Служение и подвиг. О человеческой памяти

Из книги: Юлия Н. Шувалова, "Был месяц май..." Стихи, очерки, переводы и эссе к 80-летию Великой Победы (Москва, 2025)

Раз в год кинокритик Ирина Павлова публикует список актёров и актрис, режиссёров, операторов и сценаристов, прошедших Великую Отечественную войну. Даже беглый просмотр знакомых многим имён и дат рождения позволяет заметить: 70- или 75-летний рубеж преодолели очень немногие мужчины. В карьере почти каждого из них был хотя бы в один фильм о войне. Как если бы им не хватало полученных ранений и контузий, они ещё раз прожили всё увиденное на войне, чтобы мы, их потомки, знали, каково было на фронте и в тылу, чего стоило приблизить и одержать нашу Великую Победу.

Раз в год воспоминания ветеранов и истории героев Великой Отечественной войны публикуются во всех соцсетях, проходит шествие Бессмертного полка, звучат песни военных лет. И так же раз в год, в мае, звучат укоризненные комментарии в духе: «Зачем это выставлять напоказ? Вот мой дед не рассказывал про войну, не хотел вспоминать, вот и нам не надо». Наверняка кто-то из таких комментаторов убеждён, что и СВО «случилась», потому что мы «привлекли» её в свою жизнь ежегодными воспоминаниями.

И если кто-то упрекает нас, публично говорящих о великой трагедии и великом подвиге нашего народа, который был уже многократно запечатлён в искусстве за эти восемьдесят лет, то стоит ли удивляться, что и обычные жизни обычных людей становятся объектом «частной собственности» их потомков.

Я ничего не знаю о том, как воевали родственники по линии отца. Он обмолвился, что кто-то из них дошёл до Берлина. Но как их звали? Говорит, что забыл. Причина такой забывчивости, очевидно, в том, что он знает: я опубликовала воспоминания бабушки о войне и эвакуации, я вообще веду публичную деятельность. И он не хочет, чтобы рассказы о членах семьи с его стороны получили «огласку». Я делаю такой вывод, потому что и о моих дедушке и бабушке — его папе и маме — я знаю главным образом то, что рассказала мне моя мама, что знала она сама. У меня нет ни одной фотографии дедушки Миши и бабушки Нины. Я только недавно узнала, что бабушка Нина окончила пединститут им. В.И. Ленина (нынешний МПГУ) по специальности «сурдопедагогика». Я знала, что она работала в интернате для детей с особенностями развития, но где она училась, никто никогда не говорил. А ведь это важно, чтобы однажды увидеть свой род сверху, а не изнутри, где «лицом к лицу лица не увидать». В ответ на мою просьбу поделиться фотографиями и рассказом отец поставил условие: ничего нигде не публиковать. Но, видимо, для верности так пока и не поделился. Я и не против сохранить это всё в тайне, раз он так хочет, но не могу принять, что он в принципе отказывается делиться, потому что уже за меня решил, как я с этим (вероятно) поступлю.

За всё, что я знаю о проживания войны бабушкой Лидой, я благодарна ей самой. В далёких 1980-х, когда были живы многие ветераны ВОВ, мало кому приходило в голову чрезмерно переживать о психике детей. Мы играли в войну, хотели быть героями, уважать героев, любить героев. Как ни странно, рассказы о тяготах и лишениях не приносили ночные кошмары, а воспитывали твёрдость характера, прививали уважение к старшим и их «несовершенствам». И вот бабушка рассказывала: про младшего брата, который обнимал подушку и не хотел уезжать в эвакуацию; про то, как ели картофельные очистки; про брата Митю, который не вернулся с фронта. В моём воображении эти образы соединялись со знаменитыми фотографиями, врезавшимися в память: дети за колючей проволокой концлагеря и советский флаг над Рейхстагом. 

Но если бы я не слушала и не запоминала эти рассказы, если бы не сделала большое телефонное интервью с бабушкой в январе 2006 года, когда я уже жила в Англии (и которое было записано на компьютер мужа), если бы не транскрибировала его на русский и не опубликовала дважды на английском и столько же — на русском, я сейчас мало что могла бы рассказать. Ведь и моя мама считает, что всё, что касается семьи и рода, должно храниться в сердце и в доме — вдали от чужих глаз и ушей. А тот, кто назначил себя хранителем родового опыта, по своему усмотрению, опираясь на субъективные представления о том, какую часть этой ценной информации достойны узнать разные «прохожие», то ли щедро раздаёт эти рассказы, то ли бережёт в собственной памяти, как старый сервиз и вышивки из прабабушкиного сундука: на особый случай.

Я не знаю и не могу понять, откуда у послевоенного поколения появилась эта удивительная способность апроприировать родовую память, то ли пытаясь поскорее от неё освободиться, то ли, напротив, превращая её в нечто настолько ценное, что приблизиться к ней можно, лишь преодолев бесконечный ряд проверок, и познакомиться только в присутствии сурового хранителя, наследника. Что это, как не гордыня, когда только ты решаешь, насколько велик или не велик твой предок, достойны ли мы, сегодняшние, знать, каким он был, и что он вообще был?

Конечно, однажды взявшись за изучение и сохранение памяти о своей семье, трудно не впасть в другую крайность: возгордиться тем, что ты наконец за это взялся. И неважно, считаешь ты себя при этом нерадивым наследником, который, переживя их всех, таки осознал свою миссию, — или, наоборот, испытываешь великое уважение к предкам и в связи с этим к себе самому, который сейчас наконец всех вас увековечит. Это тоже гордыня, поскольку дело сохранения исторической памяти не требует такой глубокой рефлексии о себе как агенте этого процесса. Ты, потомок — единственный человек, кто может сохранить память о своём роде и тем самым — о себе. Как мы не можем воплотиться в этом мире без наших родителей, так и они не могут запечатлеться здесь без нас. В этом смысле семейные хроники и генеалогические исследования скорее естественны, чем уникальны: ведь именно в них проявляется то присущее нашему миру memento mori, которое и заставляет вспоминать и рассказывать о прошлом: своём, своих друзей и родственников. Это совершенно понятное для человека желание: оставить о себе след в мире, где волны Великого Океана Времени унесли в пучину не одно тысячелетие.

И если уж меня что-то изумляет как историка и писателя, так это настойчивое желание некоторых представителей послевоенного поколения прожить эту жизнь и уйти из неё так, словно их никогда здесь не было. Едва поддерживаются родственные и дружеские связи, с выходом на пенсию постепенно сходит на нет общение с коллегами. Истории о своём детстве проживаются в виде внутреннего монолога, лишь изредка воплощаясь в диалогах с супругами, друзьями и соседями, иногда — детьми и внуками. Насколько пережитый опыт близости смерти, который никогда не стёрся из памяти воинов, тружеников тыла и детей войны, заставлял их хотя бы с кем-то делиться своими воспоминаниями, настолько мирная послевоенная жизнь привела их потомков к настойчивому избеганию любой публичности, в том числе в деле сохранения исторической памяти.

Возможно, выражаясь языком современных психологов, моя бабушка выгружала в меня тяжесть своих военных воспоминаний, а я сегодня контейнирую их в свои статьи и эссе, имея возможность благодаря историческому образованию увидеть их в более широком контексте. Но разве как-то иначе существует этот мир? Разве не такой «выгруз» мы совершаем со всеми своими эмоциями, и положительными, и отрицательными, мало заботясь подчас, как слова наши отзываются в тех людях, на кого мы изливаем свои переживания? И почему сегодня изливать душу в жалобах и скандалах кажется более приемлемым, чем передавать из поколения в поколение память о своём Роде? 

Между тем, восемьдесят лет спустя после начала Великой Отечественной войны, о которой кто-то хотел бы забыть, у моего поколения 1980 г.р. появилось всё своё: своя война, свои тяготы, лишения и подвиги, свои герои. Появилась своя память о войне и своём месте в ней, ибо, на фронте или в тылу, никто из нас не остался безучастным. Даже у наших сверстников, кто предпочёл релоцироваться и отмежеваться от происходящего, появился свой собственный опыт того, что, казалось, осталось то ли в 1920-х с их «философским» пароходом, то ли в 1970-х с их диссидентами и эмиграцией из СССР.  Сегодня информация о событиях и память о них текут бурным потоком, только успевай смотреть, читать и слушать. Это отличительная черта современности, когда всё то, что в предшествующие столетия люди носили в себе и не могли высказать, выплёскивается в публичное поле, едва проходя хоть какой-то факт-чекинг и контроль внутренней цензуры.

Больше того, всё художественное творчество, которое рождается сейчас, прямо сейчас же находит путь к аудитории. Социальные сети позволяют моментально актуализировать любую деятельность. И хоть это не сулит длительного признания, не обещает, что благодарные потомки будут вечно помнить автора, потребность в такой сиюминутной фиксации, в некоей творческой «суете» высока. Художник, кем бы он ни был, и сам порой не понимает, кому он служит в первую очередь: историческому моменту, исторической же перспективе или всё-таки музам.

Настоящее живое искусство не создаётся бесцельно, даже если цель не до конца осознаётся в момент создания. Такое искусство всегда неразрывно связано с памятью о людях и их опыте, и сохранение исторической памяти нужно в том числе и для того, чтобы никто и ничто не могли подменить и извратить этот опыт. Как наши деды сохранили память о Великой Отечественной войне, так новые герои будут сохранять память о том, что происходило на фронтах СВО. Но как быть, если искусство практически не нужно, культура никого и ничего не спасает и не оправдывает, а смотреться в зерцало своей истории человек давно уже не хочет?

Думается мне, каждый, кто берёт на себя труд сохранения исторической памяти, похож на итальянца времён Возрождения. С первых мгновений своей жизни Италия была страной, где история была современностью, а современность стремительно становилась историей. В эпоху Ренессанса любой — простолюдин, сеньор, художник, герцог или папа — мог умереть от чумы или от войны. Любые воспоминания, записанные наспех среди других бумаг или торжественно надиктованные капеллану, могли исчезнуть в пожарах Итальянских войн. Да и позже, во времена Рисорджименто или Муссолини, этот труд был, в сущности, неблагодарным: исторической памятью был пропитан каждый камень Виа Аппиа, она витала в воздухе повсюду, обращая Савлов в апостолов, и ни один смертный не смог бы её вместить. А если и вмещал, то этот подвиг мог погибнуть в потопе или пожаре!

Когда мы собираем и записываем воспоминания о наших предках, мы пытаемся заморозить круги на воде. В конце концов, целые библиотеки горели по чьей-то несчастной прихоти, а мы тщимся сохранить для потомков память об отдельно взятом, подчас никому, кроме нас, не известном человеке! Однако если и в наше скудное время люди продолжают писать картины, музыку и стихи, то есть же во всех этих порывах нечто, что оправдывает все усилия, сколь бы тщетными они ни были?

Неверно думать, что со временем жанры литературы уходят навсегда. С конца 1960-х обсуждают «смерть Автора», уже лет десять, как пристально исследуют «смерть романа». При этом ежегодно авторы выпускают всё новые романы, а приход искусственного интеллекта обещает наконец-то поставить дело создания крупных жанров прозы на невиданный доселе поток. Так и мемуары переживают новое рождение в виде книг о семье, и даже знаменитые chansons de geste могут ещё пронестись ярким метеором по литературному небосклону. Разве нет у нас новых Роланда, Сида или князя Игоря?

Хайдеггер писал, что «смертные существуют, потому что существует язык», полагая, что люди не осмыслили и не уяснили свою смертную сущность, и потому литература, как и вообще творчество, служит способом отдалить смерть, презреть её, бросить ей ликующее «где твоё жало?» Но что, если сегодня литература, в том числе историческая эссеистика и воспоминания о семье, это не отдаление Смерти, а наоборот, полное принятие её? Глупо в наш век терактов и беспилотников думать, что эта тема тебя минует. Внезапность конца, его неотвратимость, а порой и абсурдность превращает дело сохранения памяти о своих предках и собственной жизни в естественную потребность оставить свой след в мире до того, как земное, человеческое время остановится.

Убеждённость в том, что твоя маленькая жизнь никому не интересна, но ты же при этом — главный хранитель памяти о своём роде и можешь распоряжаться ею по своему усмотрению, есть не что иное, как непонимание нами ценности нашей земной жизни, проявляющейся в том, чтобы служить людям. Неосмысленная жизнь не требует быть прожитой, говорил Сократ, однако осмыслить и прожить свою жизнь возможно лишь во взаимодействии с другими. Об этом я писала в своей книге «Упражнения в одиночестве», наконец выйдя из пустыни непонимания и жалости к себе на Путь профессионального служения людям. Об этом же писал Курт Воннегут в «Сиренах Титана», устами героини благодаря людей, которые пользуются другими, даже когда те не хотят, чтобы ими пользовались. Воистину, что может быть хуже, чем стоять на кромке этого мира, осознавая, что ты сам не создал ничего, чем люди могли бы воспользоваться без тебя?

И собирая по крупицам память о своей семье, особенно о её военном прошлом, мы открываем для себя и реализуем эту полезную ценность. Не нужно бежать впереди Бога и времени, пытаясь решить, кому именно из читателей понадобится наша история. Этого мы можем никогда не узнать. Но нельзя отрекаться от возможности творчески, в Слове, воплотить тех, кто покинул нас, и кто своей жизнью позволил нам прийти в этот мир.

Это бесконечное взаимное перевоплощение и есть Чудо человеческой жизни, творимое памятью о ней.