139. Я домой еду!

Предыдущая глава: 138 "Гипноз — сила!"
http://proza.ru/2025/12/31/1768


                Назад, в Целиноград, мы едем вместе с Верой в плацкартном вагоне до Троицка. Там мы планируем побыть недельку, навестить родню, а потом — домой, к маме. Вдвоем  с сестрёнкой намного веселее ехать и легче. Мы болтаем непрерывно, шутим, смеемся, что-то покупаем из еды на перронах больших станций у бабулек и женщин, приносящих к поезду всякую свежую снедь. В Астрахани поезд стоит долго, мы покупаем несколько красных варёных раков — деликатес, никогда ещё не пробовали.

                Какие-то высокие, стройные, жилистые парни-кавказцы начинают танцевать лезгинку, встав в круг. Один из парней ловко отбивает ритм прямо по боковине чёрного кожаного портфеля, а остальные, по очереди, выходят в круг и выделывают каждый какие-то свои особенные танцевальные трюки. Парни захвачены танцем, на кураже издают горячие гортанные крики и выкладываются на все сто. Зрителей много, мы в том числе — все с интересом и одобрением смотрим на танцоров, а, по окончании, щедро награждаем их аплодисментами.

                Заходить в вагон раньше времени нам не хочется, там душно, жарко, много народу — ждём объявления об отправке поезда. Вдруг ко мне подходит какой-то мужичонка и отзывает в сторону. Конспиративно, почти не открывая рта, молвит, как чревовещатель, заманивая: "Тушь чёрная, бархатная, ленинградская, всего за рубль..." Я "клюю на удочку" и достаю рубль, получая взамен симпатичную синюю в цветах картонную коробочку. Мужик тут же исчезает, а я показываю Вере покупку. В вагоне мы открываем коробочку, понимая, что она склеена из открытки. Я, поплевав на тушь, размазываю её кисточкой и вдруг понимаю, что это просто брусочек мыла, покрашенный чёрной краской.

                Конечно, рубль немного жалко, но мы с Верой смеёмся — как ловко мужичку удалось меня провести. А это его таинственно-конспиративное "Тушь чёрная, бархатная, ленинградская..." пополняет нашу с Верой копилку смешных фраз, взятых из жизни и разных кинофильмов, и мы позже её используем в подходящих случаях.
Наша попутчица по купе, женщина средних лет, почему-то прониклась большой симпатией к нам и начала нас заботливо опекать. Она же ловко разделала нам этих красных  раков, на которых мы смотрели с лёгким ужасом. Потом они с Верой начали с аппетитом есть эти наковыренные розовые кусочки рачьей плоти, а мне раки что-то не пошли — они противно припахивали тиной, а потом у меня во рту и в горле всё запекло и зачесалось — только от одного маленького кусочка. Я поняла, что у меня аллергия на раков, и более никогда в жизни их не ела.

                Как же жарко в вагонах — просто невыносимо. В соседнем купе плачет капризно чей-то дитёныш, и я очень даже понимаю его. Тело на постели как будто плавится, в вагоне наверно где +35, но мы тешим себя надеждой, что вот ещё немного переждать, и появятся наконец-то долгожданная прохлада и свежий ветерок — ведь поезд спешит к Уралу.

                Уже поздним вечером, когда вагон медленно остывал от дневного пекла, ко мне вдруг, почти целиком, прилетело стихотворение. Я его записала, слегка поражённая — разве так бывает, что целое стихотворение приходит само собой?! Вот оно:


Поезд драпал от жары в прохладу,
Вскидывая норовистые зады вагонов.
Каждый из вагонов — это филиал ада
С пламенем сквозь лупы стекол оконных.

В капризном стоне корчились ребятишки,
Тело плавилось, растекаясь по сковородке-постели,
Под вечер в купе шелестели картишки,
А в полутёмном тамбуре Высоцкого пели.

Мчимся в осень, под колёсами — лето.
Впереди — заморозки и фруктов нету...
Но даже если ждут грядущие беды —
Пусть...
Я — ДОМОЙ еду!

Продолжение: