Образ Вечная женственности в Белой гвардии

      В публикации «Кто виноват в демонтаже памятника Булгакову в Киеве» с целью показать  несостоятельность обвинений Булгакова в украинофобии – в презрении к украинскому народу и украинскому языку,я  привела отрывок из «Белой гвардии», в котором фигурирует женский персонаж – торговка молоком Явдоха.   
      Но, перечитав булгаковский текст, я обнаружила в нём ещё кое-что интересное и особенно важное с точки зрения исследования идейно-философского контекста и содержания романа «Мастер и Маргарита».   
       В описании явления Василисе Явдохи,  -  а Булгаков описывает приход молочницы именно как явление отчётливо слышны отголоски представлений о Вечной женственности. И одновременно предвестие образа Маргариты - ведьмы.
       Влияние представлений о Вечной женственности на культуру Серебряного века было огромным. Им отдали дань поэты-символисты - А.Блок, А. Белый и В.Брюсов.
      Михаил Булгаков, время личностного  формирования которого приходится как раз на время пика распространения этих представлений, не мог пройти мимо них.  Он прочитал «Смысл любви» философа Вл. Соловьёва – работу, пользовавшуюся огромной популярностью, и впечатления, которые вынес из её чтения, сохранил на всю жизнь, на раз обращаясь к ним в своём творчестве. 
     Во всяком случае,в «Белая гвардия» не оставляет ни малейших сомнений на этот счёт. 
       Итак, перечитаем снова упомянутую сцену. Только теперь более полно и под несколько иным углом зрения – обращая внимание на булгаковское описание «явления» Явдохи. 
       «Ещё предзнаменование явилось на следующее же утро и обрушилось непосредственно на того же Василису. Раненько, раненько, когда солнышко заслало веселый луч в мрачное подземелье, ведущее с дворика в квартиру Василисы, тот, выглянув, увидал в луче знамение. Оно было бесподобно в сиянии своих тридцати лет, в блеске монист на царственной екатерининской шее, в босых стройных ногах, в колышушейся упругой груди. Зубы видения сверкали, а от ресниц ложилась на щеки лиловая тень.
    — Пятьдэсят сегодня, — сказало знамение голосом сирены, указывая на бидон с молоком.
    — Что ты, Явдоха? — воскликнул жалобно Василиса, — побойся Бога. Позавчера сорок, вчера сорок пять, сегодня пятьдесят. Ведь этак невозможно.
    — Що ж я зроблю? Усе дорого, — ответила сирена, — кажут на базаре, будэ и сто.
    Ее зубы вновь сверкнули. На мгновение Василиса забыл и про пятьдесят и про сто, про все забыл и сладкий и дерзкий холод прошел у него в животе. Сладкий холод, который проходил каждый раз по животу Василисы, как только появлялось перед ним прекрасное видение в солнечном луче. (Василиса вставал раньше своей супруги). Про все забыл, почему-то представил себе поляну в лесу, хвойный дух. Эх, эх…
   — Смотри, Явдоха, — сказал Василиса, облизывая губы и кося глазами (не вышла бы жена), — уж очень вы распустились с этой революцией. Смотри, выучат вас немцы. «Хлопнуть или не хлопнуть ее по плечу», подумал мучительно Василиса и не решился.
Широкая лента алебастрового молока упала и запенилась в кувшине.
  — Чи воны нас выучуть, чи мы их разучимо, — вдруг ответило знамение, сверкнуло, сверкнуло, прогремело бидоном, качнуло коромыслом, и, как луч в луче, стало подниматься из подземелья в солнечный дворик. «Н-ноги-то — а-ах!!» застонало в голове у Василисы.   
 В это мгновение донесся голос супруги и повернувшись, Василиса столкнулся с ней.
—;С кем это ты? — быстро швырнув глазом вверх, спросила супруга.
—;С Явдохой, — равнодушно ответил Василиса, — представь себе, молоко сегодня пятьдесят.
—;К-как? — воскликнула Ванда Михайловна. — Это безобразие! Какая наглость! Мужики совершенно взбесились… Явдоха! Явдоха! — закричала она, высовываясь в окошко, — Явдоха!
Но видение исчезло и не возвращалось.
   <…>
—;Разучимо? А? Как вам это нравится? — сам себе бормотал Василиса. — Ох, уж эти мне базары! Нет, что вы на это скажете? Уж если они немцев перестанут бояться… последнее дело. Разучимо. А? А зубы то у нее — роскошь…
Явдоха вдруг во тьме почему-то представилась ему голой, как ведьма на горе.
—;Какая дерзость… Разучимо? А грудь…
И это было так умопомрачительно, что Василисе сделалось нехорошо и он отправился умываться холодной водой».
     Явдоха является Василисе словно «прекрасное», «»сладостное видение». В этом, само по себе, нет ничего от соловьёвской  Вечной женственности. А вот описание красавицы Явдохи как знамения в луче, как луча в луче «подозрительно» перекликается со строками Соловьёва из «Смысла любви».
      Размышляя о Вечной женственности (а это вселенная в целом) как о «вечном предмете любви Божией», как о «вечном другом» Бога, Соловьев пишет:    «Этот живой идеал Божьей любви, предшествуя нашей любви, содержит в себе тайну ее идеализации. Здесь идеализация низшего существа есть вместе с тем начинающая реализация высшего, и в этом истина любовного пафоса. Полная же реализация, превращение индивидуального женского существа в неотделимый от своего лучезарного источника луч вечной Божественной женственности, будет действительным, не субъективным только, а и объективным воссоединением индивидуального человека с Богом, восстановлением в нем живого и бессмертного образа Божия».
     В основе половой любви и сопряжённой с ней идеализацией, таким образом, лежит любовь Бога к Вечной женственности. «Отсюда те проблески неземного блаженства, то веяние нездешней радости, которыми сопровождается любовь, даже несовершенная, и которые делают ее, даже несовершенную, величайшим наслаждением людей и богов – hominum divomque voluptas. Отсюда же и глубочайшее страдание любви, бессильной удержать свой истинный предмет и все более и более от него удаляющейся»
      А теперь сравним высокие религиозно- философские размышления Соловьёва с переживаниями Василисы, типа довольно неприятного.
     Конечно, чувства, которые испытывает Василиса при виде Явдохи, весьма далеки от любви, «истинно понимаемой и истинно осуществляемой» (Соловьёв). И Булгаков, описывая охватившее домовладельца Турбиных сладострастие к цветущей полнокровной молодухе на фоне опостылевшей костлявой жены, даёт волю своей иронии. 
     Однако ведь Соловьев пишет, что  даже несовершенная любовь и та имеет своим прообразом Божью любовь к Вечной Женственности, т.е. и в ней присутствует нечто небесно-высокое. 
     Вот и Василиса не только «фиксирует» взглядом все прелести Явдохи -стройные ноги, колышущуюся упругую грудь,  роскошные зубы, но и видит её в лучезарности света. Она предстаёт перед ним как прекрасное видение в луче, знамение в луче, как луч в луче. То есть в предельно идеализированном виде, совсем по Соловьёву, как «превращение индивидуального женского существа в неотделимый от своего лучезарного источника луч вечной Божественной женственности».
       Тут есть момент отсылки и к  Дон Кихоту, которому простая крестьянка виделась Прекрасной Дамой Дульсинеей Тобосской, а соответственно и к Блоку, реализовывавшему идею Вечной Женственности посредством возрождения рыцарского культа Прекрасной Дамы.   И к Андрею Белому.      
       Белый (Борис Бугаев) вслед за Соловьёвым активно использовал образ Жены, облеченной в Солнце (Софии, Души Мира, Вечной Женственности), изначально позаимствованный  философом в Откровении Иоанна Богослова. В «Симфониях» Белого этот образ присутствует постоянно  и именно как знамение.
      Только у него это - знамение грядущего апокалиптического преображения человека, его природы. А У Василисы – ухода немцев из Киева, чего он очень боится. 
    Сочетание высокого  и низменного в  переживаниях Василисы создаёт особой сатирически-иронический эффект. Веяние высших сфер ощущается им как хвойный дух в лесу, а небесное блаженство сопряжено с видением поляны. Что это за видение становится очевидным, когда Явдоха представляется ему голой ведьмой на горе.
     В «Мастере и Маргарите» Булгаков вновь обращается к идее Вечной женственности, переосмысливая её (скорее всего, под влиянием Н.Бердяева) именно через образ ведьмы и образ Луны – посредницы между Солнцем и Землёй. 
    Писатель создаёт «ночной» «ведьминский» образ Вечной женственности в соответствии с «новым религиозным сознанием» (Бердяев), предполагающим не подавление жизненных инстинктов, а их преобразование, сублимирование.
    И точно также,  как «дневной», солнечный образ Вечной женственности проглядывает в сладострастии Василисы, Её «ночной», лунный образ (не соловьёвский, а собственно булгаковский) проглядывает в сладострастии Николая Ивановича.
     Хотя Николаю Ивановичу и пришлось побывать боровом, в этом неприглядном состоянии исполняя функцию транспортного средства Наташи-ведьмы, в каждое весеннее полнолуние он всё равно, "шаря в воздухе" и «восторженно улыбаясь», предаётся воспоминаниям и «в сладостной тоске» сокрушается о допущенной ошибке: «Венера! Венера!.. Эх я, дурак!..»  «Зачем, зачем я  не улетел  с нею?  Чего  я испугался, старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, старый кретин!»  Пока «неприятный женский голос» не позовёт его домой. -)))