Дымов. Одиночество

— Чувак, пора стричься, патлы отрастил, ходишь как исусик недоделанный, людей пугаешь, — стучал молоточком в висках Дымова голос брата.

— Ну зачем ты лезешь в мою голову? Из-за тебя я который день хожу небритым.

— Да мне и знать не нужно! Америка, Америка, — кривился голос. — Что, там лучше, чем здесь, а, страдалец? Научился дышать чужим воздухом? Джинсы клёвые, домик опять же.

— А о других ты подумал? Забыл, как мать на твою присягу ездила, а потом тебе, сержантику, еду мешками возила? Денежка туда ушла немалая.

— Простить тебе твой отъезд? Не тронь его, ишь ты. Да ты первый враг и есть, твою ж мать.

Дымов ходил по дому без всякой цели, убаюканный апатией. Как давно это было? Говорить с братом он не умел. И здесь, со внезапно возникающими в голове разговорами, всё заканчивалось одинаково. Их-то сложнее всего Дымову было выдержать, как не мог он терпеть тогда, в юности, ни унизительного тона, ни снисходительной его улыбки. «И всё-то ты врёшь, умник!» — в ответ он лишь срывался на крик, а бывало, что и плакал от осознания собственного бессилия, словно ожидая чего-то в тревоге. Со временем их отношения и вовсе сошли на нет, растворившись в череде взаимных обид и упрёков. А если когда-то и была крупица братской любви между ними, то лишь в раннем детстве, когда мыла их мать в одной ванной в убогой хрущёвке, бросая в воду игрушки и наполняя её чистой белой пеной. Теперь же, по прошествии многих лет, голос нет-нет да и поскрипывал в его голове, напоминая о существовании стареющих родителей и запахе мокрых варежек на батарее.

Пойманный в зеркальном отражении взгляд подтверждал скверные ожидания: ещё один бессмысленный, серый, никому не нужный день. Шёпот назойливо предлагал поискать решение в гранёном стакане. Дымов не противился. Спустившись в кухню, он налил себе первые пятьдесят капель. «Лечебные», как называл их один из его приятелей. Выпив, добавил ещё.

Шёпот смолк после третьего стакана, и теперь компанию захмелевшему Дымову составлял букет засохших цветов и качаемый ветром пластиковый паучок, подвешенный снаружи на Хэллоуин, чьи глаза смотрели внутрь дома с укором. Дымов потянулся, выпрямляя затёкшую спину, вздрогнул, увидев в тёмном стекле двери изгиб её бёдер, вспомнил, как в первый раз столкнулся с ней в кафе, как неуклюже она боролась с вывернутым от порыва ветра зонтом.

В голове воцарилась унылая тишина. Дымов позволил себе то, чего избегал весь день, — подумать о ней без боли. Осторожно, как трогают языком больную десну. Он слышал её голос — негромкий, картавый на «р». Вот она поправляла волосы, не зная, что он смотрит.

Дымов раздвинул стеклянную дверь. Ворвавшийся ветер уронил вазу с сухоцветом, освежил голову. В матовом свете фонарей бледнел за чёрным кустом стриженый газон, на голых ветках покачивались последние листья. Воздух был напоён холодной тишиной, лишь где-то за деревьями шуршали по мокрому асфальту автомобили. Он сорвал с невидимой нити паучка и, смахнув с ладони капли воды, бросил его в урну.

Войдя в спальню, он присел на край кровати. Протянул руку, нажал на холодный металл выключателя. Темнота окутала спальню.

— Вот и молодец, — выдохнул брат. — Спи. Завтра ничего не изменится.