Золушка. Жизнь мачехи

Я помню день, когда умер мой муж. Его лицо — нет. Память странно устроена: стирает лишнее, оставляет главное. Был летний день, а я помню холод. Тот самый, который входит в дом вместе с вестью о смерти и больше не уходит.

Я осталась одна с двумя дочерьми. Анне было восемь, Марианне — шесть. Они часто болели и много плакали. Ночами я считала монеты, перекладывая их с ладони на ладонь, словно от этого их могло стать больше. Не становилось.

Я шила днём и ночью. Игла резала пальцы, нитки путались, глаза слезились от усталости. Денег всё равно не хватало. Самое страшное для матери — не холод и не голод, а взгляд ребёнка, который уже понял, что просить бесполезно. Новое платье. Лента для волос. Кукла, как у соседской девочки. Мои девочки переставали просить. В этом было больше боли, чем в слезах.

Я смотрела на них и знала: они достойны большего. Балов, улыбок, ласковых слов. А я могла дать только усталость и бесконечное «потерпи».

  Встреча

Когда я встретила его — вдовца с дочерью — это не была любовь. Я не стану лгать. Это была надежда. Последняя.

Он был главным лесничим королевства — человеком, который командовал лесными стражами, знал каждый след зверя и каждую тропу в глухом лесу. Его уважали королева, бароны и простые люди. В его доме был порядок и достаток, там были дрова у камина — то, чего не было у меня с тех пор, как умер муж.

Его дочь — тихая девочка с большими глазами — ходила почти бесшумно, но с такой мягкой улыбкой, что даже усталый охотник забывал о долгом пути, услышав её смех. Он любил её всем сердцем. И это было прекрасно.

Только я не знала, что с этим «любящим сердцем» в доме будет сложнее, чем без него.

Я вышла за него ради будущего своих дочерей. Наивно думала: если он так любит свою дочь, значит, сможет полюбить и моих. Тогда я не улыбалась. Я шла в этот брак ради шанса быть хорошей матерью, ради возможности перестать выбирать между хлебом и дровами. Во втором браке редко ищут счастье. Чаще — устойчивость. И почти никогда не замечают, как устойчивость превращается в одиночество.

Я старалась быть хорошей женой. Вела дом, улыбалась, сглаживала углы. Пыталась полюбить его дочь. Иногда мне казалось, что у меня получается. Но я видела, как он смотрит на неё, как легко и без усилий отдаёт ей всё своё тепло. Мои девочки для него будто не существовали.

Он уходил по делам и пропадал неделями. «Лес не терпит присутствия семьи», — говорил он. Объезды, проверки, рассветные выезды. Иногда возвращался поздно ночью, пахнущий дымом и чужими разговорами. А я оставалась с тремя девочками в тишине большого, холодного дома.

  Превращение

Знаете, когда я стала злой мачехой? Не тогда, когда повысила голос. И не тогда, когда заставила работать. А тогда, когда поняла: я выбрала не партнёра. Я выбрала мужчину, который умеет любить, но не умеет защищать семью.

Его положение оказалось фасадом. Его имя — пустым звуком. Дом требовал ремонта. За красивыми стенами прятались долги. Драгоценности покойной жены мы продали, чтобы расплатиться с тем, о чём он «забыл» меня предупредить. Он уходил по лесничьим делам неделями, а дома я сама устанавливала правила. Новые правила.

В доме была гостиная, бальный зал, спальня для нас с мужем. И одна спальня для дочери. Одна. А дочерей было три. Та комната была тёплая, с окном и настоящей большой кроватью и мягкими одеялами. В ней я разместила моих дочерей.Могли ли они спать втроём? Физически — да. Кровать была достаточно большой. Но это был бы не наш дом, а дом в котором бы мои девочки были приживалками.

Я не хотела унизить её, а потому, что выбор стал предельно простым и жестоким: либо мои девочки растут с ощущением, что у них есть дом где они имеют право голоса, либо никто из нас не чувствует себя дома вовсе.

Я сказала себе, что она справится. Она была старше. Тише. Терпеливее. Такие всегда «справляются» первыми — и за себя, и за других. Я видела, как она укладывается спать в холоде, как сворачивается калачиком, стараясь занять как можно меньше места — в комнате, в доме, в моей жизни. Каждый раз я говорила себе: это временно. Когда станет легче. Когда появятся деньги. Когда он, наконец, возьмёт ответственность.

Ничего из этого не происходило. А временное имеет странное свойство — становиться постоянным.

Так у каждой из нас появилась своя роль. Мои дочери — те, за кого я порву любого. Она — та, кто «может потерпеть». И именно тогда я поняла: выбор сделан. Материнский выбор редко бывает красивым. Он почти всегда некрасив, неудобен и потом всю жизнь болит. Но он про выживание, а не про доброту.

Я заставляла её делать самую тяжёлую работу: чистить золу из печей, таскать дрова, отмывать жирные кастрюли и сковороды, грязные полы. Когда её работа была закончена, она садилась отдыхать на деревянный ящик с золой возле камина. И сидела там с таким спокойным выражением, будто это был её трон. Именно там мои дочери — Анна и Марианна — прозвали её Золушкой.

Я снова шила и научила этому и её. Мне приходилось снова считать монеты, снова делать выборы, от которых внутри что-то тихо умирает: накормить троих или двоих, купить платье себе или одной из девочек. Себе я, разумеется, не покупала. Я была взрослой и умной. Иногда даже слишком.

Я говорила с ним, показывала исколотые руки, объясняла, что мы едва сводим концы с концами. Он кивал, соглашался, и ничего не менялось. Он просто переложил на меня свою дочь.

Он молчал — тем самым молчанием, которое делает виноватой ту, кто берёт на себя ответственность. Так обычно и бывает. Мужчины называют это доверием. Женщины — тащат дом, детей и чужую тишину.

А она не отказывалась. Мыла полы, чистила золу, делала всё, что я говорила. И всегда была на виду. Любой гость сразу видел бедняжку и сразу находил тирана. Иногда мне казалось, что она правда не понимала, что происходит. А иногда — что понимает слишком хорошо.

 Бал

Когда объявили королевский бал, я увидела шанс. Последний. Я продала всё, что ещё имело цену. Золушка помогала шить платья моим дочерям. Я учила их держать спину, улыбаться, не показывать страх.

Золушка тихо смотрела на меня большими добрыми глазами и не просила. Хотя я знала, как сильно она хотела на бал. Это было невозможно. Не из жестокости. У меня не было денег на третье платье, и не было права отнимать шанс у своих — Анны и Марианны.

Он стоял в дверях и молчал. Потом запряг карету. И мы поехали.

А Золушка появилась на балу в платье, на которое у меня не было средств. Не из нашего дома. Не из наших возможностей. Я поняла: у неё есть помощь. Волшебная или нет — неважно. У моих дочерей была только я.

 После бала

Я стояла в стороне, когда королевский гонец примерял туфельку. Сначала Марианне — не подошла. Потом Анне — мала. Я видела их лица. Надежду, которая гасла с каждой секундой.

Потом Золушка. Её маленькая нога легко скользнула в хрустальную туфельку. Как будто так и было задумано с самого начала.

Я почувствовала тяжесть в груди — не боль, просто пустоту. Всё. Конец. Мои старания, мои жертвы, мой выбор — всё это закончилось здесь, в этой комнате, с туфелькой, которая подошла не тем ногам. Значит, я останусь в этом доме. Буду жить дальше в роли жены лесника, которая всё тянет сама. Без надежды, что это когда-нибудь изменится.

Он всё это время стоял у двери. Молчал, как всегда. И вдруг впервые за всё время заговорил:

— Ты была слишком жестока к ней.

Я посмотрела на него и ответила:

— Тебе было всё равно, как мы выживаем и о чём мечтаем. Нас у тебя было четверо. Ты забыл об этом.

Золушка стала принцессой, потом королевой. А мои дочери стали злыми сёстрами — в сказке. Так о них решили. Так записали историю. Мир любит простые истории с чёткими ролями.

Первые годы было тяжело. Иногда они слышали пересуды, косые взгляды. «Мама, почему мир так зол?» — спрашивали они. Я не знала, что ответить.

Но время — странная вещь. Оно стирает даже самые яркие краски. Проходят годы, и сказка остаётся сказкой, а жизнь идёт своим чередом. Люди забывают. Появляются новые истории, новые злодеи, новые герои.

 Правда

Иногда меня спрашивают, осталась ли я с этим мужчиной. Как будто у таких историй обязательно должен быть эффектный финал — хлопнувшая дверь, свобода.

Правда скучнее. И сложнее.

Я осталась. На несколько лет. После бала в доме стало тише. Он не обвинял меня. Это было бы легче. Он просто жил рядом — как человек, который искренне не понимает, что именно пошло не так. Мы спали в одной постели, сидели рядом за столом. Я тянула дом, он пользовался тем, что я справляюсь.

Но я не могла просто уйти. У меня были дочери. Подростки, которых нужно было поставить на ноги. И я осталась ради них — ещё раз, в последний раз.

Я помогла Анне сделать выбор. У неё было несколько претендентов, но я сразу увидела, кто из них настоящий — торговец тканями. Хороший человек, который не обещал золотые горы, но держал слово. Она вышла за него замуж, когда ей исполнилось двадцать. Я сама шила ей свадебное платье.

Марианне я передала всё, что знала о шитье. Мы вместе открывали её мастерскую — снимали помещение, покупали ткани, искали первых заказчиц. Она была талантливее меня. У неё были руки художника, а не просто швеи от отчаяния.

И только когда я увидела, что Анна счастлива в своём доме, а у Марианны есть заказы и независимость — я ушла.

В какой-то момент я поняла: в нашем браке не было слова «мы». Была я, которая тянула всё, и он, который позволял мне это делать и называл это доверием. Я ушла тогда, когда заметила, что начинаю ненавидеть не его — а себя. За молчание. За согласие. За то, что своим примером показывала дочерям: терпеть — это нормально.

Мы разошлись тихо. Он сказал, что сожалеет. Я ему поверила — сожалений в его жизни было много, действий — мало.

Я переехала к Марианне. Стала помогать ей в мастерской — принимать заказы, кроить ткани, вести расчёты. Впервые в жизни я шила не от страха, а по выбору.

 Эпилог

Прошло двадцать пять лет.

Анне сейчас сорок два. Марианне — сорок. О «злых сёстрах» давно никто не вспоминает. Моих дочерей в той сказке нет. Но они живут свою собственную историю.

Анна замужем за торговцем тканями. Не принц, но хороший человек. Он работает. Он приходит домой. Он не перекладывает на неё ответственность за всё. Когда их младший заболел, он три дня не отходил от кровати. «Мы справимся», — говорил он. И под «мы» имел в виду именно обоих.

У Марианны своя мастерская — она шьёт. Да, то самое ремесло, которое я передала ей из своего ночного кошмара. Но она шьёт не от отчаяния, а от любви к делу. У неё заказывают платья бароны и богатые купцы. Она независима. Не замужем — по выбору, не от безысходности.

На прошлой неделе мы сидели вместе. Я, Анна и Марианна. У камина. С вином.

— Мама, — сказала Анна, — я понимаю теперь. То, что ты сделала.

Я молчала. Не знала, что ответить.

— Когда мой Тим заболел, — продолжала она, — я думала: если бы нужно было выбрать между ним и чужим ребёнком... Я бы выбрала его. Всегда. Это неправильно, но это правда.

Марианна допила вино.

— Ты дала нам шанс выжить, — сказала она просто. — Мы не стали принцессами. Зато стали собой. Это дороже.

Я плакала. Впервые за много лет.

Не от облегчения. Не от прощения. Просто от того, что можно наконец выдохнуть.

Они не ненавидят меня. Они поняли. Может, не сразу, может, не полностью. Но поняли главное: я делала что могла. И «что могла» не всегда совпадает с «что правильно».

Иногда я думаю о Золушке. Интересно, счастлива ли она на самом деле? Сделал ли её счастливой тот волшебный подгон крестной — карета, платье, туфелька? Или она так и осталась бессловесной робкой тенью своего мужа-короля, только теперь в золотой короне?

Её счастье было в той сказке — на балу, когда она была молодой и всё казалось волшебным. А что осталось потом? Дети, заботы, муж, который правит, пока она стоит рядом и улыбается.

А я больше не живу в сказке. Я просто живу.

С дочерьми, которые выросли сильными. С памятью о выборе, который до сих пор болит, но больше не душит. С пониманием, что материнство — это не про то, чтобы быть идеальной.

Это про то, чтобы выжить. И научить выживать тех, кого любишь.

Я не знаю, правильно ли я поступила. Не знаю, простила ли я себя до конца.

Но я знаю другое: мои дочери живы, они счастливы по-своему, и они умеют отличать мужчину, который любит словами, от мужчины, который любит делами.

И я сама научилась этому. Наконец.

Я живу. Не выживаю — живу. Работаю в мастерской дочери. Читаю книги, которые приносит книготорговец. Пью чай с дочерьми по воскресеньям. Смеюсь. Иногда даже мечтаю.

И если это всё, что я смогла себе дать — значит, я справилась.

Не идеально. Но честно.

А иногда честность и свобода — это больше, чем корона.