Подари мне сына, похожего на тебя. Глава XIV

Глава XIII http://proza.ru/2025/12/18/89

XIV

И декабрь нежданно подошел к концу. Под новый год время словно имеет человеческую привычку ускоряться, будто тоже ждёт с нетерпением праздника, зимней сказки, чудес, исполнения желаний… Не меньше нас — так и не выросших детей, с разной степенью убедительности притворяющихся взрослыми. Ждёт и торопит, торопит… Москва, как огромная витрина магазина волшебства из самых смелых и заветных детских фантазий, приветливо распахивала свои снежно-мерцающие объятья любому прохожему, независимо от его возраста, статуса, богатства иль бедности, хорошего иль дурного настроения, суетливой занятости или легкой праздности. Радушно одаривала сказочной атмосферой и каждому рассылала со снежинками — своими легкокрылыми невесомыми гонцами — состояние приподнятого предвкушения: счастливому и несчастному, больному и здоровому, доброму ли молодцу, красной ли девице, беспутному ли балбесу, старому ли неисправимому скряге, драному ли коту, или успешно прошедшему зажировку на зоопарковских харчах манулу… Волонтеры из благотворительных сообществ или при храмах в эти снежные морозные деньки особенное внимание уделяли своим подопечным: людям с весьма определенным местом жительства — жителям улиц. Привычные места раздачи горячих обедов как никогда были многолюдны.

Никита, пролетая по делам мимо Павелецкого вокзала, не замечал ничего, кроме дикого холода, и мечтал как можно скорее добежать до тёплого салона Форда. Уткнувшись окоченевшим носом в модный теплый шарф из премиальной шерсти с добавлением пуха, вычесанного с животиков альпак, он успевал смотреть только под ноги, чтоб не поскользнуться в своих осенних итальянских ботинках из тонкой кожи. Но его внимание случайно привлекла эта разношерстная и веселая толпа сгрудившихся у места раздачи людей потёртого жизнью вида. Он искоса глянул в их сторону. «Чему это они там радуются, эти бомжи? Да ничему особенному. Просто горячему супу и чашке чая? До чего же надо докатиться, чтоб так осчастливиться от тарелки горячей похлебки?» Но Никита вдруг осёкся и неожиданно для себя вслед за первым пренебрежением и осуждением испытал жалость к этим бедолагам. Какая короткая память — ведь он совсем недавно вспоминал себя десятилетней давности, как он доедал последние хлебные корки. Как жалко ему было себя, молодого, здорового, полного перспектив. А тут несчастные больные старики. И вспомнился сон из Канагавы. Эх… Канагава… где теперь эти теплые счастливые полные надежд и увеселений деньки?.. Сон, в котором он спустился вниз со стеклянного балкона и растаскивал простой народ подальше от унижения и глупости. Эти голодные у вокзала, конечно, были не из тех глупцов, пришедших поклониться золотому яблоку раздора, кем-то уже надкушенному и брошенному небрежно жадной толпе. Эти радовались простой миске горячего супа. И радовались так, широко улыбающимися беззубыми ртами, как Никита давно не радовался ничему.

Он остановился и стал рассматривать их. Сначала издалека, затем ему захотелось подойти ближе. Как дети. Много ли надо ребенку, чтоб вдруг и совершенно искренне, всепоглощающе ощутить прилив счастья? Немного. Снежинка на рукавичке, пушистый котенок, скатиться на саночках, мамина улыбка. Заметив приближающегося Никиту, многие начали с удивлением на него оглядываться: что такой пижон в легком и стильном кашемировом пальто забыл тут среди них. Волонтеры тоже обратили внимание, когда он подошел к передвижной кухне. Никита расспросил, что тут да как. Выяснив, что помощь и горячие обеды организуются на пожертвования, он не смог остаться в стороне. Спросил, на какой счет можно перевести. Закончив с переводом, он спрятал телефон в карман и заметил, что розовощекая девчушка-волонтер смотрит на него весело и глаз не сводит. Никита по обыкновению своему расценил этот взгляд, как взгляд очередной женщины, тут же и навсегда без ума плененной его красотой. Он подмигнул ей и собрался уже развернуться, но она неожиданно спросила веселым звонким, как у пионерки, голоском:

- Молодой человек, вы такой замерзший, может, тоже хотите?

Никита сразу и не сообразил, что. Лишь переведя взгляд с ее лица на руки, он увидел, что она протягивает ему пластиковую миску с горячим супом, от которого весело и маняще кружился парок.

Никита улыбнулся:
- Нет, спасибо.
- Ну как хотите! - бодро ответила девчушка и тут же передала суп в протянутые стариковские руки, а затем без промедления стала наливать следующую порцию.

Никита еще раз всмотрелся в этих радостных бедолаг. Они уплетали содержимое своих тарелок, шутили между собой о чем-то на сытый желудок, потирали замерзшие пальцы в прохудившихся перчатках и кутались в жиденькие шарфы, у кого они были. Между ними стоял сам по себе дед. Старенький, худенький и так же худенько одетый. Дед доедал свою порцию, пережевывая наскоро беззубым сморщенным ртом. Он ни с кем не говорил. Он был слишком занят едой и своими ощущениями, судя по его какому-то блаженно-отрешенному виду. Отправляя каждую ложку в рот, старик неизменно вскидывал свои большие выцветшие и слезящиеся глаза куда-то вверх, в морозное свинцовое небо, всем своим видом угрожавшее новой порцией снегопада под вечер. Никита тоже заглянул в небо, куда так целенаправленно и осознанно посматривал дед. Что там такого в этом небе? Куда он смотрит? Но там ничего не было. Даже птиц. Никита снова перевел взгляд на старика. Тот мёрз, но видимо, давно уже привык переносить холод, поэтому просто трусился и даже не переступал с ноги на ногу, не растирал одеревеневшие скрюченные пальцы. Шея его, торчавшая старой ссохшейся потемневшей веткой из облезлого воротника худой перелатанной дубленки, была совершенно голой. Но несмотря на это, он продолжал подставлять ее под мороз и ветер, когда с новой ложкой супа вновь и вновь поднимал лицо вверх и всматривался в небо. Никите стало жалко старика. Он увидел в нем постаревшего ребенка. Ведь был же он когда-то чей-то сын, лет сто назад. Чей-то маленький хорошенький мальчуган, любимый своей мамой. И радовался крупным снежинкам, похожим на пух с ангельских крыльев, пролетающим так же озорно и невесомо вечность назад, как и сегодня. Лепил до посинения снеговиков и катался на санках до темна. А потом вкатывался домой розовощеким снежным человеком, и рукавички на резиночке все деревянные от вросших ледяных комьев, и полные сугробов сапоги. И мама раскручивала и вынимала его из шарфов, свитеров, носков и колготок. Дышала на окоченевшие красные пальчики и подставляла их сначала под холодную воду, а затем под теплую. И растирала ножки барсучьим жиром и кутала в теплый шерстяной бабушкин платок. Затем звонко чмокала в упругую щеку и приносила горячее молоко с медом в кружке. И горячий мамин суп не имел никакой ценности, а скорее даже был досадным испытанием, когда в буфете ждали конфеты с пирогами. И убегал он из-за стола, через раз забывая говорить «спасибо».

А вдруг, он был сирота? Никому ненужный маленький ребенок в этом огромном сложном, опасном и неприветливом мире. Рано повзрослевший, рано постаревший от тягот, лишений, а значит, и от выпивки. Но даже ведь в приютах есть место детскому веселью, тарелка супа на обед и теплая постель. А нянечки и воспитатели заботились ли, чтоб у него были рукавички и укутанная шарфом шея? Кто-нибудь в его детстве и вообще в этой жизни заботился о том, чтоб был у него теплый шарф и закутана шея?

Никита быстрым шагом подошел к блаженному тонкошеему старичку, на ходу разматывая свой премиальный шарф из пуха с животиков альпак. Дед и понять ничего не успел, как Никита уже набросил ему на шею эту теплую и мягкую вещь, источающую тонкий и чуть терпкий аромат парфюма, слегка хлопнул его по плечу и заспешил прочь по своим делам. Уже уходя расслышал стариковский слабый и дрожащий голос вслед:
- Спаси Бог… спаси Бог…

Рукавички на резиночке в налипших комьях снега... и сапожки залепленные изнутри ледышками по самые лодыжки… а потом колготки, и шерстяные обледеневшие носки, и шарф с шапкой оттаивали и сушились по всем батареям... Сколько же было счастья в детстве зимой. Как же хорошо было и весело. И оттого еще так весело, что казалось — так и будет всегда. И мама раздевала, вытряхивала Никиту из комбинезона вместе с сугробами и ветками принесенными с улицы, звонко чмокала его в пухлую холодную румяную щеку и отпаивала горячим какао с печеньем. Иногда и папа, когда с наступлением сумерек вылавливал его среди всех соседских мальков с улицы.

А сейчас бы и он так мог. Тому мальчику или той девочке сейчас было бы почти 10 лет. "Нет, это невыносимо! Выкинь это из головы!" Подумав так, Никита совершенно случайно скользнул взглядом по скамейке, мимо которой проносился, и на долю секунды задержал внимание на стоящей рядом урне, переполненной мусором. И так бы ничего, урна как урна, мусор как мусор, но взгляд споткнулся о выкинутую детскую вещь, лежавшую поверх этой кучи. Маленькая вязаная бежевая шапочка с белой опушкой и смешным оранжевым бубоном. Мало ли, зачем выкинули, порвалась или потерялась. Но взгляд зацепился и словил занозу. И теперь вдобавок к гнетущим мыслям ещё и шапочка эта поверх мусорной кучи приклеилась к сознанию. "Да выкинь же это всё из головы!"

Никита злился и ещё больше ускорил шаг, чтоб отвлечься, убежать от липких преследующих мыслей о том, чего уже не воротишь, не исправишь. Тогда он стал крутить головой по сторонам и всматриваться в яркие наряженные, невероятной красоты новогодние витрины, способные, кажется, отвлечь от всего на свете. Вот косметика с парфюмерией — с такой подачей, словно это первые по важности вещи в космосе, а дальше женское кружевное бельё, слева напротив булочная с крендельками, аптека, ювелирная витрина... Никита переключился и уже почти выкинул. В мусор. Всё, от чего так хотел избавиться. Ещё пара витрин, и он будет думать о покупке слоника из аметрина и о чашке кофе с апельсиновым пирогом. Но за поворотом первая же витрина оказалась... огромной яркой витриной магазина игрушек. Украшенная до того же нарядно и сказочно, словно тут сам дед Мороз похлопотал. И за её стеклами, сквозь развешенные в сюжетной сценке игрушки, гирлянды и мишуру, виднелись дети всех возрастов с восторженными лицами, тянущие за руку маму или папу, чтоб показать очередную красивую игрушку или украшение.

Никита отшатнулся, словно призрака увидел. Оставшийся путь до машины он проделал опустив лицо и окончательно замерзший нос в поднятый воротник, который пришлось придерживать окоченевшими пальцами, чтоб занимающаяся метель не так сильно продувала голую шею. И вообще старался не отрывать взгляда от земли и не замечать ничего вокруг. Совсем ничего, так как складывалось ощущение, что все и всё сговорились терзать его сегодня, в этот чудесный припорошенный волшебством и зимней красотой ранний вечер, который за какие-то полчаса успел накинуть свою ирисовую поволоку на задремавший день.

***

- Какие планы на Новый год? - бодро уточнил Саня.
- Какие планы на Новый год… напиться с утра 31-го, чтоб проснуться только под вечер 11-го. И не видеть всего этого, всех этих счастливых радостных лиц.
- Да ладно, ты брось это. Ты уже три месяца в депрессии. Зачем себя доводить? Наоборот, праздник такой веселый — самый повод взбодриться как-то, отвлечься, поменять что-то в жизни.
- Я не знаю, Сань. Я пытался и отвлечься, и забыться. Но только хуже. Даже вспоминать не хочется.
- Да я не про то. Все эти твои кутежи — это действительно никогда ни к чему хорошему не приводило. Найди себе хорошую девушку…

Никита громко рассмеялся:
- Вот только очередной девушки мне не хватало.
- Я не шучу, Никит. Хорошую симпатичную адекватную девушку, себе ровню. И попробуй выстраивать с ней серьезные честные отношения. Понимаешь? Чтоб ни ты от нее ничего не хотел получить, ни она от тебя.
- Ох, Боже ты мой, Сань, ну где я такую найду? Вот серьезно?
- Смени круг общения. Бывай в тех местах, где раньше не был.
- В метро спуститься? Или в библиотеку сходить?
- Да хоть в библиотеку сходи, - улыбнулся Саня. - Только поезжай не на Форде, а на метро.
- Очень смешно. Я тут был недавно в совершенно новом для меня месте.
- Где это?
- У передвижной богадельни около вокзала.

Саня расхохотался.

- Что ты смеешься? Там бабки ничего были и девчонки-волонтёрки — совершенно новый круг общения.
- Знаешь, кстати, мы тут корпоратив организовываем…
- О нет, только этого мне ещё не хватало, - скорчил ироничную физиономию Никита и подкатил глаз.
- Нет, ты послушай. Мы решили снять ресторан прямо на новогоднюю ночь, для всех сотрудников. Причем, будет не только наша компания, но и соседи по башне. Все поддержали идею. Будет очень многолюдная вечеринка, новые лица. Достаточно будет девушек, которых ты совсем не знаешь, а они тебя. Как раз есть шанс с кем-то познакомиться, кто лично тебя ещё не знает и ничего не знает о тебе.
- Вот, значит, как. Достаточно девушек, которые лично меня не знают? Значит, я уже такой отстой, что зная меня лично, никто не согласится со мной связываться?
- Да что ты в самом деле? Я совсем не это имел в виду. Хотя справедливости ради, с кем ты уже давно общаешься, знают, чего от тебя ждать.
- Справедливости ради, тут все как сговорились. Избегают меня, боятся лишнюю пару слов сказать, косятся, никто не улыбнется. Даже эта, Кристина. Теперь ни на какой козе к ней не подъедешь.
- А тебя это удивляет?
- Наверное, нет.
- На рабочий процесс это не влияет. Остальное всё лишнее. Тебе мало истории с Юлей?

Никита опустил глаза и потер лоб. Затем решил перевести тему:
- Так с чего вы решили, что на Новый год много народу будет? Семейный праздник, большинство по домам привыкли или с родственниками.
- Семейный праздник — это Рождество. А на Новый год принято ходить в гости или приглашать друзей, устраивать конкурсы, игры. Так ведь веселее. Но это раньше так было. Сейчас, ты даже не представляешь себе, насколько люди разобщены, сколько людей страдает от одиночества, особенно у нас в Москве. Раньше соседи собирались, ходили друг к другу. А сейчас? Ты вот знаешь своих соседей по пентхаусу?

Никита хохотнул.

- Знаю. Но с ними я точно Новый год праздновать не хочу.
- Вот именно. И все так.
- А ты со своими?
- А у меня хорошие соседи. Мы дружим домами, как говорится. Вот у нас в СНТ точно весело. И ёлка общая на поляне, живую наряжаем все вместе. И шашлыки, и игры потом до утра. Но не у всех так. Поэтому мы и решили в этом году всех собрать, кто захочет. Ты удивишься, но откликнулись многие. Причем и семейные, с детьми.
- Так дети же захотят ёлку с подарками, и деда Мороза.
- Всё будет. И ёлка, и дед Мороз. Подарки под ёлкой будут всем, в том числе и взрослым. Никто не уйдёт обиженным [1]. Поэтому я и зову тебя. Приходи, развеешь свою затянувшуюся тоску. И как знать, вдруг встретишь там свою судьбу и счастье.
- Это ты сам всё придумал или на пару с Тёмычем?
- Да где уж нам. Это Ева предложила. Продумала всё, и какие подарки дарить, чтоб было неожиданно и полезно для каждого, как оформлять… в общем, она такая молодец, столько у нее фантазии.
- Когда она всё успевает с младенцем на руках?
- Да вот успевает. Говорит, с рождением мелкого у нее словно источник вдохновения и энергии какой-то новый открылся. Она стала сказки, стихи детские сочинять. Не может сидеть на месте, хочет всех теперь осчастливить, - засмеялся Саня.

Никита невольно вспомнил творческие фантазии Эмилии, источники ее вдохновения и «месседж» в общество. И постарался тут же забыть. Вот уж точно кого давно следует выкинуть из сознания и памяти, да еще и продезинфицировать хорошенько в том месте, где так долго залежались эти разъедающие эмоции и отравляющие воспоминания.

***

Мороз держался изо всех сил и дотянул практически до последних чисел декабря. Но к выходным совсем иссяк и почти ушел в ноль. Снег, который за эти дни и так изрядно поистёрся, за пару часов, к вечеру субботы, почти кругом превратился в грязную липкую разварившуюся кашу. И всё-таки, даже такой, он больше создавал ощущение зимы и приближающегося Нового Года, чем если бы земля совсем была голой, серой и каменной. Складывалось стойкое предчувствие, что как и в прошлые теплые годы, к 31 числу снег совсем стает, и праздники придется отмечать в бесцветных унылых дождливых декорациях сырой ноябрьской хандры. Именно такая атмосфера более чем соответствовала настроению Никиты.

Он тоже чувствовал, что совсем ушел в ноль, раскис и отсырел. Несмотря на заманчивое предложение Сани на счёт корпоратива, он сразу понял, что никуда не потянет свою отяжелевшую поплывшую тушку. Не было ни настроения, ни сил. Но и желания напиваться в одиночестве на Новый Год тоже не было. Никита не знал, что делать, куда податься. Включить старые любимые фильмы и смотреть всю ночь напролет? Что он не собирается приглашать к себе никого, тем более никаких женщин, — это он тоже твердо знал. Зачем ему в такой светлый день, в этот любимый с детства праздник — как бы он ни притворялся, что ему уже давно всё равно, зачем ему тут в эту сказочную ночь какие-то чужие пьяные полуголые бабы? Нет, лучше он в одиночестве пересмотрит пару любимых фильмов.

Но вопреки безотрадным предчувствиям Никиты, под самый занавес года всё-таки ударила финальным торжественным аккордом морозная погода, и снегопад, как манна небесная, не скупясь одаривал волшебным возвышенным настроением жителей столицы, не разучившихся поднимать головы от земного и всматриваться в небесное. Всё вокруг — и земля, и город, и люди — ждали этого обновления, даже неосознанно, не придавая этому особого значения в большинстве своем, спешащем завершить важные дела в последний день уходящего года. Но как-то так негласно заведено у русского человека с детства: чтоб в новый год с чистого листа, и чтоб свежий снежок забелил немного всё былое и неприглядное, покрыл своей мягкой белоснежной невинностью и грязные мостовые, и уставшие навьюченные суетным и ветхим души. Чтоб ангелы не пожалели пуха со своих крыльев и насыпали каждому горсточку в подставленные ладони.

Никита раскачался к полудню и решил, что надо бы заранее сделать заказ в ресторане, иначе потом будет поздно, и он останется без праздничного ужина. Он окинул сонным взглядом гостиную и понял, что у него тут совершенно буднично, обыденно, и совсем не празднично, а как-то грустно и уныло, несмотря на мраморные полы, перуанские и берберские ковры, фитостену во всю высоту и панно в технике маркетри [2] из ценных пород древесины с ягуарами и пляшущими нимфами. И ничто не создает той предновогодней атмосферы, знакомой и долгожданной всеми с детства, окрыляющей, перезагружающей на новый лад, питающей новыми силами и неизменно сулящей лишь добрые перемены и надежды на обновление, на шанс ещё раз попытаться стать чуточку счастливее. И ёлки даже у него нет. Никогда и не было. В этой квартире ему ещё ни разу не доводилось отмечать Новый Год. Обычно, всегда нарасхват, он праздновал либо с друзьями, либо у какой-нибудь из своих спутниц жизни, и домой возвращался не раньше 2 января.

Что за Новый Год без ёлки? Никита подумал, что это хороший повод отвлечься и взбодриться — пойти купить ёлку и игрушки. Заняться чем-то странным, не свойственным своему привычному образу жизни, окунуться в какие-то праздничные хлопоты, с детства приносящие радость и хорошее настроение.

Куда идти простому человеку за ёлочными игрушками? Конечно, в ГУМ. Вот и Никита пошел. Пожалуй, это единственный большой магазин, который приходил ему на ум, где по его мнению можно было всё купить. В Москве он уже несколько лет не заглядывал целенаправленно в магазины. Ведь всё можно было приобрести онлайн, на заказ или через помощника, курьера, подрядчика и секретаря. За ёлкой он отправил курьера. А сам стал прохаживаться в поисках игрушек. Выбрал несколько, что пришлись ему по вкусу. Вроде и немного взял, а выложил триста тысяч. «Ничего себе цены на ёлочные игрушки! Сколько же ёлка будет стоить?» Как ни странно, ёлка с доставкой оказалась гораздо дешевле.

Когда Никита справился с первой гирляндой, за окном уже смеркалось. И тёплые маленькие огоньки, запутавшиеся в ароматной пушистой хвое, сразу же наполнили пространство непередаваемым настроением и оживили эту просторную претенциозную лакшери пустоту. Он отошел на несколько шагов назад, чтоб оценить, сколь удачно легли огоньки в ветвях, и вдруг понял, какая вокруг него тишина и пустота. Никита огляделся и прислушался. Притаившееся по темным углам пугающее безмолвие. И одиночество, флегматично, но внимательно наблюдавшее за ним своим тусклым тяжелым взглядом, выжидающее удобного момента, когда он совсем устанет и сдастся, чтоб выползти и задушить в самый темный час ночи. Лишь ледяной ветер истеричными порывами нарушал этот застывший покой, завывал сиротливо и голодно, там, за высокими стеклами, которые слегка содрогались под новыми его натисками.
 
Память, как ловкий фокусник, в рассчитанный момент выудила нужную карту из колоды воспоминаний, и зазвучали эхом недавние слова Сани: «Сейчас, ты даже не представляешь себе, насколько люди разобщены, сколько людей страдает от одиночества, особенно у нас в Москве». А затем и голос невзрачной потухшей Кристины, словно это было вчера, а не полгода назад, так явственно послышался ему: «А здесь я вижу много одиночества. Город кипит, сияет, людей море, но все чужие и потерянные...»

Никита обернулся к окну. Москва, там внизу, жила своей бурной жизнью, дышала полной грудью и сияла счастливыми огнями, совершенно не обращая внимания на то, что о ней думают окружающие. Он и сам раньше не желал этого замечать. Но неужели это и про него теперь? Уж никогда бы не подумал, что всё это нытьё про одиночество, про одиночество в Москве, одиночество на Новый Год, может оказаться однажды и про него. Сам Никита Константинович — и одинок в Москве на Новый Год. Но это было именно так. Таким потерянным и ненужным он себя, кажется, ещё никогда не ощущал. Даже тогда, 10 лет назад, он понимал, что сейчас плохо, но в будущем-то всё наладится. Это временно, дальше только в гору. Согревала надежда, ободряли перспективы. А теперь?

Он совершенно ясно понял, что от чувства тоски и покинутости в этой квартире даже нарядная ёлка не спасет. Не будет как в детстве. Не помогут фильмы под оливье с мандаринами. Здесь, на этой нечеловеческой высоте, в этой гнетущей гулкой бездушной пустоте, нет ничего и никого, кроме промозглого обезумевшего ветра, леденящего одиночества и столь же пробирающих до костей воспоминаний и сожалений. 150 метров над землёй. Казалось, что и соседей по пентхаусу нет. Скорее всего, их всех сдуло либо на курорты под пальмы, либо в подмосковные особняки. Люди все там, внизу. Там какая-то жизнь, какая бы она ни была, там общество. Улыбки, смех, живые глаза.

Нет, он тут не останется.


-----------
[1] В некоторой степени неумышленная отсылка героя к фразе «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженным!», которой завершается роман «Пикник на обочине» братьев Стругацких.
[2] Маркетри (от французского marqueterie) — старинная техника создания картин и узоров из шпона дерева.


Глава XV http://proza.ru/2026/01/04/26