Подарок Часть 10

Дороги, дороги, дороги… Сколько в России дорог? Они бегут, разрезая золото колосящихся полей, пробираются через кустарники непроходимых на первый взгляд лесов, поднимаются на крутые сопки. Дороги – везде.

Железнодорожные магистрали  связывают самые отдаленные друг от друга точки земли, шоссейные вьются серпантином по горам.

Кажется, не ошибешься, если скажешь, что вся Россия испещрена дорогами. Есть хорошие асфальтированные трассы, но большинство их – грунтовые. Ровные и гладкие в хорошую погоду, они даже летом становятся непроходимыми, если оборвется над деревней хороший проливной дождь. Не дай Бог в такое время заболеть, потому что до ближайшей больницы можно добраться разве что на самолете.

Анна часто думала о дорогах. Глядя на любую из них, спрашивала себя: куда она ведет и где заканчивается? Пойти бы по ней и идти до конца, до самого, то есть, конца, где бы он ни был. Сколько дорог исходила она, сколько километров прошла пешком, шагая из райцентра Томари до Пензенского на Сахалине, поднимаясь за ягодой в сопки, когда склоны их издали были голубоватыми от поспевшей, крупной, как лесной терн, пахучей и вкусной голубики или пестрели ярко-оранжевыми кустиками черничника с несколько удлиненной ягодкой черного цвета!

Сколько километров прошла она, живя тут, в Соколоновке?
Сейчас грунтовые дороги, бегущие к ее селу, были размыты дождем, который шел уже третьи сутки.

Лето давно закончилось, и в свои права вступила хозяйка-осень. Словно искусный художник, бродила она по округе, пользуясь дорогами и бездорожьем, окрашивая леса и рощи в самые сказочные цвета.

Осень – любимое время года Анны. Она боготворила эту пору, когда все ее существо охватывал невероятный восторг при виде бело-золотой аллеи берез или краснолистного осинника, среди которого выделялись своими ажурными листьями красавицы – рябины, опустившие вниз изящные ветки с поспевающими гроздьями ягод.

Любила Анна и осенние долгие проливные дожди, когда на улице рано темнело, и вокруг не было видно ни зги, а по крыше и окнам барабанил, не переставая, серый холодный дождь.

Убран с огородов картофель, красуются в банках консервированные помидоры и маленькие, в пупырышках, огурчики, надежно высушена фасоль, на стенах в кладовке висят шуршащие золотые косы репчатого лука, топорщатся  на гвоздях связанные пучки чеснока.
Давно опустели огороды, только зеленеют кое-где полоски сахарной свеклы, срок уборки которой еще не подошел. Каждая деревенская семья хорошо подготовилась к самому холодному времени года.

Зимой сельские жители отдыхают от тяжелого летнего зноя, прополки огородов, заготовки кормов скотине, отдыхают они и от осенних работ, от хлопот по закладке удобрений для будущего урожая, от вспашки собственных огородов…

Со всем этим не сталкивалась Анна, пока не вернулась в деревню, откуда уехала еще девочкой. Теперь, став хозяйкой в отцовском доме, завела на своем подворье всякую живность,  и поэтому тяжелый труд стал знаком ей не понаслышке.

Сегодня у нее день рождения. Праздничный торт был испечен еще вчера, тогда же был сварен гусиный холодец - любимое блюдо сына, а сегодня, пока не было детей,  Анна приготовила все остальное. Накрыв стол, она вышла за ворота. Дождь не прекращался.

Стоя у калитки, Анна невольно посматривала на дорогу, бегущую в лес. Возможно, она хотела увидеть  идущего по ней человека, того, что принес ей в августе корзину ягод? Возможно. Но дорога была пуста.
-   Слыхала новость, Анечка? – подошла к ней соседка тетя Катя, прервав ее мысли.
-   Что? – повернулась на голос Анна.
-  Новость, говорю, слыхала? – грузная, заметно постаревшая тетя Катя, недавно схоронившая сына, тяжело опустилась на скамейку у палисадника Анны.
-   Ой, тетя Катя, тут же мокро совсем!
-   Небось…  Что на мне бархат, шелка, что ль, какие? – соседка вытянула ноги, обутые в резиновые калоши. – Болят, проклятые, - беззлобно ругнулась она, как ругаются к давно привыкшей боли. – Паша померла.
-   Кто помер? – Анна инстинктивно перекрестилась.
-   Паша “Акула”, - пояснила соседка. – Жила, как перст, одна: никто ей  сроду доброго слова не сказал, да и от нее не слыхал. И умерла одна. Никого рядом не было.
-   А когда умерла? – поежилась Анна: ее праздник был омрачен.
-   Да кто ж ее знает! Может, вчера, может, нынче. Я ее и вчера не видала, - рассуждала тетя Катя. – Да и где я ее увижу? В такую погоду на улицу выходить не хочется. Если б не хозяйство, закрылась бы с вечера и сидела б перед телевизором… Ишь, как поливает! Хоть бы перестал, а то ребятам могилку копать – грязно больно. А ты что стоишь? – спохватилась она. – Или ждешь кого? – в голосе соседки  услышала Анна явное любопытство и, бросив на нее взгляд, заметила в глазах не то сочувствие, не то насмешку.
-   Детей, - кивнула в ответ. – Рома зайдет за Дашкой в продленку, и как только они придут, сядем за праздничный стол. Я ведь именинница сегодня.
-   Ох! – всплеснула руками тетя Катя, - ох, Анечка! Я и забыла совсем! Я ж сама бегала к Андрею, брату, когда у матери твоей, царство ей небесное, - перекрестилась женщина, - схватки начались. Еле довез ее Иван Андреевич до Бакеевки, больница тогда только там была. А это через речку, в объезд… Все боялся, что в дороге родит, - вспоминала она. – Что, и гости будут? -  перевела разговор соседка. - Погода, правда, подкачала.  Вот если б, как на “Ермолай”, вот день был хорош!
-   Нет, гостей не будет, - покачала головой именинница. – После того, как с мужем развелась, дни рождения только втроем встречаем. Это наши маленькие семейные праздники. – И добавила неожиданно для себя. -  А без гостей и праздник не праздник. Приходите, тетя Катя! До коров ведь еще далеко.
-   А вон и ребята твои идут, - тяжело поднявшись, кивнула соседка в сторону, где, держась за руки, шли под большим  черным зонтом Роман и Дашка. – Спасибо, приду. Пойду только все чистое надену, не могу же я так, - показала на себя руками, -  за праздничным столом сидеть, - и, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, пошла к своей калитке.

Анна вошла в дом. Сняв в коридоре куртку, стряхнула ее и повесила на гвоздь;  аккуратно, чтобы не испачкать руки, поставила калоши на половичок у кладовки и, войдя в гостиную, стала резать хлеб, поставила еще один прибор для тети Кати. А потом села  за стол ожидать прихода детей.

Да, на “Ермолай” день, действительно, был хорош! Анна часто вспоминала удавшийся праздник и гостей, скорее, гостя, пришедшего так неожиданно. Где, когда с ним познакомилась, когда пригласила в гости, она вспомнить так и не смогла. Еще бы! После развода, после своего бегства на Сахалин, а с Сахалина – сюда! Голова тогда была забита настолько, что, казалось, никогда не закончится это бегство от самой себя. Наверное, именно тогда и познакомилась с Аркадием, может, и в гости пригласила… Пригласила и забыла и этого знакомого, и свое приглашение.
-   А с ним поговорить так и не пришлось. Ушел не попрощавшись, - усмехнулась Анна. – Может, кто из соседей наврал что-нибудь о моей жизни? Та же Паша “Акула”. Она ведь была среди соседей, стоявших у моего дома… Она же ни о ком доброго слова не сказала . “Ой, Господи! – спохватилась, - она же умерла сегодня! Ну, надо же, прямо  в день моего рождения!”

Во дворе радостный лай Бэт прервал  мысли Анны.
 Лай сменился повизгиванием: сын отвязывал собаку. Потом распахнулась дверь, и просунулась хитрющая мордаха дочки:
-   Мамочка, а Бэтик тоже хочет тебя поздравить! – и смотрит выжидающе.
-   Ну, хорошо, впусти и ее тоже. Только лапы ей вытереть не забудь! Мокрая тряпочка в тазике! – крикнула через закрывшуюся уже дверь.

Из коридора доносился детский смех, возня, короткое, довольное взвизгивание собаки, потом дверь открылась, и в комнату с радостным лаем вбежала коричневая собака с вытянутой, как у колли, мордой и умными глазами.

Бэт была всеобщей любимицей и жила в доме, но летом, когда вся семья была на улице, взяла собака привычку спать на огородных грядках овощей, за что была наказана и посажена на цепь. Собаке это не нравилось, она объявила голодовку и всю неделю не притрагивалась к еде.  Дети просили Анну простить всеобщую любимицу, но мать была неумолима. Анна часто подходила к Бэт и объясняла той, за что ее наказали.

Лежа на животе, проказница  закрывала глаза лапами и не шевелилась. Анна и сама отпустила бы собаку, но боялась, что та начнет гонять соседских гусят или утят. Кому это могло понравиться? Но больше всего Анну беспокоило то, что Бэт могут застрелить, как это бывает часто: отстреливают непривязанных, “ничейных” собак.

Остановившись у двери, Бэт какое-то время  смотрела на хозяйку, а потом опустилась на все четыре лапы и поползла к ней на животе. Перед стулом Анны собака встала и протянула лапу.
-   Давай, давай лапу, умница ты моя! – Анна погладила собаку по голове.  -  А теперь иди, иди, Бэт, на свое место! Иди и ложись, не мешай нам, - и добавила чуть громче. – Место!

Собака отошла от хозяйки и послушно легла на свое место у кресла. Бэт довольна и счастлива. Она понимает, что теперь опять станет жить в доме, дремать у теплой печки, играть с детьми. А когда останется в доме одна,  будет валяться на диване или делить кресло с кошкой Белочкой.  Правда, ей придется терпеть процесс купания (ох, как она не любит купаться!), но Бэт собака умная и понимает, что без этого нельзя. Чтобы жить с людьми, надо быть очень чистой.

Положив голову на лапы, она следит глазами за хозяйкой, за тем, как Анна моет руки, вытирает их. Потом комната наполняется визгом Дашки. Она обнимает свою мамочку и рассказывает, что Гречишкина сегодня весь день ревела, Дениска Пыкин опять подрался и укусил Сережку Матюхина за ухо, что Наталья Николаевна за это оставила драчуна без сладкого, а она, Даша, съела весь суп и получила за это самое большое, самое красное яблоко.
-   Вот! – выпалила девочка, доставая его из своего рюкзачка. – А я принесла его тебе на память! И еще – конфеты! Нам их сегодня дадут на полдник, а я сказала, что ухожу к тебе на день рождения, и Наталья Николаевна дала мне их сразу и сказала, чтоб я тебя поцеловала. Вот так! – закончила дочка - первоклассница свой “отчет” и прикоснулась горячими губами к щеке матери.
-   Ах, ты мое Солнышко! – Анна погладила золотистую головку дочки. – Любимое мое Солнышко, - поцеловала она девочку. – А как твои успехи в школе?
-    В школе все отлично! Мамочка, ну давайте уже праздновать! А то мы тут сидим, сидим, а праздник и закончится
-   Спасибо тебе за поздравление, умница моя! Иди, мой руки и садись на свое место за столом.
-   А Рома принес тебе полный дневник “пятерок”! – выпалила девочка, намыливая руки. – Ой, прости, Ромик, что я нечаянно разговорилась, - повернулась к брату Дашка.
-   Не “разговорилась”, а проговорилась, - солидно поправил ее брат. – Ох, и болтунья ты, Даша! Больше ничего тебе рассказывать не буду. Вот видишь, мама, мне теперь и дневник тебе показывать не надо. Тебе ведь неинтересно?
-   Почему? Показывай, показывай! А на сестричку не обижайся, она же еще маленькая. Прости ее, ладно, сынок? А дневник неси. Я хочу знать, по каким предметам тебя спрашивали, - вытирая дочке насухо руки,  попросила мать.
Посмотрев на оценки сына, Анна удивилась:
-   И по алгебре “пять”? И по физике? Ну, какой же ты молодец!
Она целует его, потом опять дочку и отправляет детей переодеваться. Даша быстро кладет что-то в карман курточки и торопливо идет за братом.

В коридоре хлопает дверь. Бэт, привстав,  поворачивает голову к двери и угрожающе рычит.
-   Лежать, Бэт, лежать! Свои, - успокаивает собаку хозяйка, когда в открывающуюся дверь показывается круглое,  в красивом цветастом платке, лицо тети Кати.
-   Вот, Анечка, подарок тебе принесла, - говорит она, едва переступив порог. – Все берегла, думала, внучка родится. Но Бог не дал мне внуков, поэтому и принесла тебе. Уж больно хорош! Хочешь – сама носи, а не понравится – береги Дашеньке. Глянь, какой.

Она развернула платок. Большой, тонкий, он отсвечивал серебристым цветом, смутно напоминая что-то Анне. По краям его красовались высокие необычные дома с куполами и шпилями, а в самом центре, симметрично друг к другу, выбиты были два солнца. Необыкновенно легкая ткань переливалась, меняя цвет от серого до темно-голубого, и тогда по центру разбегались к краям разной формы звезды, похожие то на необычные орхидеи, то напоминая астероиды.

-  Вот это да! – выдохнула Анна. – Тетя Катя, да как же вам не жаль расставаться с такой красотой? Турецкий, наверное? Вон, какие необычные крыши домов… Я, кажется, такие когда-то во сне видела… Странно, я никогда не была в Турции, но откуда-то помню и эти дома, и два  солнца…, - в раздумье проговорила именинница.
-   Может, и турецкий, почем я знаю? Это мать мне оставила и хранить велела. Рассказывала какую-то нелепую историю. Не то сказку, не то быль… А ты накрой его, примерь, - кивнула на стоящий в прихожей трельяж.

Развернув платок, Анна подошла к зеркалу. Затянув правый угол под подбородком, замерла. Ей показалось, что она слышит необыкновенную музыку, тихую-тихую, но очень отчетливую. “Такая музыка звучала в спальне того сказочного рыцаря, который приснился мне в ту “ермолоевскую” ночь”, - пронеслось в голове. Перед ее мысленным взором промелькнули лица, и одно из них показалось женщине знакомым. Это было лицо ее “ермолаевского” гостя из волшебного, сказочного сна.
-   Ой, мамочка, какая ты красивая! – хлопала в ладошки Дашка, крутясь вокруг матери. – Как в сказке, да, Рома?
Сын кивнул в ответ. Даже тетя Катя с нескрываемым удовольствием  смотрела на гостеприимную хозяйку.
-   И правда, Анечка, очень тебе идет этот платок. А вот я в нем, как корова в седле, - и засмеялась низким, грудным смехом.
Аккуратно свернув подарок, Анна положила его на тумбочку  у кровати и стала рассаживать всех за празднично накрытым столом.
Подняв рюмку вишневого ликера, тетя Катя пожелала здоровья хозяйке и ее детям.
-   Живи долго, Анечка, и будь всегда молодой и красивой. А платок этот носи. Что ему лежать в сундуке? Итак лежит, чай, лет сто, а может, и больше.
Она залпом, как пьют только водку, выпила вкусный красивый напиток и стала аппетитно закусывать. Дети тоже с удовольствием стучали вилками, и за столом некоторое время было тихо. Потом, после второй рюмки, тетя Катя пожалела Пашу “Акулу”.
-   Вот ведь прожила век, - философствовала она, - а будто и не жила вовсе. Земля ей пухом! И поплакать-то некому, - не то о Паше, не то о себе самой в раздумье сказала, помешивая салат в своей тарелке.
-   Тетя Катя, а кто ее хоронить-то будет?
-   Да похоронят, Аня. И двоюродные, и троюродные, и сельсовет поможет. На лавке лежать не будет.
-   Нашли, о чем говорить! – вмешался вдруг Роман. – У нас праздник, а не похороны, - совсем еще ребенок, он иногда говорил вещи, способные удивить взрослых.
-   И правда, внучек, - спохватилась тетя Катя. – Что это мы? Наливай, Анечка! Уж больно хорош твой ликерчик!
Дашка, желая, наконец, обратить на себя  внимание, повернулась к матери.
-   Мама, а Бэт шарик нашла! – и разжав кулачок, показала Анне граненый шарик, который вспыхивал, освещея зеленым светом ладошку девочки.
Долго, очень долго смотрит мать на шарик. Лицо ее бледнеет, она медленно, словно с трудом, встает, потом садится, с недоумением глядя на ладошку дочери.
-   Правда, красивый, мамочка? Он еще и пищит, - довольная всеобщим вниманием выпаливает девочка.
-   Как пищит? – одними губами спрашивает мать.
-   Вот так: пили-пиль, пили-пиль. Бэт его и нашла в диване между спинкой и сиденьем.
Анна посмотрела на собаку, потом на сына.
-   Правда, мам, я снимал с Дашки сапоги, когда что-то запищало. Я подумал: мыши. А Бэт стала лапами сгребать все с дивана и выкатила этот шарик. Она его и забрала, - кивнул в сторону сестренки.
-   Дай его мне, - Анна взяла погасший шарик из рук дочери, подержала какое-то время в руке, ощущая исходившее от него тепло, и, не отдавая себе отчета, положила в хрустальную кружку в серванте.
-   Ты что, мам? – удивился сын. – Обычная стекляшка. Зачем ты его туда положила?
-   Положила, значит, надо, - показав брату язык, вместо матери ответила девочка, очень важная отттого, что ее находка привлекла внимание матери. – А тебе что, завидно?
Роман с удивлением посмотрел на  молчавшую мать и подвинул к себе тарелку с холодцом.

Тетя Катя ела молча. Она почему-то загрустила, глядя на Анну и ее детей. Если быть до  конца честной, она и завидовала своей молодой соседке, и жалела ее одновременно. Вот ведь и молодая, и красивая, и дочку ей Бог дал, а, поди ж ты, живет одна, без мужа мается. А ей ли не знать, как тяжело  в деревне  без мужика? И дров нарубить, и сена накосить – все сама. Правда, нанимает Анна на сенокос мужиков, но им-то платить надо, да и покормить, напоить, пока они косят. Тяжко одной-то. Но никогда не жалуется Анна. Упрямая. А тот, чужой, что играл на гитаре в “Ермолай”, и не показался больше. А красивый был, паразит.
-   Что же, Аня, так и не объявился  больше тот гитарист? – прервала молчание  тетя Катя. – Уж больно играл хорошо! Аж сердце зашлось, когда слушала его.
-   Нет, - покачала головой Анна, заливаясь краской.
-   Ты  чего же это так смутилась? – удивилась соседка. – Дело-то житейское! А мы видали, как он из лесу шел, корзину эту нес, как перышко. Думали, пустая… Паша, царство ей небесное, - перекрестилась тетя Катя, - еще и поспорила со мной. Я говорю, что не может человек в гости  с пустой корзиной идти, а она свое: “Может, он корзину в подарок несет”. Вредна-то была, вот вредна, Господи! – снова перекрестилась женщина.

Разговор опять возобновился. Ушли в свою комнату дети, а Анна с тетей Катей о чем только не говорили за столом: о Чечне, о предстоящих выборах, о Путине. Анна с интересом слушала старую женщину, рассуждения которой были прямы и откровенны. Соседка одобряла политику нового президента, постоянно повторяя: “Дай ему Бог здоровья!”
Ушла от нее соседка, когда защелкали на улице кнуты пастухов.
-   А на прощанье, - запивая торт компотом из земляники и яблок “лесовок”, - я расскажу тебе одну сказку, а может, не сказку. Теперь трудно это понять, еще труднее в нее поверить. Но ты умная, до всего сама дойдешь, если я чего напутаю. Я расскажу, что запомнила.

Она пересела на диван, держа в руке чашку с компотом, и вытянула  свои отечные ноги.
-   Ох, и мучат же они меня, проклятые, - пожаловалась по привычке. – Ладно, слушай. Бабушка мне рассказывала. Давно, лет сто назад, может, двести, стояла у нас мельница. Сейчас там “бучило” и купаться нельзя – грех. Людей-то именно там немец пожег. А раньше, до войны, красота  была кругом. Мельник Свирид богатый был. Дочку имел красоты неписаной. Кто только не сватал ее – всем отказывала. Все принца ждала. Она на тебя чем-то схожа… Так же в лес одна ходила по грибы, по ягоды. Девки, бывало, с пустыми лукошками приходят, а она всегда полное приносит. И заметил как-то мельник, что наряжаться стала Маша, когда в лес идет. Ему бы спросить, дознаться, а он рукой махнул: чудит девка, замуж пора. Да и то, нарядов  у нее было много. Небедно жил мельник.  Очень хотел перед людьми выхвалиться.

А Маша то ленту красную в косу заплетет, то кофту батистовую  с праздничной юбкой наденет, а то и вовсе в красном сарафане по ягоды отправится…

Прошло лето, и загрустила Маша. Все, бывало, на небо смотрит и шепчет что-то. Мельник испугался, тронулась-де дочка. Теперь и замуж никто не возьмет. А тут сваты с Бакеевки приехали. Тамошнего кузнеца сын сватается…. Красивый, румяный, кудри вьются. Прямо – кровь с молоком! И мельник согласие  дал, и день свадьбы назначили. Плакала девка, говорила, что утопится, если не отступится отец… Старый Свирид и закрыл ее под замок в доме своем около мельницы.

Пришли утром, чтоб под венец  наряжать, а Маши-то и след простыл… Окно выбито, одежа вся на постели лежит, а невеста пропала. Решили, что утопилась девка. Такие случаи бывали: обманет парень девку, а жениться не захочет, и та – в речку с камнем на шее…

Только после смерти старого Свирида объявилась Маша. Столько лет в лесу жила, а умирать  домой пришла, к мельнице, вернее, к тому месту, где она стояла… Так и не дождалась Маша своего принца. И никому ничего не рассказала.

Бабка моя, Селиваниха, лечила болезни разные (да ты сама ее знаешь), заговоры знала. Ей и рассказала Маша перед смертью, что был-то, оказывается, принц, что кохалась  она с ним одно-единое лето. Обещал вернуться за ней и не вернулся. Он-то и подарил ей этот платок, - кивнула рассказчица в сторону  своего подарка. – А Маше так хотелось, чтоб остался он на земле… Все ей думалось, что вернется ее принц. За ней прилетит, а Селиваниха отдаст ему  платок этот, как память, как любовь Машину и верность… Не прилетел, значит. А может, случилось что с ним, война ведь была и не одна…

Только платок этот не стареет от времени, и моль его не трогает. Открою сундук, а он горит синим пламенем, наружу просится… Прямо оторопь берет. Я старая уже, потому и принесла его тебе. Может, накроешь когда и меня вспомнишь, и сказку эту про Машу и ее принца… А платок этот дюже к лицу тебе…

А когда хоронили  Машу (так и звали ее до самой смерти), - задумчиво добавила тетя Катя, грузно повернувшись к Анне, - засветился на ее шее зеленый шарик. От бус, наверное, один остался, да и помят он был… Она его с крестиком носила… Я почему вспомнила: Дашка твоя нашла такой же, я и вспомнила всю эту историю.
И, видя, какое впечатление произвел на Анну ее рассказ, засмеялась:
-   Да не бери в голову! Может, сказка это. Бабка моя была большая выдумщица. Чего понять не могла, сама придумывала.

День заканчивается в деревне, когда вовращается с пастбища стадо, оставляя за собой облачко пыли (в сухую погоду) и запах парного молока. В этот вечер, что бы ни делала Анна, не выходил у нее из головы найденный дочкой зеленый шарик из непонятного материала и рассказ об истории таинственного платка, подаренного  тетей Катей.