопечных, и прогуляться в город - в город скорых свершений. Он шёл мимо аккуратных домиков и желтеющих садов, мимо краснокирпичной маленькой кирхи; несколько раз он снимал шляпу перед незнакомцами, которые оглядывали его с головы до ног, и так вышел в центр города.

Перед ним была булыжная площадь, над нею нависал замок, в центре площади что-то строили – кажется виселицу; стук плотника он слышал ещё загодя.

Здесь медленно прогуливались обыватели. С правой стороны располагалась таверна, откуда неслись кабацкие голоса и какая-то свирелька, дудка.
 
На часах ратуши 18:00. Вешать будут утром, иначе плотник уже не работал бы в этот мирный, досужий час.
 
Дюк решил ради сплетен завернуть в кабак, но не успел в ту сторону шагнуть, как на его руку легла тёплая ладонь. Дюк вздрогнул, отдёрнул руку.
- Извините, я не хотела вас оскорбить, - скромно произнесла девушка с открытой грудью.
- Ничуть, вы очень милая, но я стараюсь хранить верность жене.
- Ваша жена далеко.
- С чего вы взяли?
- Вы не здешний, издалека приехали, а в таком залихватском виде с женой не путешествуют.

- Вы умная девушка, проницательная, но, извините… - он понюхал воздух возле неё.
Помимо розы и лаванды, от неё пахло немытым женским телом. Дюк вспомнил, как однажды провожал на кладбище богатого купца - его гроб источал запахи цветочных масел поверх сладко-тошнотворного запаха смерти. Отдушка.
 
Она отмахнулась от его брезгливой мины. Ха, гигиена! Всегда найдутся охотники до женского тела с натуральным душком, а иному вообще всё равно. Глупости какие, сто лет назад вообще не мылись. (На Руси, говорят, баня в каждом доме, но Дюк находился в Европе - Южная Германия, Австрия… куда ещё художника занесёт нелёгкая?)

Проститутки стали предлагать себя на центральных площадях – вот европейская новость, как и сифилис. Вот что напугало его - не гигиена.

Плотник, стоя на высокой стремянке, работал уверенными движениями: каждый удар сухой, отчётливый. Под стремянкой стоял мальчик наготове что-то подать. Плотник работал с удовольствием, нежный мальчик, задравши голову, поневоле учился; в его крови текли игры и слова, в его голове звучало эхо молотка, в его животе росла тоска по ужину, его тёплая, живая жизнь была неспособна понять, что здесь произойдёт завтра.
   
Завтра кто-то будет висеть на верёвке. Вороны, проживающие в замке, уже прикидочно летали над площадью. И Дюк, развивая тему отдушки, осознал, что Европа вся воняет покойником. Подобно тому, как незримые организмы обживают и разлагают умершее тело (ферментами гниения), так же люди обживают и разлагают земной мир (ферментами пороков). Дюк понимал, что он сам из числа гнилостных организмов, но отказаться от своей роли не мог: уже впрягся, и что бы он делал, не будь у него жадности, зависти, хитрости, злости?!
 
Зачем ему приспичило овладеть волшебным талером? Затем чтобы прибавить себе значимости и тайной свободы. Дюка распирала бы гордость, если бы удалось выйти из-под власти реальности, хоть в чём-то, хоть в малом вопросе. Как надоело быть послушным! А если что-то пойдёт не так (талер – предмет опасный, да и практического толку от него мало), Дюк продаст его какому-нибудь мечтательному богачу; найдётся такой, ибо каждому, в ком душа не лопнула и не сдулась… каждому хочется волшебства и воли. Задорого продаст, чтобы хватило на старость.
 
Он ещё раз оглядел площадь, мощную громаду замка, предвечернее сентябрьское небо с тёмными (как чьи-то помыслы) птицами, грудастую девушку в красной юбке, виселицу… поправил шляпу и вошёл в таверну. Дым, вино-уксусный перегар, кудрявые проклятия, хохот, стук посуды. Сел за ближний стол на пустую сторону. На него не обратили внимания. Час пик ещё не настал, трудовой день ещё удерживал в своих сетях печников, кровельщиков, пильщиков, конюхов, певцов и псаломщиков, то есть в этот час гуляли, в основном, бездельники, чей заработок был случайным или не требовал строгих навыков. Дюк называл таких людей голытьбой, правда, ему не было разницы с кем поговорить о делах города и замка.
 
- Вечер добрый, любезнейший! – обратился он к застольщику напротив. – Кого благородный герцог соизволит повесить?
- Прокламатора. Листы раздавал, призывал отнять у герцога землю.
- Отчаянный человек, - заметил Дюк.

- Мечтатель. Справедливости захотел. А где он её видел? – собеседник усмехнулся нехорошей ухмылкой: должно быть, совесть призывала его к сочувствию, но он избрал насмешку, чтобы никак не прикоснуться к прокламатору.
      
Подавальщица в грязном белом переднике, в голубой шапке-горшком поставила перед ним для зачину кружку пива и тарелку солёных сухариков.
- Угощайтесь, - придвинул тарелку к собеседнику.
- Не-е, у меня от них запор, - ответил собеседник обстоятельным голосом. – Ты бы лучше заказал мне ячменной каши с бараньими шкварками. Если, конечно, тебе не в разорение.
- Отчего же, и себе закажу, если, говоришь, вкусно.
- Очень даже. Ложку будешь долго облизывать.
Заказали. Дюк сразу расплатился, заявив, что ограничен во времени.
 
- Я слышал, будто герцог большой ценитель искусства. Художников приглашает…
- А что ему делать? Приглашает. Вот приехал какой-то Стырлинг, весь расфуфыренный, в замшевом берете! Футы-нуты ножки гнуты. На туфлях серебряные пряжки. Поймать бы его где-нибудь в тёмном переулке да общипать, как цыплёнка! – сотрапезник шмыгнул носом, немного сбавив заявку на храбрость.
- А что, это мысль! Давай обмозгуем. Тебя как звать-то?
- Карл.
- А меня Дюк.

Блюдо и впрямь оказалось вкусным, жирным, к нему подошло бы не пиво, к нему очень подошёл бы шнапс. Дюк отставил кружку, которую тут же придвинул к себе собеседник, и заказал шкалик шнапсу.

- В хорошее время живём, - сказал Карл, добавив голосу громкости. – Власти добрые, пища сытная, пивом хоть залейся! Это я понимаю прогресс! Начало восемнадцатого века – не хрен собачий. Давай выпьем за нашего герцога, только ты мне шнапса тоже закажи, не пивом же! – извернулся Карл.

Деваться некуда, взялся угощать… к тому же появилась душевная тема. Дюк аж помолодел, вспомнив молодость: налёты, переулки…  молодость прилила к его тёртому лицу.
- А где художника можно встретить? – снова в тихой манере спросил Дюк.
- У него краля завелась. Но туда его сопровождает слуга герцога, жуткий мордоворот, ему шпага не нужна, ему кремнёвый пистолет не нужен. У него трость… в рукоять залит свинец. Коня на скаку сшибает.
- Величаво, - пробормотал Дюк. – Когда мы ещё с тобой встретимся?
- Завтра в то же время. А я кое-что разузнаю.
- Гут. Пока. Смеркается в природе, мне ещё возвращаться, - Дюк встал из-за стола.
- Герцог обещал в новом году масляные фонари поставить, - поднял на него розовые глаза Карл. – Может, мне тоже шкалик закажешь?
- У тебя вон пива сколько!
- Ну, то пиво, - гнусаво протянул Карл.

Дюк оплатил ему чарку и вышел на улицу. Плотник с подмастерьем ушли, забрав стремянку. Виселица была готова, не хватало только верёвки и висельника. Людей на площади почти не осталось: два молодых человека что-то говорили друг другу впритык, словно поверяли тайну, и сидел на мостовой уставший пьяница, который даже сидеть прочно не мог. Небо потускнело, сохраняя прозрачность. Бледная луна сквозистой долькой повисла над рекой. Одинокая птица понеслась в поднебесную даль и на миг создала в душе Дюка вакуум, потому что увлекла некие помыслы за собой. Такого слова Дюк не знал, но ощущение такое получил.

Глава 3. Второй день. Утро 

За завтраком к актёрам подсел трактирщик, спросил, как почивали, - ну и прекрасно! Когда начнутся выступления? Он бы поглядел с удоволочкой.

Дюк объяснил, де, пока не состоялось его знакомство с герцогом, постановками заниматься театр не будет. И для начала хорошо бы обсудить этот вопрос в ратуше.
- Разумно. Разумно.
- Что интересного происходило? Какие купцы наезжали? – спросил Дюк, обгладывая свиное рёбрышко и запивая пивом.
 
- Голландцы приезжали со своими тюльпанами, луковицы продавали. Чепуха всякая. Чехи продавали печные изразцы. Поляки-соляки приезжали горной солью торговать. Швед намедни продавал кованые штуки: ножи, топоры, серпы - сталь хорошая, но дорого продавал, чертяка. Я купил поварской тесак. Ах да, тут целая история. Недели три тому назад выпал у нас на городском выпасе дождь мелкими рыбками. Весь луг заблестел, запрыгал, закрутился. Ребятня собрала их в шапки и отнесла на базар... ан никто и не купил: может они божьи, а может от нечистого? Заставили ребят отнести улов обратно. Потом кабаны пришли - большими такими семействами – некрещёные, ха-ха. Герцог, про то узнав, собрался было на охоту, но долго распоряжался да подвязки подвязывал, а кабаны быстро всё съели и быстро ушли. Ха-ха.
 
После завтрака Дюк собрался в ратушу. Актёрам, чтобы не впадали в лень, раздал роли в новой комедии, повелев учить наизусть.
- Да ну! Опять вымученные шутки, опять кривлячество! – застонала Монка.   
- Я смотрю, панельные девушки самые строгие ценители театра, - проворчал Дюк и резко ушёл, не оставив «этим бездельникам» ни шанса поспорить или выпросить денюжку на табак.

Скучно им, разумеется. А кому весело?! Разве охота ему идти в ратушу к чиновнику и врать о замечательном театре "Менестрель"? О театре, который «отвлекает народ от роста налогов»! Чинуша в дорогом камзоле, с выпученными водянистыми глазами, будет смотреть на него, как на пойманного цыгана, и ждать «взноса в городскую казну» - в голодную, вечно голодную казну. Оххохо! – вздохнет чиновник после слов об искусстве и налогах.
- То есть вы хотите получить разрешение на площадную постановку?
- Да, ваша милость, если соизволите.

Дюк ясно представлял себе эту встречу, ибо не в первый раз.         
- Гм-гм, так ведь у нас там повешенный будет висеть несколько дней.
- Ничего, пускай повисит. Мы пока подготовимся.
- А подмостки из чего?
- Поставим две повозки, настелем площадку из досок, площадку отгородим занавесками, вот и сцена.
- Доски-то есть? – поинтересуется чиновник, поскольку это в его ведении - вся будничная, материальная сторона жизни города.
- Нету. Но мы потом разберём - отдадим. Всё в целости!

Угодливость. Он заранее ощущал кислоту своей угодливости во рту и стыд за себя, который встрянет комом в груди, и ярость под сердцем тлеющую. Но надо терпеть.

Чиновники долго спят и долго завтракают, попутно воспитывая домочадцев, поскольку они дома тоже чиновники. Поэтому Дюк ступал медленным, заведённым шагом, спешить ему некуда, ему надо проветриться. Плохо спал ночью: кошмары мучили, он даже просыпался в холодном поту. Теперь приводил голову в порядок.

День выдался приятный. Лёгкий ветерок шевелил траву и ветки, напоминая о том, что мир – существо одушевлённое. Однако Дюк рассуждал о своём, о талере. Художник наверняка придёт поглазеть на первый спектакль. Значит надо выбрать постановку скабрёзную, где Монка и Хлоя покажут свои прелести сквозь ажурную ткань. Пускай сам выберет, какая глянется. Она же, которая приглянулась, попросит у него за свидание талер. Художник даст ей талер - и тот исчезнет из её подьюбочного кармана. Но это не страшно. Со своей стороны, девушка украдёт у него с груди крестик. Уснёт он после истощения мужских сил, а девушка украдёт. Потом будет удобно обменять крестик на талер.
 
Дюк снял шляпу перед встречным пастором, тощим, но весёлым.
- Отчего не приходите на службу? – спросил голосом детского врача.

- Я только приехал, простите, святой отец.
- Откуда?
- Из… из Варшавы. У меня дело к вашему герцогу Вордоку.
- Дела делами, а про Бога не забывайте, - подмигнул пастор.
   
Вот этому духовному лицу можно было бы сплавить сразу двух моих девок, подумал Дюк, потерявший нить недавнего размышления. Ах да! Утром, на выходе из уборной, он столкнулся с Монкой и вкратце поведал о своём плане соблазнить Стёрлинга. План ей понравился, но она категорически отвергла участие Хлои.
 
- Художнику не надо подсовывать ложную куропатку. Меня будет достаточно. От неё одна пустая морока. Он ей гроша не даст.
- Почему это?
- Ну в ней же страсти нет!
- Ну дак она изобразит. Баба ведь! Актриса ведь! А может, художника приманит невинное личико? Он же художник, они же все с пришлёпом.
   
- Да не надо ему с ней связываться! Хлоя, ну это такой сорт женщин… баба-зануда, короче. Кровь холодная, кончить не может, только пыхтит. Может всю ночь пропыхтеть, и мужика ей не жаль, и себе радости нет. Будь я мужчиной, предпочла бы провести ночь в кабаке за партией в триктрак.   
- Ну, не знаю, не знаю, - растерялся Дюк.
- Ты ей ничего не говори, - с мольбой попросила Монка. – Я с твоей задачей сама справлюсь.

Она аж разволновалась, припомнив былое. Так некоторые кавалерийские лошади сами рвутся из конюшни в бой. Кто знает, может она и права, примирительно подумал Дюк, уже видя впереди городскую площадь.

Эти две девушки доставляют ему беспокойства больше, чем двое мужчин, и две больные лошади, и сам он, Дюк, впридачу. На кой хрен Господь их придумал?! А вот на тот самый хрен и придумал. От мужского члена тянется нервная ниточка в сердце и выше - в голову. Так весь человек оказывается в плену, и всё ему безразлично, кроме совокупления. А надо ли это Господу? Отнюдь нет. Здесь исключительно интерес природы. А кто заведует природой? На такой вопрос Дюк не стал отвечать, потому что ответ испугал бы его.
 
На площади, как на иных столичных итальянских картинах, группками стояли горожане в красивых одеждах. Казнённый понуро висел. На виселице сидели две вороны и ворон. Дверь таверны была распахнута, на пороге стоял кабатчик и любовался на труп. Часы на ратуше показывали без четверти полдень. Замок мрачно и грандиозно взмывал к небу - глаза отказывались в это верить, поэтому глядели напряжённо и часто моргали.


Глава 4. Мышиный бунт

Хождение в ратушу ничего не дало. Сначала он ждал бургомистра – тот не вернулся от герцога. Потом ждал вице-бургомистра, тот не вернулся с обеда. Устал. Бессмыслица утомляет хуже тяжёлой работы. До встречи с Карлом оставалось ещё много времени, и он вернулся в гостиницу.

А тут его встретило безумие. Гостиничный покой взорвался и разлетелся вдребезги. Взрыв произошёл в женской комнате. Здесь из-под кровати в центр комнаты выбежала мышь. Актрис подбросило. Только пожилая  Легурда смолчала - сжалась и скрылась под простынёй. Хлоя и Монка стояли на кроватях и визжали, стиснув руки возле груди.
Дюк ворвался к ним.
- Что с вами?! Замолчите!

Мышь перебежала комнату и спряталась. Дюк заметил её хвостик в грязной складке между полом и стеной – нырнула туда, исчезла.

Истерика ещё висела в воздухе.
- Всё-всё. Это вы её напугали! Она убежала от вас!
Но девушки успокоиться не желали.

- Почему ты всегда поселяешь нас в таких собачьих условиях?! – закричала Хлоя, у неё тряслись от пережитого губы.
- Потому что скаредный, жадный. Да ещё гадкий. На прошлых гастролях он приставал ко мне, - громко сообщила Монка всей гостинице.
- Ложь, - спокойно ответил Дюк, не оценив, какая у лжи сила.
Очевидная ложь, Монка сама это знает, - но напрасно таким аргументом он утешился. Лекарства от женского оговора тогда ещё не было. (Потом нашли, но опять потеряли.)
   
- Или поклянёшься, что твой замысел обокрасть художника тоже ложь?! – Монка соступила с кровати и, внимательно оглядев пол, вдела голые ноги в мягкие овчинные тапочки. – О, я теперь знаю тебя: ты преступник! уголовник!
Ища моральную поддержку, она помогла Хлое сойти на пол; на Дюка смотрела с ненавистью и презрением. Старая Легурда молча выставила из-под простыни два испуганных глаза.

- Он держит нас в чёрном теле и не дозволяет никуда пойти, чтобы мы не сбежали! Чтобы мы не устроились в настоящий театр! – продолжала атаку Монка.
- Я так мечтаю играть на столичных сценах! – взмолилась в потолок Хлоя.
- Он делает всё, чтобы этого не случилось. Он специально выбирает захолустные городки, чтобы нам не блеснуть красотой и талантом. Пойдём со мной, поплачем! – Монка потянула Хлою за руку, потом обняла и вывела вон.
- Лахудры! – бросил им в спину Дюк.

Не задался день: первая половина дня погибла в ратуше. Вторая началась с предательства: ведь сама охотно согласилась и совратить его, и стырить с его груди крестик! Ладно, это всё уже отменяется.

Дюк покормил актёров, за вычетом вероломных девушек, и снова отправился в центр города. После такого предательства Кронбург исказился: поменял освещение, укоротил перспективы. Но, как бы ни было, в шесть часов пополудни Дюк вступил в таверну. Карл уже сидел на месте и фигурно махал рукой. Он был радушен и примерно в четверть стельки пьян.
- Занимай место напротив меня, Дюк.

Возле нетопленного камина, сидя на полу, играл на керамической дудке местный сумасшедший - играл хорошо, но черты его лица не находились на предложенных природой местах. Лицо страшное, словно искажённое мукой, глаза глядят в разные стороны, и всё же мелодия лилась ровно, и пела она о пережитой тоске. Дюк уселся на толстую скамью, потёр ладони.
- Ну что? Какие новости?

- Есть у меня одна старинная новость - продам за талер. Я ведь вижу тебя насквозь: ты не театрал, ты купец! И мы совершим сделку: я продам тебе ты не представляешь какую историю!
Кривляется, паразит, - подумал Дюк. - Впрочем, это не значит, что рассказать ему нечего.
- Извини, у меня правило: я за слова денег не даю. Зато готов угостить хорошим ужином.
- Идёт, - сказал Карл, подумав. - У меня лёгкий характер. Закажи утку на вертеле и полштофа шнапса - для меня. А себе – сам смотри.
- Не много будет? Ты уже навеселе…
Сделав кислую мину, Карл отказался уважать подобные слова. Дюк сделал заказ и приготовился слушать. Выпивку принесли сразу, прежде еды. Карл быстро смочил горло и огляделся, будто оценивал некий риск. Дюк тоже внимательно посмотрел вокруг.

В кабацких фигурах есть магия образа, как сказал бы столетием раньше Адриан ван Остаде. Спящая сила глядела из каждого пьяницы, удаль и беспамятство, хитрость и доверчивость. Издали они походили на выросшие возле столов грибы (валуи?)- говорящие, обладающие небольшой мобильностью, порой даже впадающие в буйность. Их голоса звучали, как водопад в пещере.

- Так вот, нынче утром художник посетил цырульню (произношение авторское). Чёлочкой решил прикрыть высокий лоб, концы длинных волос подзавить, чтобы получились букли - в общем, сделаться дамоугодливым фатом. Цырульник смекнул: гость мол богатый, продам-ка я ему таинственное предание о замке - за талер, не меньше. И продал, ей богу! Правда, талер у него из кармана пропал, это уже ни в какие ворота... цырульник никогда не терял деньги, просто немыслимо! – (Дюк здесь понимающе кивнул) – Ладно, имеющий уши да слышит!
 
Подавальщица принесла на подносе обильный заказ, быстро выложила на стол и убежала, смахнув пот с носа, в дальний угол, к нетерпеливому сообществу шумных грибов.

Через несколько минут Карл приступил к преданию. Дюк не сразу оценил его серьёзность, потому что в душе у него продолжало гореть негодование. И всё же сказание о замке освободило его от вероломной Монки.
   
- Год назад приезжал к нам кукольник, тоже актёр, с дочкой, - так взялся повествовать Карл; благо дудочник перестал играть, потому что уснул, свесив голову. - Показывали они юморные шутки, одна была смешная. Представь, английский лорд ужинает, возле стола сидит его собака, он кидает ей косточки. Входит жена: «Чего ты грязь тут разводишь! Я полы мыла!» А он ей: «Грязь вовсе не пёс разводит. Спрошу-ка я у него, сколько раз ты мне изменила, супруга». Лордиха усмехается: «Как же он ответит?» - «А давай послушаем, сколько раз он взвоет в слове woman». Woooooo… - задрал голову пёс, так до второго слога и не дошёл. Кукольника чуть не посадили, посчитав что он тут намекнул на герцога Вордока и его Хертруду.

Карл так натурально взвыл, что все грибы обернулись к нему и захлопали в ладоши. Грибы смеялись и тряслись.

- Предание нашего замка повествует как раз об изменах и расплатах, - выпил и продолжил рассказ Карл. - Шесть поколений его владельцев редко выезжали в чисто поле на охоту, они больше охотились на любовников своих жён, дочерей, племянниц, горячо любимых служанок. Азартная охота, с ночными засадами, пытками, скрежетом зубов - такое... средневековое развлечение. И всё это в тайне, конечно: престиж! честь герба! Отловили герцоги за полтора века многих. Что с ними делать? Убить? Грех. Да и скучно. Кот, он же играет с мышью, а то убил и всё! Назидание должно длиться. Где продолжение? Где длительное торжество морали и мстительное удовлетворение оскорблённых чувств?!
- Где? – переспросил Дюк, окаменев лицом.

- Пойманных спускали в подземелье, - шёпотом ответил Карл и снова оглянулся.
- Что с ними там делали? – Дюк тоже посмотрел по сторонам.
Флейтист съехал плечом на пол, приняв положение «лёжа» и продолжая сладко спать под привычные голоса и ароматы. Лицо у него при этом стало нормальное, почти что доброе.

- Ничего не делали, - покивал головой Карл. – Оттуда нет выхода. Никто не знает, что с ними там приключилось или до сих пор приключается. Никто.
- Поди, высохли они там, горемыки, прелюбодеи.   
- А вот и нет. Потому что в замке исчезли крысы. Это говорит о чём-то? Смекай!   
- О чём? Ты в это веришь? – тихо спросил Дюк.
- Крысы просто так не исчезают! Они кого-то испугались... или их кто-то съел, - сказочно произнёс Карл и попросил купить ему ещё чарку.
Рассказ того стоил. Перед расставанием Дюк спросил, где живёт цирюльник.

- За ратушей увидишь переулок Трёх собак, в конце переулке по правой руке жёлтый домик, и фамилию запомнить легко – Шпуттельпутцель. Слушай, комрадище, давай каждый вечер встречаться, в это же время, я буду ждать! – воскликнул потеплевший сердцем Карл.
- Посмотрим, - сказал Дюк, отправляясь к цирюльнику.
 
Пришёл, познакомились. Дюку довелось услышать заново предание об охоте на любовников, но в этой части он рассказчика торопил, поскольку его интересовала реакция художника. Путцель доложил, что Стёрлинг заинтересовался преданием до дрожи. Художник поклялся любыми путями проникнуть в подземелье, но, признался, что для этого ему понадобится компаньон, в одиночку он туда не сунется.
 
- А с чего так его захватило? – спросил Дюк.
- Он ищет сюжеты для сногсшибательных картин. Хочет переплюнуть Грюневальда. Там и впрямь должно быть опасно. Где концы ходов? Говорят, они аж за пределами Кронбурга. Под нами подземный город! – он с торжественным ужасом топнул ногой в пол.

Шпуттельпутцель был, видно, любопытным от природы человеком - оттого на его толстом носу выросла бородавка. Это был милый, говорливый, пузатенький человек с блестящими глазами, не бритый, не стриженый, верящий в чудеса... но больно уж охотливый до денег. В разговоре он всё время следил за руками и карманами гостя, а тот ни монетки на прощание не вытащил. Пообещав ещё зайти - заодно и постричься, Дюк удалился.
 
Кабацкий хмель из него точно ветром выдуло. Он разволновался, в нём такая зародилась настойчивая мечта, чуть ли не уверенность, будто в подвалах будет самое время и самое место забрать у художника талер и выпытать волшебные слова.
   
Он шёл в гостиницу, вечерело, повешенного обошёл далёкой стороной и всё думал, думал, прислушиваясь к земле под ногами.
 

Глава 5. Знакомство с художником

Ещё на подходе он ощутил тоску: в гостинице ждёт его что-то плохое. И точно! девки распотрошили котомку Дюка и деньги стащили. Как говорится, на первое время. Хорошо у него благоразумия хватило оплатить гостиницу вперёд на пять суток. А еда? А как ставить спектакли, если девахи не вернутся? Ансельм, конечно, смазливый малый, он привлекает женские взоры, но этого для искусства мало. Легурда всё время кашляет и теряет голос от курева. Рогув способен радовать публику своей силушкой, но, опять же, не силою славен театр.
   
Дюк не имел охоты думать о делах труппы, хотя… улыбнулся невольно.  Чудесную похабную комедию, где черти влюбляются в ангелов, они украли у флорентийских коллег.

Выпуклая, постановочная вещь. Черти преследуют ангелов упрямо, страстно и в случае поимки стараются изнасиловать… не тут-то было: половая любовь не предусмотрена в анатомии ангелов. Черти, впавши в ярость, пытаются их убить, но опять безрезультатно: ангелы бессмертны! В отместку черти выщипывают у них из крыльев роскошные перья, публика ревёт - ощипанные ангелы (Хлоя и Монка) скрываются под голубым покрывалом и вскоре - барабанная дробь! – являются взорам в сверкающем оперении, краше прежнего. Пьеса называется «Торжество небесной девственности». Публика, разумеется, болеет за чертей и бранит кабацкими бранями стерильных, ни на что не пригодных ангелов.
 
Хорошая пьеска, но пока что ему не до искусства. Мелочи в кармане хватит лишь на завтрак четверым. А что дальше?
- Спи! Береги нервы, утро вечера… - кто-то дохнул ему в ухо звучной зевотой.
На сон грядущий Дюк поразмышлял о том, где перехватить художника, чтобы навязаться ему в компаньоны. Да на том же месте - на мосту! Не случайно художник стоял там в час их приезда; он там стоял привычно. Художники обязаны любить речной пейзаж, ибо река течёт, как время, и отражает свет, как воображение. Даже обыкновенный горожанин останавливается над рекой и глядит в дымчатые дали, завидуя чему-то - быть может, красоте и простору, которых в нём уже нет.         
 
Ночью бегали в комнате мыши, бегали в голове мысли, вздрагивали в теле мышцы; на душу давило будущее – тёмная, глухая судьба, словно Дюк живёт не в просторе, а в каком-то мешке. И приснилось ему, будто провалился он в такую глубокую перину, что та сомкнулась над ним. От страха и духоты Дюк проснулся и догадался насчёт подземелья: сколь бы сложным и великим оно ни было, в нём есть вентиляция. И должна быть некая дверь, через которую заводили туда несчастных адюльтиков, - заводили аккуратно и бережно, чтобы сохранить живыми и резвыми, ведь они предназначены для охоты. Иначе какой же это будет спорт!

Дюк и во сне торопился на встречу. Его кусали блохи, где-то подхваченные… да нигде, они местные, проживающие в гостинице, бесплатные твари! Придётся потереть себя лошадиной щёткой или тряпкой, чтобы запах лошадиного пота отвратил блох… но это после встречи с художником, конечно. Тот, поди, эстет и франт, кавалер и ухажёр; такие ко всему принюхиваются, не хуже дам. Но властью давным-давно заведённого порядка эта ночь всё-таки закончилась, попутно исчерпав Дюково терпение.

(О, есть процессы находящие в человеческой душе тетиву нервов или струну, дабы по ходу своего свершения натягивать эту струну до человеческого изнеможения или покуда не лопнет, – в охотку, нарочно.)
 
Утром оставшиеся труппики безмолвно, угрюмо позавтракали. Дюк расплатился последними монетами. Вялый, будто с похмелья, неся в голове тяжёлую ночь, Дюк отправился в город. Всюду пасмурно, по-осеннему ветрено. В сером небе светились щели между пухлыми грядами облаков.  Листва садов заметно пожелтела в эту ночь, и ветер нёс осенние пустые письма вдоль по улице.
 
Покойник показался ему издали – главный плод на древе правосудия. Дюк загодя свернул влево, чтобы не встречаться с ним и миновать площадь. К реке он вышел тихим переулком. Вот и мост, перешагнувший тремя арочными пролётами струистую реку. На мосту сразу бросилась в глаза красочная фигура Стёрлинга в шляпе с плюмажем. В руке он держал блокнот, а сам засмотрелся в даль – на излучину реки между горбатых берегов, на деревья и домики, разбежавшиеся по холмам, на лодку посредине реки, на совсем уже далёкую даль, где ландшафт, окуренный дымкой, спрессовался у горизонта во что-то подобное театральному заднику. Выше горизонта светилась узкая полоска небесной наготы.

Дюк расправил плечи под курткой и приблизился к разноцветной фигуре. От художника веяло изысканным ароматом – водой из Кёльна, Eau de Cologne - дорогая новинка. И сам художник напоминал модницу, по крайней мере, было заметно, что он тщательно ухаживает за своей внешностью, и его светлые локоны ниспадали из-под шляпы на бархатные плечи красивыми полукольцами.

Дюк, преодолев смущение, обратился к моднику, прикрывая правой ладонью сердце. Стёрлинг посмотрел на него острым взглядом. Дюк ответно заметил множество тонких морщинок возле его бледных век – следы прищура, а цвет его глаз был словно бы взят у пасмурной реки.

- Прошу вашего снисхождения… ищу повод с вами познакомиться, маэстро.
- У вас ко мне дело? Интересуетесь живописью?
- Наслышан о вашем таланте. Вы ведь исполняете большой заказ в замке?   
- Ну, не знаю насколько большой.   
- Я был бы счастлив увидеть вашу работу, маэстро. Кроме того, мои друзья желают расписать их родовую часовню.
- Они доверяют вашим рекомендациям? – тонко улыбнулся художник.
- Мне достаточно подтвердить, что вы мастер монументальной живописи.

- Что ж, - он озабоченно задумался, – и мне хотелось бы поговорить о моей работе с понимающим человеком. Трудно, знаете ли, работать в атмосфере безмолвия. Герцогу безразлично, что я малюю в его гербовом зале: ему важно похвастаться кому-то где-то, про остальных вообще сказать нечего, так что я был бы рад постоять вместе с вами перед моими сырыми фресками. Проблема в том, что для постороннего замок закрыт. Вордок и его домочадцы постоянно пребывают в настороженности, словно их напугали ещё до рождения.

Дюк заметил блестящую влагу в глазу художника – надуло ветром. Ветер играл плюмажем на его живописной шляпе. Ветер навёл на воду серебристую седину… и вдруг Дюк ощутил прилив решительности: почему бы не сказать прямо?! Только надо нечто приврать.
   
- И вот что, маэстро, моим следующим словам прошу не удивляться. Под замком и городом есть подземелье, там зарыт клад - несметные сокровища. Вам это известно? - Дюк по-собачьи заглянул в лицо собеседнику.
Тот засмеялся, громко, резко, будто смеховая пружина в нём сошла с крепления.   
- Я так и думал, что вы не ценитель искусства.
- Ценитель! – перебил его Дюк. – Я создал театр, я постановщик и антрепренёр! Что вы? Как можно такое про меня подумать! Я ценитель! Ещё какой!
Стёрлинг внимательно изучал антрепренёра.
   
- Вижу: вы ценитель кладов. Признаюсь, я тоже мечтаю проникнуть в подземелье, но идея клада мне чужда. Моя идея - собирать необычные изобразительные сюжеты. Мне понадобится компаньон… только не первый встречный, поэтому я пытливо смотрю на вас. Подземелье Кронбурга - место проклятое. Это место бессрочного заточения нарушителей прав половой собственности. Некогда ради острых ощущений туда спустились гости герцога - те были пьяны, храбрились и требовали развлечений. А получилось наоборот: кто-то, видимо, развлёкся за их счёт. Барон Леккер и капитан Шламм с охоты не вернулись, искать их никто не отважился, и на том подобные вылазки прекратились. Вам не страшно?

- Нет. Напротив. Я радуюсь тому, что у нас общая мечта. Моё имя – Дюк, и я готов быть вашим компаньоном.
- Ричард.
Они обменялись рукопожатием.
- Я знаю, как туда спуститься - через вертикальную шахту при помощи канатного блока. Здесь как раз нужны двое. Задача не сложная, хотя и не простая: потребуется выдержка и физическая сила. Главная трудность, повторяю – проникнуть в замок. Я уж было отчаялся, размышляя об этом, но вчера произошёл интересный случай.

Стёрлинг отвлёкся от рассказа, потому что по мосту со стуком и мычанием двинулось небольшое стадо коров.

- Экие разгильдяи! Запретили же скот переводить по мосту, для этого брод есть. Но ладно... я вчера ненароком выслужился перед старой герцогиней - спас её от смерти.
- Неужели?!
- Да. По крайней мере, она в этом уверена.
- Расскажите подробней.

- Она спустилась ко мне в зал полюбоваться на мою работу - я для этого кресло специально приволок из библиотеки, - села, сидит и заснула. Я перестал обращать на неё внимание, забыл, работаю на лесах и слышу герцогиня стонет. Руками дёргает, головой вертит, словно отбивается от кого. Слезаю к ней, а герцогиня шепчет: «Ich sterbe!» Я будить её принялся – так, верите, насилу добудился. Открыв глаза, она вздохнула, будто вынырнула с глубины, огляделась - и в слёзы. Потом хвать меня за руку и говорит: милый работник, спас ты меня от смерти! черти уже волокли меня в преисподнюю, а ты пробудил в самый страшный миг - проси чего хочешь!

- А вы? – оживился Дюк.
- Не надо мне ничего, ответил я. Рад был помочь вашей светлости.
- Это всё? – разочаровался Дюк.
- Нет. Я предложу ей ночного стражника, который молитвами и близкой помощью обережёт её от гибели.   
- Так, так… – не понял Дюк.
- Ну дак ты и будешь молитвенником! – перешёл на «ты» Стёрлинг. – Она своей властью приведёт тебя в замок, ты посидишь возле неё, пошепчешь молитвы, а когда она уснёт, мы отправимся в подземелье.

- Ага! Добрый план! – воодушевился Дюк. – А если она вправду окочурится пока меня не будет?
- Ты полагаешь, сон - это столь серьёзно? Мне кажется, это игра ума, не больше.
- Ум играет на струнах сердца… эти струны порой рвутся, - возразил Дюк.
- Может оно и так, но бабушка достаточно пожила, слава Богу.
 

Глава 6. Чёрт на крыше замка

Разошлись на том, что Дюк придёт на мост через два часа, - посмотрели издали на башню ратуши. Быть может, герцогиня к тому сроку согласится принять помощь странствующего молитвенника – охранителя снов. Пока же Дюк заглянул в таверну скоротать время.

Войдя, он сразу увидел Карла на привычном месте за ближним столом.
- Ты живёшь тут, что ли? – вместо «доброго дня» молвил Дюк.
- Приветствую тебя! Я нынче выиграл гульден! Представляешь? Садись, угощаю! – Карл улыбчиво круглился щеками и сиял, как новая монета.
- С удовольствием, - Дюк тоже занял привычное место, подумав де весьма кстати подкрепиться перед неизвестностью.   
- Пора сымать его, - решительно сказал Карл.
- Кого?
- Того кто чернеет. Видал?
- Я не смотрю в ту сторону, - поёжился Дюк.   
- Нашему герцогу впору чернеть! За дела его чёрные, - Карл сопроводил свой пламенный шёпот огнеопасным выдохом виноградной водки.

- Вот почему ты смелый: с утра пьёшь.
- Соседи испытывали перегонный куб, меня позвали опробовать продукцию. А что, имею право, я законный гражданин… правда, неизвестно чего. Республики и королевства дробятся на города - каждый со своей казной и печатью; города объединяются в союзы, потом разъединяются, так дурью маются денежные тузы, а для бедняков ничего не меняется, они по-прежнему имущество богачей. Вот почему наш Вордок не спешит вынуть покойника из петли - он запугивает нас.
   
- К чему ты клонишь-то, Карл? По верёвке скучаешь? – пригнулся к нему Дюк.
- Извини, брат, заболтался. - Карл вспомнил, что он маленький человек, и уткнулся в большое глиняное блюдо, заваленное кусками оленины под жирным чесночным соусом.   
Жрать-то лучше, чем болтать, подумал Дюк, поглядев на него с брезгливостью и вместе с тем с некоторой завистью, поскольку проголодался. Карл исправил оплошность - заказал ему пива с колбасками.

Вошёл флейтист. Ни на кого не глядя, уселся на пол возле камина – холодного, ибо не сезон, - облизнулся, пристроил флейту к длинным губам, состоящих как бы из двух дождевых червей, заранее скривился, зная, что музыка отзовётся в нём болью... но мелодия полилась мечтательно и сладковато, как мозельское вино.

Карл тоже на одном дыхании выдал мелодию, только без дудки – словами и переливами переживания.   
- Я теперь собираю сведения о замке, вижу интерес у тебя, только ты не суйся: бесы там гнездятся.
- С чего ты взял?

- Младшая горничная Вордоков поведала. У ней ночью свиданка была со стражником; прибежала к нему, юбки по-быстрому скинула, а ему-то доспехи сымать – морока. Она стоит, зазря переминается с голым задом, и тут луна вышла из-за облака, осветила горничную обличительным светом, но той хоть бы что, сама в ответ на небо глянула, коза – бесстыжие глаза, и зрит такую картину. Чуть ниже луны вылезает из каминной трубы чёрт. Вылез, поднялся на гребень крыши и давай дразнить луну - пальцами на носу играет по примеру шутов, ногами дрыгает, кривляется... потом выпятил губы да и взвыл по-волчьи. Луна прикрылась облаком, и стало темно, и стражник с нетерпением взял горничную в оборот, но ей всё же удалось разглядеть, как чёрт обратным ходом в трубу провалился. Оттого, говорит, и чёрный он, как трубочист. Ни за что, говорит, не соглашусь отдаться такому немытому чёрту.
   
- Видать, стражник - смелый малый. Не ровен час его тоже отправят в подземелье, поскольку у молоденькой, сладенькой горничной наверняка имеется в замке родовитый  пользователь, - догадался Дюк.
- Да уж, не рохля. Шотландский стрелок, - подтвердил Карл.
 
Дюк допил кружку и выглянул за дверь - кинул взор на ратушу, заодно и на обветренную крутую крышу замка. Тот гребень должно быть острый, узкий; только чёрт устоит на нём.   
- Ты чего бегаешь?
- Посмотрел на часы.
- А-а, поздравляю! У тебя тоже свидание!   
- Нет. Неважно. Ещё какие слухи носятся?

- Ну, в том году ловец раков пропал, в нынешнем году уже двое.
- Где, почему?
- Выше по течению, на нашей стороне реки.

Оба отвлеклись от еды и беседы, потому как в углу трактира завязалась драка, озвученная глухими ударами и почти звериными воплями. Когда один схватил нож, окружающие разняли (на самом деле рОзняли) скандалистов и того, который с ножом, вытолкали взашей. Поскольку дело было привычное, флейтист не прерывался.
Карл и Дюк вернулись к беседе.

- Какая ж тому причина? – спросил Дюк, отирая губы куском хлеба.   
- Причина в том, что под берегом дырка: часть воды уходит под землю.   
- Разве местные не знают об этом?!
- Знают, да там и по рисунку воды видно, однако ж иные так увлекаются, что теряют голову.
- Теряют, поистине, - кивнул Дюк.

Подоспела подавальщица, забрала пустые посудины, спросила о новых пожеланиях.
- Ничего так ничего, - быстро ушла, страшно двигая ягодицами под грязной шерстяной юбкой.

- Кабатчик скупает раков - мотай на ус: может пригодиться, если вдруг окажешься без работы, - напомнил о коварном будущем Карл,
- Благодарю за угощение, - Дюк встал из-за стола.
- Следующий обед с тебя! – воскликнул Карл, всем довольный, зубастый, похожий на масляного вурдалака.

Сытый Дюк вперевалку, булькая пивом, вернулся на мост ожидать Стёрлинга, однако заранее смотреть навстречу не стал, ибо, глядя в сторону замка, он против своего желания видел повешенного.
 
Выдалось время задуматься на ветерке. Признал, что неохота ему в замок идти и уж совсем страшно под замок. Чего ему дался этот талер?! Будто наваждение, будто приворожил он себя к этой монете! Мечта превратилась в болезнь, в безрадостную одержимость, подумал Дюк, но не успел сделать отсюда практический вывод, потому что увидел плюмаж Стёрлинга и всю его стройную фигуру в дорогих нарядах.
 
- Есть попутный ветер, - сказал тот на подходе. – Ты не передумал?
- Нет, - уныло произнёс Дюк.
- Тогда пошли в замок. Старушка жаждет увидеть укротителя снов.


Глава 7. Визит в замок

Его осмотрели, ощупали на входе. Во время этой процедуры он стоял не дыша: преступный замысел подобен оружию, - благо, руками не прощупывается.

В замке Дюку польстило эхо: его шаги сопровождались кафедральными отголосками. И в голове у него поселилось эхо, сопровождающее слова. Но всё зримое, напротив, унижало, уменьшало Дюка, поскольку было величавым и грозным. Стёрлинг первым делом провёл его в зал, где писал фрески. Здесь пахло пиненом и сырой штукатуркой, здесь пространство захватили и раздробили деревянные леса, дающие доступ к высокому и глубокому плафону, словно бы оттиску божественного темени. На внутренней поверхности плафона кружились и реяли разноцветные фигуры: драконы с крыльями, воины с оружием, наяды в блистательной наготе. Оттуда, с малого неба, изливалась на Дюка несказанная новорожденная красота, исполненная героизма и поэзии, дерзающая торжествовать над смертью. Подмости мешали видеть всю композицию в целом, поэтому Дюк медленно брёл по кругу, глядя в щель между потолком и верхним помостом. Залюбовался.

Художник оценил восприимчивость гостя и улыбнулся про себя. Но вскоре Дюк потерял способность любоваться и задал художнику практический, завистливый вопрос: много ли заплатил ему герцог за такую работу? Стёрлинг тоже потерял радость.
- Ещё не заплатил, работа не завершена.
- Краски дорого стоят…
- Краски оплатил и дал на карманные расходы, - скучно сказал Стёрлинг.
 
Показалась матерь герцога. Её лицо было создано рисовой пудрой, фигура окружена просторным платьем из узорчатой чёрной ткани, плотные седые волосы украшала диадема. Дюк увидел явление старшей герцогини как явление театральное, как эпизод позабытой пьесы. На него повеяло холодом. Он поклонился герцогине.
 
- Что скажите? Вам нравится работа моего мастера? – спросила она резким голосом.   
- Великолепно, мадам. Скоро у вас будет наилучший в Европе зал. Моё имя Дюк, я хозяин маленького передвижного театра. Некоторые пьесы я ставлю по сюжетам сновидений, в узком кругу меня считают знатоком снов, - он ещё раз поклонился ей.
 Стёрлинг взором и мимикой выразил ему похвалу.

- Каково отношение ваше к религии? – спросила Брунгильда с интересом.
- Вдумчивое, но не раболепное. Моё убеждение таково, что религия имеет в себе два уровня: уровень внушения – для доверчивых и наивных, а также уровень убеждения и рассуждения – для тех, кто старается постичь Божью премудрость на уровне логоса.
 
Старуха улыбнулась, что выглядело чудом - как улыбка белой маски. И Стёрлинг поднял брови от приятного удивления. Что ещё мог Дюк? Он вошёл в роль умудрённого мошенника, ведь у них тоже своя муза, как у поэтов.
- Жду вас у себя в спальне после семи часов, - развернулась, держа спину и шею прямо.

Пошла прочь в сопровождении безмолвного слуги, несущего свечи. Дюк догадался, что даже в разгар дня утробы замка тонут в темноте. В иных замках постоянно горят настенные светильники, но, похоже, Кронбург остерегается копоти. Старая герцогиня чинно скрылась за толстой дубовой дверью, сшитой большими клёпками и врезными шпонками, как на галеоне.

Всё холоднее становилось. Талер перестал казаться ему подходящей наградой за поход в подземелье: тут и наверху поджилки трясутся. Беспричинный страх был разлит в воздухе, глядел из камней.
 
Дюк признался художнику, что не хочет спускаться.
- Ты можешь вывести меня отсюда?
- Зачем? Я рассчитываю на тебя. И кроме подземелья у тебя здесь отличные перспективы.
- Какие?   
- Если ты ей понравишься, тебе и клад не нужен.
«Какой клад? О чём он?» - удивился Дюк и вспомнил свою выдумку про зарытые сокровища. Поистине, вруну следует иметь бодрую память.
- А как ей понравиться?

- Выслушивай семейные предания, сочувствуй немеркнущим женским обидам, хвали герцогиню за высокие душевные качества – трудно, что ли! Ей не с кем поговорить, нарожала истуканов… а ты пообщайся! И помни, для тебя она не старуха, она - золотой сундук.
   
Дюк смирился. Они повторно договорились отправиться в подземелье после того, как «бабушка» уснёт.

Художник забрался на помости и зажёг масляные лампы. Гость уселся в кресло и задумался. Зачем ему куда-то спускаться, если он может ограбить Стёрлинга раньше? В чём разница? А в том, что в замке Стёрлинг станет орать во всю глотку: помогите! А в подземелье - бесполезно. Дюк изучал свою неприятную мысль под шум крови, текущей сквозь ум, проживающий в пещере головы.   

- Ладно, пойду ужинать, - усталым голосом сказал художник, стоя на полу, совсем близко, хотя недавно Дюк видел его вдалеке – тот шёл по крыше замка… впрочем, то было во сне.
- А я? – спросил Дюк по-детски.
- Тебя угостят у бабушки в покоях.

Стёрлинг всё не мог душой оторваться от плафона и раздражался на мешающие смотреть леса и на сумрак воздуха.

- Мог бы я тебя взять с собой в обеденный зал, но ты сам не обрадуешься. Они там сидят, не глядя друг на друга, чопорные, узкомордые, похожие на костюмированных ящериц. Между собой общаются на языке покашливания. Рептильная семейка. Ты лучше здесь обожди – бабка позовёт. И не вздумай никуда отлучиться, а то в замке, знаешь, полно подлянок.

Стёрлинг взял тяжёлый канделябр, кивнул тремя свечными огоньками и скрылся куда-то Дюку за спину. Остались в зале и в окне зеленоватые сумерки.

Настал притихший настороженный вечер. Потом шорох, мягкий стук, мягкое движение воздуха... Дюк снова открыл глаза - перед ним стоял слуга, уже известный, и жестом призвал следовать за собой.

Что ж, пошли. Поднялись этажом выше по стёртым ступеням цвета окружающей темноты: слуга светил перед собой – рефлекторное мышление человека с квадратными мозгами (видовое имя Индивидуй – искажённый термин из трактата Лейбница «De principio individui». Все формальные знания Дюк в своё время, то есть в тюрьме, почерпнул из книги «Свод необходимых фраз для кавалера».)

Дюк двигался у него за плечом, шагая в такт ему, почти вслепую, а глазами шарил по сторонам. Заметил под потолком летучую мышь, прилепившуюся к стене вниз головой, а когда опустил взор – увидел перед собой герцогиню. Она так и хотела - испугать, и слуга вовремя отступил вправо. Но не столько неожиданное появление старухи произвело в нём подскок давления, сколько накрашенные в брусничный цвет губы Брунгильды. На белом лице это выглядело эффектно, - Дюк это запомнил, чтобы применить на актрисах. (Театральный эффект оценивается не содержанием впечатлений, но их резкостью. Не в душу дуть, а по нервам бить.)
   
Пришли. Он втёк в комнату следом за хозяйкой, шагающей меленьким неслышным шагом. Здесь всё было странным: запах ванили, тишина, которую возглавляли спящие напольные часы... Особенно странным было то, что здесь, в женской спальне, не было распятия или хотя бы креста. Кто она – дикарка, ведьма, умственная насмешница?

Возле кровати из красного дерева поблескивал перламутровый столик с непристойным, в виде Приапа, подсвечником. Слева у стены хмуро громоздился шкаф с необъятной утробой. И - совсем неожиданно – в правом углу возле окна стоял белый, каменный, полированный слон, изрисованный мелкими нежными цветочками. Не спросив разрешения, Дюк подошёл к нему, чтобы сильней не поверить своим глазам. Старая герцогиня следила за каждым его движением. Нет, никогда ничего подобного Дюк не встречал, и не слыхивал о таком.

Слон имел величину телёнка. Он уткнулся головой в угол, будто стоял наказанный; одним хрустальным глазом глядел в сторону вечернего окна, другим - в стык стен.
 
- Ты обедал, ужинал? …Сейчас принесут, - сказала она, приоткрыв ночь беззубого рта.      
Вскоре слуга и горничная (не та ли игривая?) внесли на подносах еду и кувшин вина. Хозяйка не притронулась ни к чему, охраняя краску губ (от слова губить).

Возле двери на стене висела многофигурная картина, сильно потемневшая – никого там не разглядеть, кроме луны... над полем или над кладбищем? Протереть бы полотно скипидаром. Там воины шагают по полю между павшими. Или мёртвые восстали из могил и отправились искать живых.
 

Глава 8. Герцогиня

По просьбе хозяйки он вытащил из-под кровати две бархатные банкетки – одну ей, другую себе. Оба уселись визави у чайного столика, она расправила подол платья, он целую минуту приспосабливался, чтобы коленки не торчали выше стола. Она кивнула ему на яства – послушный и голодный Дюк наполнил глиняную кружку светло-розовым вином, выложил из утятницы на фарфоровую тарелку жаркое, присыпал эстрагоном. Затем ни слова. Он ест, она смотрит.

Она смотрит и думает о чём-то, как думал бы учёный, проводя контрольную кормёжку подопытного существа. Потом заговорила, не шевеля мимикой, одними лишь красными губами посреди снежной тундры лица. Маленькие треугольные  глаза Брунгильды блестели - двумя оконцами чужого холодного неба.
      
- Знаешь, как получают крысиного короля?
- Нет.
- Берут пустую бочку, запускают крыс, накрывают крышкой – ждут, прислушиваются, ухмыляются… через неделю в бочке остаётся крыса-каннибал, самая сильная, самая свирепая.

Дюк замер, не смея налить и глотнуть ещё вина, пахнущего счастьем.
- Наливай, не стесняйся. …Ты понимаешь меня?
- Кажется, нет, - вытер салфеткой пальцы и губы.

- Надо быть умным. Если ты не родился богатым, тебе надо быть умным. Я вот была безродная, нищая, зато умная и развратная, потому я теперь герцогиня и денег у меня куры не клюют. Герцог-дедушка взял меня тогда для омоложения семьи, для освежения крови, так он объяснил своё безрассудное поведение. То есть вытащил меня из-под кого-то и повёл под венец. Уж я-то кровь им замолодила! Даже не знаю, от кого понарожала этих выродков, зато все как на подбор зубастые. Так вот, отбор по типу крысиного короля, совершается в человечестве. – Дюк вытаращил на старуху глаза, но она утвердительно кивнула. – Давно и неуклонно совершается по велению Господа. Так сказано в книге. Теперь я лягу, а ты будешь мне читать.

Она откинула покрывало, достала из-под подушки тиснёный кожаный фолиант. Futurum – значилось на обложке. Будущее, догадался Дюк.

Она стащила через голову платье, забралась под одеяло и сложилась в комочек.
- Я ничего в мире не понимала, пока не получила эту книгу. Читай!
 
Он отодвинул блюдо, расположил книгу под свечами и принялся читать обречённым голосом колючий шрифт.
 
«Против того, чтобы вкушать вкусную пищу, копить капиталы, свысока смотреть на маленьких людей действует неприметное препятствие - совесть. Для чего она понадобилась? Для воспитательства и полезного обмана. Соперничество сильных и знатных затруднилось бы участием простолюдинов, из коих образовалась  бы шумная толпа, среди которой побеждал бы не хваткий ум, но слепой случай. Дабы избежать подобной катавасии, мудрецы ввели в обиход понятие «совести» и создали из неё культ. Зачем? Затем, что совесть запрещает применять силу, дерзость и жестокость в отношениях между людьми. Таким образом, совесть отсекает доверчивую массу от соревнования за высокое положение в обществе. Глупых награда – совесть. Умных награда – власть, слава и роскошь.

«Потому и народы бывают прогрессивными либо отсталыми, ибо у каждого народа свои понятия. Если в народе утвердился культ совести – быть ему отсталым. Если в его сознании царствуют гордость и жадность, тогда суждено ему стать прогрессивным. Как сильный человек воцаряется над слабым, так сильный народ утверждается на Земле и славно порабощает слабые народы».
   
Дюк оторвался от поучений и посмотрел на герцогиню. Тонкие редкие волосы Брунгильды поднялись над её жалкой головой, как наэлектризованные. Она лежала к нему лицом и ответно открыла глаза. Дюк спохватился читать, перекинув пару страниц… «Будущее необходимо кормить жителями настоящего. Прогресс требует жертв. Не бойся прослыть жестоким. Бойся не стать победителем».

- Погоди читать. Залезай ко мне на кроватку.
- Я не могу… очень книга интересная.

Старуха выскользнула из-под одеяла, подбежала босиком к шкафу, отворила - в его тёмной полости висел колокол. Подсунув руку, она ухватила верёвку языка и, сильно качнув язык, ударила в печатную, с блестящим подолом бронзу. Покатился по замку всепроникающий гул, сама же Брунгильда закричала голосом горластого петуха: «На помощь! Разбойник!»

Дюк бросился к выходу, но за дверью уткнулся в стражников, которые развернули его обратно. Герцогиня заверила швейцарцев, будто гость пытался ею овладеть помимо её воли, и те нехотя кивнули.
- Сегодня сняли висельника, место на площади освободилось, - доложили.   
- Не-ет, - ядовито пропела она, забыв, что стоит перед ними в нижней сорочке. – Отправьте его в подземелье!

- За что? – он обернулся к ней, возмущённый и жалобный, пронзённый болью несправедливости.
- В детстве я кормила рыбок в пруду. Сейчас я кормлю будущее. Ты - подходящий корм. Жаль, потом не расскажешь, как выглядит будущее… которое тебя съест.
Она кивнула швейцарцам, и те вывели Дюка в коридор.

В коридоре в неровном живом свете стоял бледный художник.
- Талер! Дай мне талер! – взмолился Дюк на ходу.

Стёрлинг не мешкая извлёк из кармана монету и отдал без сожаления. Он, конечно, знал, что монета к нему вернётся, и Дюк был в этом уверен, потому и понадеялся на помощь художника. Помощь? Нет, это штраф за то, что предал Дюка во власть Брунгильды. Вряд ли художник знал про её каверзы, но не мог не знать, что она шлюха. Старые шлюхи сходят с ума по-своему - обиженно, мстительно: "Я их сама соблазняла, но зачем же они соблазнялись, негодяи!"

Вскоре Дюк оказался за воротами, в ночном городе.   


Глава 9. Путь в темноте

Окинул взором площадь, слегка освещённую луной. Окинул взором небо, прикрытое рваной туманной пеленой – всё тот же мрак бездны и те же огоньки звёзд.

Тишина таверны удивила Дюка, словно всё могло закончиться на этом свете, кроме гульбы. А может, кто остался внутри? Дюк понадеялся на Карла: вот было бы славно, если бы товарищ, устав ужинать, задремал тут!
 
Дверь в кабак поддалась его руке, - странно, забыли закрыть. Может, и кружку с питьём забыли на столе, коли пробил час такой приятной забывчивости. Но внутри ничего нельзя было разобрать. Он стал шарить ощупью, помня расположение столов и скамей… и вдруг с рычанием кто-то вскочил с ближней скамьи, кто-то очень злой - Дюк увидел оскал и две звёздочки хищных глаз.
 
Спотыкаясь, выскочил на площадь. Здесь в отдалении виднелась виселица, вправду пустая, о чём старушке докладывали стражники.
Подгоняемый мурашками, Дюк вступил в устье улицы, которая, дичая, приведёт его в гостиницу и в сон. Блаженство сна должно наступить примерно через полчаса... если не выскочит ещё какая-нибудь образина.

А может за столом был всё же Карл? Ему стало казаться, что кривизна зубов этого монстра совпадает с Карловым прикусом, и глазной блеск также подошёл бы пьяному Карлу. Кто знает. Нас окружает неизвестность, и утешает всё знакомое на малом островке известного. Но стоит кому-то знакомому выпить – и вот он уже сама неизвестность. Или стоит безродной старушке возгордиться гербом на своей простыне, как понесёт её в неизвестность, словно осенний лист.

Мурашки не оставляли его, они пощипывали и зябили ему спину; вертя головой на затверделой шее, Дюк вглядывался в кусты и вздрагивал от собачьего лая. Какая длинная и бесчеловечная улица! Какая долгая, унылая ночь… или жизнь! А ведь сам виноват! Дался ему этот талер! Дюк раскормил его до мельничного жёрнова, а уж если появится у кого в судьбе нечистая вещь, так и потащит от одной беды к другой. Или, ещё хуже, нечистый человек. Или, совсем плохо, если человек - сам себе нечистый: тут вообще не отвертишься.

Он шкурой ощутил, что за ним наблюдает пространство – зряче и контагиозно, ибо человек есть уплотнение пространства, и потому, задрав плечи и сгорбившись, Дюк ускорил шаг, обещав себе ни на что не обращать внимания. Чего-то, впрочем, не хватает… ах да - шляпы. Выругался.

Наконец добрался подобру-поздорову до конечной цели. Хозяин гостиницы ещё не спал, протирал грязной тряпкой столы - увидев Дюка, вперился в него, как будто увидел кого-то другого или заподозрил подмену личности. Налицо все признаки ходячего покойника: белизна кожи, сизо-коричневая поволока вокруг впавших глаз, обострение носа, усохлость и стылая неулыбчивость губ – всё это верные приметы «субстанциальной» подмены личности, если верить воскресному слову пастора. В данном высказывании только «станция» и «суп» звучали знакомо, но в целом было сказано грозно, и на тебе! вот он - гость в полночь!

Трактирщик, оборачиваясь вослед гостю, перекрестился. Не дав рассмотреть себя, Дюк прошмыгнул на лестницу, и далее на усталых ногах, существующих отдельно от шумящей головы, протопал на второй этаж. Сейчас… вторая дверь в левой стене… господи, кто придумал темноту? Зачем?! Ему в грудь упёрлась голова Хлои - она, беглянка, и на ощупь и по запаху она. Затем вся к нему припала, управляемая инстинктом, которому не требуется освещение. Бедняжка вздрагивала, всхлипывала.
 
- Меня все… предали… я хочу есть…
Он взял её за руку и совлёк на первый этаж в трактирный зал. Трактирщик воззрился на них с удвоенным изумлением.
- Да успокойся ты! Разве не узнаешь нас? Покорми девушку. Днём рассчитаюсь.
- У меня кухня холодная, - ответил недобро.
- Сердца христианского у тебя нет. Видишь? Голодная! несчастная! все предали её.

Последняя фраза возымела некое действие, поскольку и трактирщику доводилось прослезить иную, как бы сказать... ладно! Бросил тряпку на стол, отправился на кухню, громыхнул чем-то.

Хлоя тем временем поведала Дюку о своих злоключениях. Монка чуть не продала её в марокканский цирк-шапито.
– В роли кого?
– В роли женщины  для утехи борцов и наездников. Подслушав беседу Монки с директором цирка, я сбежала. Я бежала и падала, бежала со всех ног, а здесь, в гостинице, окончательно меня предал Ансельм, очень предал. Я верила, что он мой друг и…

После слова «жених» она вновь зарыдала. Дюк разобрал кое-как, что жених отвернулся от неё к стенке и просил не будить.
- Где шлялась - туда и возвращайся, - буркнул.
- Я не шлялась!
- Ты с Монкой ушла, а Монка - шлюха. На что ты рассчитывала: бельё стирать? детей нянчить?! Уйди, не мешай мне спать.
   
Кабатчик принёс пшённый кулеш с курятиной в оловянной миске, бросил на стол, точно самой ничтожной попрошайке. Женская доля… - подумал Дюк, но, вспомнив о своей чуть не состоявшейся подземной доле, перестал думать о женской: у каждого своя доля. И нечего на чужую жалость рассчитывать.
- А правда, с чего ты убежала? Чем тебе не мил мой театр?

Он так спросил, потому что вспомнил своё оскорблённое чувство, когда эти девицы, наговорив ему гадостей, смылись из гостиницы. Они тут жили припеваючи, они тут кушали за обе щёки - и никакой благодарности, словно Дюк перед ними в неоплатном долгу. А сами коротенькую роль не способны выучить! Более того, они вообще держались так, будто весь мир им по кругу должен. За что? Ну как за что… за то, что они молодые женщины, одарённые явными и сокрытыми прелестями.

Он тоже страдал от обиды. Предательницы! И прав был Ансельм, когда отвернулся: не нужна ему капризная и переменчивая невеста, этакий жёрнов на шею.
   
Она доела и посмотрела на него с изворота, вертикально расположенными глазами.
- Возьми меня. Я хочу быть с тобой. Я только тебе верю, – прошептала, наевшись.
- Пойдём спать, - сказал Дюк разбитым голосом.
Хлоя не так поняла его и, забрав под ручку, пошла веселей.         

На входе в его комнату они столкнулись, но Дюк не имел намерения пропускать Хлою вперёд и вообще приглашать к себе. Мягко отстранил, пожелав доброй ночи. Закрывая дверь, увидел светлую бездвижную фигуру в коридорной темноте - и сердце Дюка сжалось от жалости, но в его сердце и в судьбе не было даже крошечного места для неё.

Наконец-то улёгся. Мышиный шорох помогал ему успокоиться. Шляпа – где он оставил шляпу? У Стёрлинга на лесах? Или в комнате герцогини? Вспомнил каменного слона и затосковал. Никогда в жизни Дюк не видел ничего прекрасней. Возможно ли повторить? - из камня, разумеется, нет. Но слепить из глины, покрыть алебастром, ошлифовать, затонировать… - это ему по силам.

Ну а вообще - как жить, как сохранить труппу? Еда, ночлег… придётся продать одну лошадь из двух и телегу. Поскольку талер стал никчёмным (его развенчал страх подземелья), дальние переезды отменяются. Чем один город хуже другого? - ничем. Дюк обоснуется здесь и будет ставить спектакли о мечте, он будет заражать, зажигать людей мечтой. Вот у Дюка появилась мечта - и будущее стало светлей. С несказанным слоном в душе он уснул.   


Глава 10. Крик

Дюк проснулся тяжело дыша, будто во сне тащил мешок, но резкое пробуждение погасило память о сновидении.

Так память бережёт себя. В момент, когда житель меняет мир своего проживания, память перестаёт освещать события прошлого – чтобы открыться новому. К тому же, перемена мира означает перемену отсчёта времени, и память, дабы избежать, опять же, путаницы, отменяет былые координаты.

Потому не помнит родившийся, что с ним было до того, как он родился. И тот, который очнулся после обморока, не помнит, как обстояли его дела внутри обморока. Напротив, он пребывает в уверенности, что там «ничего не было».

Дюку не сна было жаль: он испугался женского крика, что прозвучал посреди этой ночи, посреди гостиницы - наяву. Дюк приподнялся, прислушался – женский отчаянный вопль ещё звучал, ибо тишина служила ему струной. Что случилось у них? - с актрисами всё не славу Богу. Мышь в постель забралась?

По коридору затопали голые пятки (объяснительные), - дверь отворилась, появилась Хлоя. (Шекспир зря отказался от призрака Офелии, получилось бы эффектно.)   

- Почему ты меня не пустил к себе спать?! – прокричала надсадно.
- Что у тебя стряслось, твою ж мать?! – прорычал корявым со сна голосом.   
- Монка напала!

Дюк покинул своё ложе, побрёл к женщинам, попутно их благословляя чёртом, бесом, вурдалаком, тазиком для кровопускания, щипцами стоматолога… «Почему не пустил?! Опять я виноват?! Не пустил - и не пущу!»

В женском номере горела оплывшая, коптящая свеча, две пары глаз его встретили блеском и вниманием.
- Ты как здесь очутилась? – обратился к Монке.
- Через окно, - откинула белую руку в сторону окна.
Он вспомнил, что она гимнастка. Пожилая Легурда глядела на него с мольбой – дескать, убери этих девок, житья от них нет!   

- Она у меня клок волос вырвала! – простонала Хлоя прямо ему в ухо; он покрылся мурашками.
- А ты, тварь, бросила меня одну с этими циклопами! – Монка спрыгнула на пол, снова готовая драться.

- А ты меня продать хотела! Предательница! Проститутка продажная!
В комнату втиснулся гостинщик.
- Ещё раз заорёте, я вас выгоню всех на улицу.
Молвил и ушёл.

- Зачем ты вернулась? Всех бросила, меня оскорбила… уходи! – повелел Дюк.
- Уйду, если ты такой нервный! Прям обидчивый! Высплюсь и уйду, - Монка отвернулась к стенке.
- Договорились. И на завтрак не рассчитывай. Всё, актрисули, баста! Больше ни слова! Умоляю вас бубонной чумой - только вякните!

Дюк вернулся на своё спальное место, лёг в прошлый свой пот – влажный след потерянного кошмара. Ворочался, томился вопросом – что-то было во сне важное… но порванная ночь не срасталась.

Он горько вздыхал, тосковал, словно был в плену. Почему он должен тащить этих взрослых людей на своём горбу?! Не обязан. Выходом из проблем ему показался отказ от «Менестреля». Только Рогув у него вызвал сочувствие: богатырь был простым и доверчивым, как дитя. А Хлою и Монку совсем не было жаль; напротив, заранее было жалко тех, кто с ними свяжется. И красавец Ансельм не пропадёт, найдёт себе кров и альков. ...Так стало в нём исподволь зреть решение – остаться одному. А вот театра, пусть и не музами рождённого, было всё-таки жаль.
   
Дождался рассвета, спустился в обеденный зал, сел на скамью. Трактирщик (на первом этаже, а на втором он - гостинщик) вошёл с постаревшим лицом. Дюк попросил у него прощения за ночное беспокойство.
- Ладно, проехали.
- Слушай, Ганс, пить надо, есть надо, а денег нет, купи у меня лошадь... и повозку впридачу.

- Лошадь? Их у тебя две.
- Сам выбери.
- Я уже выбрал – ту, что посветлей, с длинной чёлкой, за десять талеров.
- Ну пятнадцать, побойся Бога!   
- Ладно, двенадцать. С повозкой. За овощами буду ездить. Отказал мне помощник бургомистра в огородном наделе. А всё потому, что я взятку не дал. Отчего они такие мздоимцы?

Дюк не стал отвечать, но попросил у Ганса полталера, гульден, в счёт лошадиной сделки. И попросил покормить актёров – они бедней лошади, они всегда голодные. Насчёт Монки не стал накладывать запрет – пускай покормит и эту заразу, а то с бабами воевать – сам обабишься.

Взяв полталера, отправился в город, - на выходе из гостиницы попал в молочный туман, густой, неожиданный, будто облако упало. Плохо, - подумал Дюк, - в такую погоду художник не выйдет на мост любоваться простором. (Он захотел выпросить у Стёрлинга волшебный талер.)
 
Неожиданно из тумана вынырнул пастор в белом воротничке. Дюк вздрогнул и спросил ради любезности: дружит ли протестантский пастор с католическим патером, и чей приход больше? Лицо пастора, изрезанное морщинами, оживлённое глазами, ответило:
- Бог его знает, - и пропало в белой мгле.

Тут же, будто в обмен на пастора, из тумана выскочил гулкий удар колокола, озвучив направление к замку. Дюк побрёл туда, пожалев о том, что не пристроился за спиной пастора -  пастора Бог ведёт, и сквозь дым провёл бы, и через огонь, и по облаку, и по воде...

Наконец ветер взялся прояснить окрестные обстоятельства, и Дюк увидел площадь в туманном пухе и за нею замок, облепленный облаком, - грозный замысел под покрывалом тайны.
 
Художник стоял на мосту, на том же месте. Оба обрадовались.
- Ты жив? А я любуюсь непроглядностью.   
- Уже проясняется, - заметил Дюк.
- Самый чудный момент - появление предметов из приснившегося молока.

- Что там бабушка? – спросил почти по-родственному Дюк.
- Разозлилась на меня за то, что я сосватал ей такого робкого, нескладного укротителя кошмаров, но… в конечном итоге она утешилась, потому что тебя сбросили в подземелье. Стервы питаются жертвами, как стервятники дичью. А вот продажные твои стражники подрались: талер, которым ты расплатился, пропал! - Стёрлинг улыбнулся, подкинув талер на ладони. - Они обвиняли друг друга, затем надавали друг другу тумаков… бедняги! Так ты согласен заглянуть в подземелье или окончательно передумал?

Дюк пожал плечами и, не смея заговорить о волшебной монете, сказал, что ему нужна глина.
- Зачем?
Дюк принялся объяснять, но Стёрлинг быстро всё понял, поскольку тоже видел каменное изваяние.

- Понимаю, такой предмет впечатывается в душу. Тут, кстати, неподалёку есть месторождение керамической глины – идеальный материал для горшечников, черепичников… а теперь ещё и для зодчих! – Стёрлинг подмигнул Дюку.
 
Они прогулялись в редеющем тумане, с детским чувством причастности к чуду, к тайне. Тёмная река, добавляя к туману пар, медленно текла из безначалья в неизвестность. Попутно художник дал Дюку советы по работе с глиной.

- Чтобы не трескалась, необходимо вмесить в глиняную массу отмытый и нарезанный конский волос, потом, чтобы черновая форма равномерно и медленно высыхала, следует покрыть её кожей. Потом, когда она высохнет, облепи мешковиной или дерюгой, и уж поверх набрасывай и растирай гипс. Он быстро сохнет. Отшлифуй, пропитай олифой, напоследок покрой корабельным лаком. Порядочно работы с таким слоном, - Стёрлинг показал высоту изделия на уровне пояса.
- Я с таким не управлюсь. Мой слон будет величиной с овцу, - пригнулся Дюк и показал возле колена.

Так они подошли к большой выемке в подножье прибрежного холма - это был широкий и высокий грот, образованный забором глины. Она тут была трёх оттенков: желтоватая, пепельная и красная.
 
Дюк со священным страхом и с благодарностью посмотрел на  художника. Тот с улыбкою глядел в изрезанный топором и лопатой грот.   

Глава 11. Глиняный грот

- Джозеф, зачем ты покинул Англию?
- Не хотел попасть в долговую тюрьму.
- Вот! А теперь ты в полном порядке. You smell of expensive ale.
Последней фразой Дюк подольстился к Стёрлингу: от тебя, мол, пахнет дорогим элем. Тот сладко сощурился и покачал головой. А Дюк продолжил гнуть свою линию.
- Зачем тебе волшебный талер? Подари его мне, бедному страннику. Может, и я разбогатею.
 
Неприметным движением художник достал монету из рукава и отдал собеседнику.   
- На! – и, хоть не было никого рядом, прошептал Дюку на ухо заклинание, где были четыре цифры и слово из одиннадцати букв.
- Благослови тебя Господь! – поклонился ему Дюк. – Ты меня крепко выручил, а  насчёт подземелья поговорим завтра: сейчас мне пора искать жильё.
- Ты что, женишься?
- Нет, хочу оставить свою труппу, она на пороге распада. Как труп. Время пришло заняться чем-то иным. Я плохо управляю людьми, мне тяжело держать ответ перед их ненасытным аппетитом.
- Понимаю. Сам работаю без помощников, - подтвердил Стёрлинг.
- Надеюсь, мне будет проще с глиной, - Дюк понурил голову, Стёрлинг ободряюще похлопал его по плечу.

Дюк сел на корточки, потрогал пальцами землю, подобрал три кусочка разного оттенка, сунул в карман, после чего двое вышли из грота и расстались до завтра. Окрестности прояснились, клочья тумана взлетели к небу, откуда свисали рваными лохмотьями.

Художник направился к замку, за вершины которого ещё цеплялся туман.  Дюк пошёл в таверну, где в согласии с его расчётом за тем же столом завтракал его товарищ Карл - на той же скамейке, не успевающей остыть.   


- О-о! Кого я вижу! Свет очей моих! – Карл привстал и показал руками, будто исполняет церемонный поклон, то есть Карл пребывал в том же настроении, в котором пребывал обычно.   
- Привет, счастливчик! – ответил Дюк, садясь напротив.
 
Флейтист ещё не пришёл, и беседовать было удобно. Когда придёт и заиграет, и прибудут ещё питейщики, тогда придётся перекрикиваться. Дюк вознамерился поговорить с товарищем о важных вещах, но с толку сбивал вопрос: а наяву ли всё это? - каменный слон, волшебный талер…
 
Он ещё раз вгляделся в лицо визави – товарищ выглядел настоящим. Правда, вчера нос у него был красноватым, а теперь стал кирпично-красным, но это как раз правдоподобно. Дюк хотел поговорить с Карлом об аренде комнаты, но споткнулся - надо ли? А что надо?

Пора выпить, чтобы взвесить всё по-трезвому. Для чего нужна монета? Не чтобы обедать, а потом от кого-то прятаться, нет! - чтобы показывать фокус. Придёт он к богачу на карточный вечер и велит гостям спрятать волшебный талер. Они прячут, а он сидит в уголку закатив глаза - посидит-посидит и встанет, и достанет из собственного кармана волшебный талер - все: ах! Да, таким фокусом он мог бы зарабатывать на жизнь и заводить полезные знакомства. Но, казавшийся вчера хорошим, этот план уже не радовал его сегодня. С этаким планом недалеко Дюк ушёл от Легурды с её гаданием на «древнеегипетских» картах. А если важные гости потом спрячут не его монету, а свою?!
   
Остаться с театром? Или бросить? Пока он терзался выбором, Карл поведывал ему о кошке. Год назад жена Карла уговорила его купить и подарить ей розовую кошечку. Весь Кронбург тогда гудел, как улей, и цена на розовых котят подскочила выше колокольни. Женщины чуть с ума не сошли от переживания внезапной моды, - Карл плюнул с досады, но всё же купил одного, который оказался крашеной в отваре шиповника кошечкой. Ныне данная Мурка на сносях - скольких носит она под сердцем, неисповедимо, - и мучает Карла задача, как отомстить этому городу, этим полоумным бабам за купленную по цене жемчуга Мурку.
- Вот и думаю, в какой цвет выкрасить когтят.   
- Котят, - поправил Дюк (мелочность, не надо никого поправлять).
- Котят, - согласился Карл, мотнув отяжелевшей головой.
- Покрась отваром календулы в жёлтый цвет и продай в другом городе, ещё пока что не обманутом, - посоветовал Дюк, а сам всё думал, что избрать ему.
- Знаешь, чем кошка отличается от человека? – спросил Карл, влажно выпятив губу.
- Нет.

- Я у пастора спросил, и знаешь, как он ответил? Он сказал, что она отличается от человека бесчувствием к небесам, иначе говоря - духовным равнодушием. И красоты не видит, и все интересы у неё шкурные.   
- Как у меня, - заметил Дюк и тут же подавился глотком шнапса.

Не в то горло. Задохнулся. Карл подскочил, принялся колотить его промеж лопаток, но делал только хуже - горло горело, голос пропал. Дюк не мог откашляться и отплеваться, едва смог вздохнуть. Вот так живёшь себе, живёшь…

Глотнул прохладного пива… уф, отошло. Только слёзы выступили. Он захотел, ради благодарности, показать Карлу талер, но достал из кармана три согревшихся шарика глины. Карл быстро схватил их и покатал по столу.
- Они мне нужны! Где взял? – поднял взор в самые глаза Дюка.
- Что такое?
- Да это ж такая глина! - помял их, - Та самая, которая нужна свояченице!
- Ещё зачем?
- Она игрушки делает – сама лепит, обжигает, красит. И подарки у неё такие мудрёные, даже брошки делает. Умница! – простонал Карл не пустым голосом.

Дюк усмехнулся криво.
- Да-да, она меня отблагодарит, - он кивнул в адрес догадки Дюка. – Ах, какая у меня свояченица! Ты бы видел! Ты бы потрогал! Только строгая! Без глины даже не прижимайся. Благодарю, комрадище! Где? Много такой?

- Много. На кирпичи не хватит, а на игрушки - с избытком. Ты, кстати, на какие средства живешь?
- У меня наследственный виноградник и сад – сдаю в аренду, нам всем хватает.
- А игрушки зачем?
- Для удовольствия. Моя свояченица – большая мечтательница. Но уже появляются у неё коммерческие заказы. ...Ты тут допей, доешь, а я схожу за лопатой. Сходим на то место - возьму образцы глины, обрадую женщин. Моя тоже думает насчёт керамики. Всем, понимаешь, понадобилось нарушить однообразие дней.
 
- Это здорово! Они сказку сами создают, а не ждут от кого.
- Что ты, находчивые! Это я – пьяница, а они… ну, всё, побежал. Две минуты.

Глава 12. Внутри горы

Карл вернулся с лопатой и деревянным ведром. Дюк порядком окосел, он сидел и пучил губы, чтобы скрасить время ожидания и придать себе важности перед... не важно перед кем. Перед воздухом. Карл приподнял брови, но, вспомнив о том, что его товарищ чуть не захлебнулся водкой, отбросил удивление. Дюк в свой черёд удивился тому, что Карл нарядился швейцарским лесником с картинки: свиные боты, полосатые толстые гетры, короткий сюртук, жёлтые перчатки, шапка с пёрышком.

Дюк с усилием поднялся, лицо у него горело.
- Что я такое пил?
- Шнапс от Гольдштейна.
- Плохой.
- Зато бесплатный, - Карл не преминул напомнить, что это было угощение, добрая бюргерская щедрость.
   
Пошли. Тёмный нефрит реки воплощал плотность и холод, вязкость и полупрозрачность. Холмы на берегах кудрявились деревьями и кустами, - они отбежали повыше, чтобы река их не утащила. Серое небо лежало на воздухе, как одеяло фокусника. Тропа вела по своей змеиной траектории вдоль реки, огибая холмы и воспитывая сдержанность. Люди и коровы здесь отпечатали следы. Здесь пахло полынью и коровьими лепёшками… вдруг рядом где-то бык взревел со страстью, мольбой и угрозой. Путники оглянулись: чужая страсть вызывает неприязнь, а то и страх, если она в союзе с грозной мощью, но бык удалился куда-то вбок с хрустом кустов, напролом.

Наконец, они увидели срез на профиле холма и вошли в грот.      
- Вот она! – сказал Дюк, пригласив товарища к радости.
Карл заворожено озирался.
- Три цвета глины! Это ж надо! Я, знаешь… я сюда свояченицу приведу – прямо тут её… - он встрепенулся, как петух под натиском воображения, показавшего петуху ладную пеструшку.      
 А Дюк засмотрелся в углубление, где тёмными пятнами выступила влага.   
- Дай-ка лопату.

Он взялся копнуть это место. Несколько решительных врубов - и лопата, пробив земляную перегородку, просунулась в пустоту. Он обкопал это место и получил дыру - втиснулся в неё плечами и высунул голову по ту сторону. Там открылись ему диковинные просторы, а прямо понизу журчала и поблескивала вода, - свет падал на неё издалека, из высокой пещеры, наполненной светлыми завесами, словно северным сиянием.
      
Дюк отпрянул в грот.
- Подземелье!   
- Не может быть! – отозвался Карл.
Дюк ещё расширил дыру и позвал товарища начать исследование.
- Не могу: Марта ждёт. Я обещал ей образцы.

Дюк с кряхтением полез в неизвестность - ногами вперёд, поскольку не знал, какой там перепад высоты, а Карлу отвечать не стал, ибо тот отговорился  свояченицей.   
Ноги свесились, потом живот… - и весь он свалился. Падать пришлось недолго: он едва успел испугаться, как очутился в воде по колено. Вокруг с плеском падали крошки сопровождения. Дюк вспомнил о речной протоке под берегом… вода текла быстро, насильно зовя с собой, но он вышел на каменный пол и обтопал мокрую обувь.
   
Тем временем сверху что-то кричала голова Карла, торчащая из стены, точно пробка.
- Дюк, ты где? Ты живой? Погоди, я сбегаю за людьми!
- Ни в коем разе! Лучше принеси верёвку… масляную лампу, огниво… и бутылку вина, - перечислил Дюк.   
Он подумал ещё про кирку и шансовый мешок (для вдруг-сокровищ), но произнести не успел.
- Хорошо! – быстро обрадовался и пропал Карл, уступивший отверстие дующему от речной долины свету.   


Дюк остался один в неведомых пространствах. Его ум не совсем доверял наблюдаемой обстановке. Чем дальше-дольше он жил на свете, тем более подозрительным становился его ум. Наваждение – вот что происходит кругом. Когда началось? - в день, когда он уверовал в талер. Нет, раньше - когда родился. Нет, когда зачался. Утроба матери была его первой пещерой, которую со временем освоила привычка. Привычка долго там обживалась. (Привычка мешает удивляться, зато создаёт покой и полезные рефлексы. Удивлённый способен влюбиться и написать поэму, зато скорей попадёт под лошадь.)
 
Подземелье выстроено залами. Не рука, но река создавала его тысячи лет. Удивление звучало в гротах и в голове Дюка звучным эхом. В ближайшем гроте, где лёгкими занавесками висел свет, он долго озирался, пытаясь понять природу отверстий в далёком потолке – не понял: там просто дыры, как в решете. Пошёл дальше. Он решил дойти до зримой границы - а в темноту не пойдёт, нет.

Пол подземных галерей походил своими складками на мятую скатерть. Кривые своды потолков опирались на кривые, как оплавленные свечи, опоры и стены, в которых зияли боковые проходы. В дальнейших залах туманный свет бледнел и терялся, и эта сказочная архитектура занимала Дюка, пока он не споткнулся о чьи-то кости.

Отпрыгнул. Перед его ногами лежал на боку, поджав колени, скелет - оскаленный череп с неполным комплектом зубов, на пальце перстень, сидящий свободно и готовый от любого прикосновения свалиться, - подарок любовницы? Чьи останки? Одного из наказанных любовников?

По зубам и кривым пальцам Дюк сделал вывод, что погибший был человеком старым. Тогда за что он сюда попал? До девушек ли ему было? Не настала ли для него пора подумать о душе? Будто в наказание угодил похотливый старик в это страшное вместилище! Впредь наука ему! То есть... поздно пришла наука. Слишком жестоко и поздно, как всегда.

А Дюк здесь почему? Ничто иное как вожделение к приключениям, как похотливое любопытство привело его сюда.

Сколько времени он тут находится? Пора уж вернуться Карлу с верёвкой и лампой. Дюк направился в обратную сторону, сделал несколько шагов и прижался к стене. Ему навстречу плыла по воздуху некая надутая туша, или бурдюк – очевидно, лёгкий, невесомый, как сон.

Возле человека летучий бурдюк остановился, повисел, будто размышляя, покачался и поплыл… но сразу же завис над скелетом, здесь тоже повисел немного и снова тихо полетел в дальнейший просторный сумрак.

Тут любопытство полностью овладело Дюком. Он бесшумно, сколь мог, двинулся следом. Вскоре они вступили в область весьма тёмную, поскольку начальный свет сюда не достигал, однако бурдюк нашёл решение и стал светиться сам. У него получился розоватый, в цвет поросёнка, слабый свет, который едва достигал ближних поверхностей и вовсе исчезал там, где пусто.
 
Дюк споткнулся – бурдюк обождал, пока человек восстановит дыхание, и вновь поплыл. Так они пересекли тёмный грандиозный зал и вышли к подземной реке. Здесь отчаяние охватило Дюка: он понял, что отсюда ему не найти обратный путь. Слишком было много поворотов и тёмных зон. Или брести по воде?
 
Бурдюк показательно лёг на воду и отдался течению - мешок лёгкого света - и пропал из виду, вместо себя оставив страх, темноту, шуршание воды. 

Глава 13. Встреча в гротах

Над водой каменный свод слишком низкий, и темнота усиливала угрозу. Нет, не выживет он там, задохнётся, побьётся о камни.

Пошёл куда-то, память призвав на помощь. Постарался совершать повороты в обратной последовательности, в обратном направлении. Глаза приноровились, он что-то всё же видел, неконкретное, сделанное из тёмного тумана, и ноги поднимал с запасом, но шаг совершал короткий. Быть может, виденный давеча скелет был таким же пешеходом – споткнулся, грохнулся… много ли надо пожилому человеку. И всё же он тут был не один. Кто-то брёл где-то сзади и даже покашливал для оповещения. Вскоре забрезжил свет - из-за угла выступил старик с масляной лампой в руке.
 
- Ты кто? – спросил Дюк.   
- Почтальон, - ответил старик, продолжая двигаться прежним курсом.
Дюк пристроился возле.
- Я тут впервые…
- Всё когда-то бывает впервые.
- Моё имя Дюк.
- За какой разврат наказан? - поинтересовался старик.
- Что ты?! Я тут случайно.
- И со мной такое бывало: очнулся, а подо мной барышня, глаза большущие!   
- Да нет же, нет! Я постановщик театральных пьес. Я сюда провалился. Копал глину и вот…   

- Зачем постановщику так уж позарез понадобилась глина? Спрашиваю не из любопытства, но чтобы сшить нелепые твои слова.
Дюк морально устал, сделал вдох, выдохнул.
- У меня была мечта – слепить небольшого слона, отшлифовать, обрызгать звёздами и цветами, чтобы красиво… я увидел такое изваяние в замке, случайно.
- Опять случайно, - хмыкнул старик.

Дюк с досадой отметил, что про свою мечту сказал «была». Приговорил.

- Несколько лет назад приезжали индусы, - почтальон заговорил голосом учителя начальных классов, – группа факиров, со змеями и слоном. Герцог уговаривал их продать слона - за любые деньги, но те не согласились. Они оставили в замке мастера, который сделал в утешение герцогу каменного слона – Ганешей звать. Которого ты увидел. Случайно.

- Да, случайно! Я вообще случайно родился, - бросил Дюк с вызовом.
- Даже я случайно, - согласился почтальон. – Пещеры тоже случайно образовались, и гора случайно выросла, и небо случайно раскинулось над селом Глюкендорф, - пробормотал старик.
- Где это?
- Скоро увидишь. Случайно глянешь и увидишь.
Старик въедливый, понял Дюк. Мстит окружающим за своё низкое звание, за почтовую услужливость.
 
Они прошли через три-четыре зала, где на опорах и стенах каменная поверхность морщилась и свисала, точно шкура старого слона. И вдруг явился их очам просторный свет, - открылась долина с деревней и рекой, с голубым небом, украшенным небольшими облаками. На этот простор Дюк с почтальоном вышли из глубины горы.

Склон этой горы кое-где топорщился кустами эфедры и кудрявился розовым шиповником, но основную площадь покрывали серые колкие камни.

По ту сторону долины тоже возвышалась гора, понизу поросшая синеватыми островерхими елями, поверху покрытая каменными россыпями и узкими снежными лотками. Выше середины горы лежала полоса тумана.
 
Старик погасил ослепшую лампу и двинулся по косой тропинке вниз, к жилью. Дюк вдохнул пьянящий воздух. А может начать здесь жизнь заново? – подумалось ему с незаконной сладкой надеждой, словно своровал конфету.   

Дюк не сумел задуматься над вопросом: как могут поместиться небесные и земные дали в подземелье? Не получилось. Слова и мысли, как мыши, куда-то спрятались, когда он попытался поймать их. Лучше спросить.
- Как появилось небо?
- А там, где ты живёшь, как оно появилось?
- Не знаю.
- И я не знаю.
- А солнце?
- И солнце, - отмахнулся почтальон, но про деревню сам рассказал, не дожидаясь вопроса.   
- То была проказа. Больных оставляли в землянках с небольшим запасом проса и воды. А кому-то просто дали как смертное приданое лопату. Один обречённый принялся копать яму - и докопался до пустоты. По всему лепрозорию, ко всем несчастным бросил он клич: «Я откопал другую страну! Айда под землю!»

- А чего они не умерли?
- У кого-то мечта появилась, а иные выжили назло тем, кто их обрёк на голодную смерть. Это было давно, три века назад... но искривлённые суставы мы сохранили, - старик показал ему свои пальцы, подобные тем, что он видел на полу в пещере.

Над Глюкендорфом парил беркут, прибавляя к высоте невероятную тишину. (Как падающий с балкона предмет показывает пример для страха, так парящий в безднах орёл подбрасывает сердце в небесный эфир.)
   
- А в последние два века никого сюда не присылали из замка? – очнулся Дюк.
- Оттуда? – старик показал большим пальцем вверх, как бы сквозь небо. – Да, было дело. Но их быстро съедали.
- Кто?
- Не стоит об этом, - старик поёжился тощими плечами.
- Кто? – чуть не крикнул Дюк.
- Их назовёшь – они тут и объявятся.
- Ты про жителей деревни?


- Нет, наши едят говядину и форель. Тут помимо наших разные морды водятся: нибелунги, тролли, дрекули... в порах и складках они ютятся, в щелях и отверстиях. Среди гор им раздолье, – сказал почтальон чуть не с завистью.
 
«У меня душа в дырах, - спохватился про себя Дюк. – Сколько обманов я совершил, сколько жестокостей! Зарастут ли?»
   
Старик ловко переставлял ноги на крутой тропе. Тишина щекотала слух. Изредка скатывался вприпрыжку попавшийся под ноги небольшой камень.      
      
14. Улыбка черепа

- За той горой - море, - старик простёр свою тонкую руку.
- Море?! – не поверил Дюк.
- Синее, изумрудное, свинцовое - какое хочешь.
- Не я хочу, но небо, - вспомнил Дюк выспреннюю фразу из репертуара театра «Менестрель».   
- Не хочешь – не надо, - проворчал старик, не вняв искусству.

А затем он обернулся и оскалился. Вся дряблая мякоть исчезла с его лица, и выставился на Дюка голый череп. Старик что-то ещё произнёс насчёт погоды, после чего принял обычный вид, и они продолжили спуск.

Не сразу Дюк пришёл в себя. Костяная личина впечаталась ему в душу, как видение ада. Или у здешней жизни есть перерывы, прорехи? Или у здешних людей два облика, две внешности? Ему показалось, что в тот кошмарный миг он даже видел муху в глазнице почтальона – усохлую, висящую на паутинке на фоне тёмной пустоты внутри черепа.
   
Теперь он посмотрел на село Глюкендорф без доверия. Село тем временем приближалось, уже различались петушки на коньках и жестяные дымники на печных трубах, живность во дворах, жёлтые бочкастые тыквы на грядках, яблони с красивыми, наливными, как юная крестьянка, плодами. Дюк, от страха впавши в детство, ощутил слова как самый прочный вид действительности, а саму действительность – как видение.
   
С правой стороны, куда они вовсе не поглядели, нагрянул некий летун размером с корову. Было то живое существо или механическое устройство – непонятно. Тело и голова были сделаны по образу мухи, но вместо лап - грабли и косы, а на спине горизонтально вращались мельничные лопасти. Из боков псевдо-мухи торчали чёрные шипы. Смотреть на это было невозможно… без содрогания.

Слабость в ногах вынудила Дюка опереться на плечо старика, но тот вырвался и бросился наземь.
- Ложись! - успел крикнуть.
Дюк тоже упал ничком. Летун повисел над ними и полетел прочь, стрекоча лопастями, шурша воздухом. Почтальон приподнял голову.

- Это не моя мысль! Не подумай чего! – прохрипел он.         
Дюк провожал глазами улетающую тварь и под возглас почтальона догадался кое о чём – о вылезании здешних мыслей наружу.

Наконец оба поднялись, отряхнулись, двинулись куда шли.
- Можешь зайти ко мне, - сказал почтальон.
- О нет, спасибо! Мне пора домой.
 
Дюк вовсю досадовал на себя: ребячество затащило его куда-не-надо, и теперь он, взрослый, почти пожилой человек, за это расплачивается. Посмотрел на всякий случай по воздушным верхам – вроде бы никого, только весело сияла растворяющая взор синева.
   
- А как ты думаешь вернуться? – иронически поинтересовался почтальон.
- Найду место, где я провалился, меня там должен встретить приятель с верёвкой. Высота небольшая, но верёвка нужна, - сказав это, замялся.

Врун… как в отроческие годы. Не провалился он сюда, а сам залез. И не просто по любопытству, но с надеждою найти клад. Про клад он сам придумал, да сам и поверил. Признаться в этом как-то... мелко. Поэтому спросил напрямик: отчего у старика на месте лица обнаружился череп.
Почтальон остановился, они уже стояли на мосту, у самой деревни, уже виднелся кто-то в ближнем водянистом окне.

- Что касается черепа - то не моя была шутка, то шутка беса.
- Шутка?!
- Да. Не обессудь. Нами правят бесы. Везде суются, везде, от скуки.   
- Как так случилось?! – подивился капитальному признанию Дюк.
- Ну... случилось.
- Надеюсь, вы понарошку признали их власть?
- Нет, – почтальон потупился. - Мы на верность присягнули.
- Да как так-то!

- А так! Правду выбирают или по желанию, или по выгоде, или по необходимости. Мы выбрали бесову правду и уверовали в неё по необходимости. Пойми, когда в душе одно носишь, а устами другое произносишь, тогда счастья нет.
- Счастья?! – взвился Дюк.

- Лучше полюбить палача, нежели на разделку ему достаться. Мы от страха убедили себя, что наша вера - самая лучшая на безбожном свете. Среди нас даже появились энтузиасты, фанатики, ловцы инакомыслящих. Впрочем, это случилось давно.         
- Раз ты мне это всё говоришь, значит, в тебе правда сохраняется, – попытался утешить старика Дюк.
- Вряд ли. Человек – сложное существо. Мы себя насильно убедили в том, что верим в бесов добровольно. Пошли, - отмахнулся от вопросов почтальон.   

Перейдя мост, они вступили в междурядье аккуратных домов. Их сопровождали глаза жителей – в окнах, из-за дверей, сквозь калитки. На коньках крыш сидели странные существа – крысы с крыльями голубей. Старик, заметив, куда смотрит гость, хлопнул в ладоши, и крыги, так он их назвал, хлопотливо подлетели.
- Мерзкие твари, - пробормотал Дюк.
- Заместо голубей. Крыги называются.

Дюк снова посмотрел в небесную глубину и по-другому увидел её: то была глубина встречного взора. А не врёт ли этот глубокий насмешливый взор?
- Заходи, здесь я проживаю.

Старик завёл гостя во двор, затем оставил на крыльце лампу и втолкнул дверь в дом. Здесь пахло вяленой рыбой. На полу лежали красные дорожки. На стенах висели и торчали охотничьи трофеи. Посредине круглого стола стоял кувшин с куриными лапками – букет когтей. Нигде не было видно икон или хотя бы нравоучительных картинок. И при каждом шаге из половиц раздавался стон. Дюк встал там, где осознал этот звук. Приподнял ступню – медленно опустил – услышал горький вздох. Он сделал резкий шаг – и услышал стон, почти крик.

- Бесовы шутки, не обращай внимания, - с кривым лицом сказал хозяин.   
- У тебя хотя бы шнапс есть? – нервно спросил Дюк.
- Откуда! Бесы издали сухой закон.
- Почему?
- Управлять чтоб. Чего непонятного. Пьяный, он в драку лезет. А трезвый, он смирный, озабоченный, он рассчитывает, как лучше устроиться в будущем.

Дорожки на полу красные от крови, - догадался Дюк. От крови, которая при каждом шаге выступает каплями из тонких щелей.
- Ты один тут?
- Нет, у меня жена. Пойдём познакомлю.

Глава 15. Прогулка. Глюкендорф

Холодное предчувствие остановило Дюка перед задней дверью, закрытой на засов. Этот засов его насторожил и не напрасно – с той стороны раздалось глухое собачье ворчание. Он вскинул глаза на хозяина.
- Приятный голос у твоей жены, - пошутил.

Хозяин пожал плечами.
- Когда-то звучал колокольчиком. И облик был нежный, и тело сладкое. Теперь запираю… чтоб не кусалась, – он тяжко вздохнул. – Такова история любви. Поначалу мы просто препирались без повода, выясняя, кто в доме хозяин. Потом она обнаружила у меня одну слабость – я не выношу скандалов. И начала скандалить, и вошла во вкус, и научилась везде находить предлог для скандала. Я же не знал, как стать глухим. Но женские победы им самим недёшево обходятся, и так однажды она превратилась в собаку. Ну, ты слышал её голос. …Понимаешь, у нас такая природа, в Глюкендорфе, здесь мысли могут превращаться в предметы. Когда она скандалила, я видел в ней крупную злую собаку, и вот однажды это случилось.
 
Дюк, со своей стороны, вспомнил чешскую семейно-поучительную легенду про то, как в одном селе все жёны оказались битые.
- Отчего же? – из вежливости поинтересовался почтальон, которому было наплевать на село в Чехии.

- Жёны, сговорившись, пилили своих мужей, пилили-пилили… и, допилив,  отправили счастье искать. Смотрите, без счастья не возвращайтесь! Ушли мужья в далёкие края. Иные там погибли, иные вернулись увечными, иные сохранили силы, но счастья никто из них не нашёл. Зато, вернувшись, они поняли, что счастье у них было, и счастьем был их родной дом. И тогда они поколотили жён за напрасные мучения.
- Наверно, в том селе счастью вовек уже не бывать, - заметил старик.
- Наверно.

- А ты, может, останешься у нас? Ну, то есть – добровольно. Так лучше.
- А как хуже?
- Когда не по своей воле. К тому же, отсюда выбраться непросто, - адресно скривив рот, проговорил старик.

Дюк решил пройтись, осмотреться. В такую угрозу, будто кто-то удержит его здесь, не поверил.

Почти напротив почтальоновых ворот стоял красный дом с высоким фронтоном и с диковинной эмблемой - гипсовый носом, окружённым солярными лучами. Огромные ноздри и грубая форма носа производили отталкивающее впечатление. К столбу крыльца был прибит флагшток - высокий осиновый кол с раздвоенной тряпицей на вершине - то кальсоны раскинулись на ветру. Почтальон разгадал интерес гостя и дал пояснение.

- Кальсоны должны быть обоссанные, иначе получится не по правде. Это не выставка белья, это - штандарт нашей деревни!
- А дом чей?
- Старосты.
- А староста кто?
- Не знаю.
- Ты что, не заходил сюда?
- Заходил. Тут временно парикмахерская.

Дверь издала скрипучее приветствие. В доме пахло мятой и розмарином. Двое прошли вглубь и встали в большой комнате. Мебели тут почти не было, окно глядело в тупой горный бок, насупротив окна блестело на стене большое зеркало, под ним расположились кресло и столик, а на столике лежали ножницы и расчёска.
Дюк приблизился к зеркалу – здесь ему пришлось замереть, будто в столбняке. В зеркале отражался грозный, опасный монстр, или какой-то человек, изуродованный чудовищной наследственностью и собственным чудовищным характером. У него сердце зашлось от ужаса - неужели это я?! Ложь! Он отшатнулся.
   
- Ты видишь себя в исторической перспективе, - засмеялся почтальон.
- Врёшь!
 
Дюк снял с ноги ботинок, размахнулся и вдарил каблуком по зеркалу что было мочи. Ничего не произошло, лишь старик набросился на Дюка и завязалась между ними возня. Покатился по полу выпавший талер. Дюк оторвался от старика и прошептал заклятье на возвращение монеты, - она покрутилась на доске, со звонким трепетом упала и тут же исчезла из виду. Дюк снова ощутил её в своём кармане. Почтальон с удивлением глядел на него.
- Постой, так ты бес!   
- Нет, у меня от него только монета, - оправдался Дюк.
- И зачем она тебе, если ты человек?! – вбуравился в него старик.

Вопрос припечатал его к стенке: вправду - зачем?
Отсюда начались его беды. Нет, раньше - но тоже из-за монет. Неужели все деньги от беса? Похоже на то. Погонишься за деньгами – догонишь, не догонишь – не важно, - а себя потеряешь.
 
Он взялся примирительно отряхивать на почтальоне сюртук.   
- Если ты не бес, - почтальон мерно подставлялся под ладонь Дюка, – докажи. Отдай мне монету!
- На! – Дюк повторил слово и жест художника, о чём вспомнил как о давнем событии.
 
Старик полюбовался подарком и вывел гостя на улицу. Дюк не стал возвращать себе монету, но и не сообщил заклятие новому владельцу - дескать, успеется. Пускай старик потешится красивой и могущественной монетой. (Как легко человек преувеличивает значимость своих поступков! Его талер имел в Глюкендорфе мизерный вес, да и сам Дюк…) Он оглянулся на дом с носом и, ничего не поняв, принялся шагать возле почтальона.

Крыги летали над крышами, некоторые дрались, кувыркаясь в воздухе, - яростно и жалобно визжали. А выше, в спокойном, тихом небе висело плоское, как блин, облако. Но мысли в Дюке тоже кувыркались.

- Та большая муха – чья-то мысль?! – вспомнил спросить.
- Да. Откуда ж такой твари взяться? Весь мир изначально взялся из мыслей. Только у Бога они поприличней, чем у нас или бесов.

С последним утверждением Дюк не согласился: в природе более чем достаточно страшных тварей - в море, на земле, под землёй… не говоря уж о бесах, которые везде.
 
- Кто мог такую гадину персонально придумать?   
- Кто угодно, у кого сил хватает.
- Пойдём вон туда, - предложил Дюк.
 
Его привлекла группа высоких деревьев, однако почтальон замотал головой и заявил, что туда не пойдёт, поскольку опасается за свой ветхий разум.
- Там парк наказаний. Там люди вросли в землю и пустили корни, а рядом с ними гуляют деревья, передвигаясь на корнях, как на лапах. Люди и деревья поменялись местами.
- За что?
- За то, что восстали на бесов.
- И долго им торчать в земле?

Вопрос остался без ответа. И тогда Дюк выразил возмущение.
- Да чего они к вам пристали?! Что вы им плохого сделали?!
- Тише, спокойней. Ты ведь не хочешь врасти ногами в местную каменистую почву, - почтальон оглянулся. - Пристали они, как ты говоришь, потому что создают человекоферму. Сами они бесполые, потому подселяются в людей и через нас плодятся.

- Где ж им столько людей найти?
- На другой земле. На той, откуда ты пришёл. Обманом берут, лаской, подкупом. А также ссыльные сюда сваливаются. Тебя вот я привёл.
- Так ты не почтальон?
- Какие письма, кому писать! – старик меленько засмеялся. – А те, что наказаны, те не лыком шиты: они бесов загнали в крыс. Это уж потом бесы добавили себе голубиные крылья. И так получились крыги. Видишь, встречались титаны и среди нас, не все мы были безропотные, – старик снова оглянулся.

А Дюк снова посмотрел на воздушную кутерьму.
- Чем они питаются? – возник научный вопрос.
- Друг другом. Сильная съедает слабую. И…
- Значит, бесов становится меньше! – шёпотом воскликнул Дюк.
- Нет. Из убитой крыги бес высвобождается.

Вопросы в Дюке толпились, тем более, что он допустил взаимосвязь чудес Глюкендорфа с бедами и событиями Кронбурга.

- Как бес овладевает человеком? – наконец вылупился из ума самый важный вопрос.
- Ну… - почтальон выдохнул из надутых щёк. – Попробую сказать. Пойдём к морю.