Постмодерн - битва между животным и человеком

Отношения мужчины и женщины в эпоху постмодерна 

Постмодерн — это эпоха, в которой человечество сознательно отказалось от единой шкалы ценностей, от «больших рассказов» о смысле мира, Бога, прогресса или истории, заменив их множеством фрагментарных, часто противоречивых дискурсов. Такой отказ делает свободу предельной, но одновременно оставляет человека наедине с собственными инстинктами, страхами и одиночеством (Ж.-Ф. Лиотар, «Состояние постмодерна»). В этой культурной атмосфере отношения мужчины и женщины теряют прежние опоры — религиозные, традиционные, правовые — и оказываются в пространстве, где индивид почти не признаёт над собой никакого высшего нормативного начала, кроме собственного желания. 

Постмодерн и Кали-юга: распад норм и растворение брака 

Индуистские Веды задолго до постмодерна описали эпоху Кали-юги как время, когда религиозные и нравственные устои приходят в упадок, а человеческие отношения пронизываются ложью, завистью, жестокостью и эгоизмом. В «Падмупуранe» Кали-юга названа «обителью греха», где люди отворачиваются от духовной истины, привязаны к игре, воровству, сексу и опьяняющим веществам, а религиозные и моральные нормы воспринимаются как помеха, а не как ориентир (Падма-пурана, 7.26.15–17). В «Брахманда-пуране» подчёркиваются жестокость, ревность, мошенничество и крушение религиозных устоев как характерные признаки этой эпохи (Брахманда-пурана, 1.2.31.31–35). 

«Шримад-Бхагаватам» даёт особенно точные характеристики, которые пугающе созвучны пост модерной реальности. Там говорится, что в Кали;югу ум людей будет находиться в постоянном возбуждении; их будут терзать голод, налоги, страх и болезни; они утратят способность к полноценному отдыху и гармоничной половой жизни, а брак превратится в поверхностную формальность (Шримад;Бхагаватам, 12.3.39–40). В другом месте Бхагаватам утверждает, что «в Кали;югу брак будет не более чем соглашением», заключаемым без глубины и внутренней ответственности; мужчине и женщине будет легко расстаться по любому поводу, а союз полов будет основан главным образом на страсти и телесной привязанности (Шримад-Бхагаватам, 12.2.3; 12.2.5). Вишну-пурана подтверждает, что в эту эпоху для брака будет достаточно взаимного согласия, закон брака и правила поведения мужа и жены обесценятся, а женщина станет объектом наслаждения, лишённым сакрального статуса (Вишну-пурана, 4.24; 4.38). 

Современная социология постмодерна описывает очень похожие процессы — не в языке греха и религиозного падения, а в терминах размывания институтов, индивидуализации и «жидкой» современности. Зигмунт Бауман, рассматривая любовь и брак в условиях позднего модерна, пишет о «жидкой любви», лишённой устойчивых форм и ориентированной на немедленное удовлетворение желания, а не на длительную ответственность и верность (З. Бауман, «Liquid Love»). Постмодерный феминизм, критикуя традиционные патриархальные структуры, одновременно показывает, как распад «больших» ролей и смыслов ведёт к тому, что личные отношения всё чаще строятся по логике рынка и потребления: партнёр оказывается «проектом» или «ресурсом», а не таинством (Дж. Батлер, «Gender Trouble»; Л. Никольсон, «Postmodernism and Gender»). 

Семья как институт общества и её эрозия 

Семья в классических обществах выступала базовой ячейкой, в которой индивидуальные желания подчинялись более высокому принципу — продолжению рода, сохранению традиции, служению Богу или общине. Семья была созданным обществом институтом, предназначенным для защиты не только частных интересов супругов, но и того, что в религиозном языке называется «всеобщее благо». В ведической перспективе муж и жена, связанные дхармой, образуют союз, в котором их личные желания, низведённые до уровня одного лишь вожделения, должны быть обузданы во имя более высокого смысла — духовного роста, служения предкам и воспитания благочестивого потомства (Шримад Бхагаватам, 1.16.21; 12.2.6). 

В Кали-югу, согласно Ведам, поддерживать семью становится подвигом; человек, которому удаётся удержать семью от распада, «будет считаться героем» (Шримад-Бхагаватам, 12.2.6). Муж и жена всё чаще живут отдельно, разъезжают по работам, подчиняются логике рынка и государства, а не логике домашнего очага. Мужчины, как говорит Бхагаватам, часто оказываются беспринципными, оставляют женщин с детьми, преследуя греховные удовольствия с молодыми партнёршами; женщины и дети остаются покинутыми и несчастными (Шримад;Бхагаватам, 1.16.21). 

Современная социология этот процесс описывает через категории «индивидуализации» и «разрушения биографических сценариев». Ульрих Бек и Элизабет Бек;Герншейм пишут о том, что традиционная семья уступает место «семье по выбору», постоянно пересобираемой в зависимости от интересов индивида; брак перестаёт быть судьбой и превращается в продукт переговоров и контрактов, которые легко расторгаются при изменении обстоятельств (У. Бек, Э. Бек;Герншейм, «Individualization»). Юридически брак становится всё больше похож на обычный договор: его можно в любой момент расторгнуть, сменить, пересобрать, а усвоенная правовая и культурная модель укрепляет представление о личном счастье как высшей и почти единственной ценности (Э. Гидденс, «The Transformation of Intimacy»). 

Эгоизм, гормоны и нейробиология любви 

Постмодерн не просто снимает внешние ограничения, но и, по сути, легитимирует эгоизм как норму: «будь собой», «живи для себя», «реализуй своё желание» становятся доминирующими мотто массовой культуры. Ведическая традиция описывает это как торжество животной природы человека, управляемой вожделением, гневом и страхом, а не сознанием и долгом; эгоизм здесь мыслится как следствие неуправляемых внутренних сил, которые человек, лишённый духовной практики, не в состоянии обуздать (Падма;пурана, 7.26.25–27). 

Современная нейробиология, говоря иным языком, описывает нечто близкое. Ранние стадии романтической любви характеризуются активизацией дофаминергических путей вознаграждения, повышением уровня норадреналина и снижением серотонина, что порождает состояние «одержимости» объектом любви, эйфорию и импульсивность решений (Х. Фишер, «Why We Love»; «Biology of romantic love», Journal of Comparative Neurology). Одновременно в игре участвуют окситоцин и вазопрессин, формирующие чувство привязанности и доверия (Р. Инзель, «Oxytocin, Vasopressin, and the Neuroendocrine Basis of Pair Bonding»). Исследования показывают, что интенсивная «влюблённость» в среднем действительно имеет ограниченный по времени пик, после чего гормональный фон изменяется, и многие пары либо переходят к более спокойной форме привязанности, либо распадаются (А. Мараццини, «Oxytocin during the initial stages of romantic attachment», Frontiers in Psychology). 

Однако свед;ние любви только к гормональному всплеску на 2–3 года — упрощение. Нейробиология подчёркивает, что человеческий мозг способен к долгосрочной привязанности, основанной на совместной биографии, общих смыслах и взаимной поддержке; работа окситоцина и вазопрессина, вместе с нейронными схемами доверия и эмпатии, может поддерживать устойчивые связи на протяжении десятилетий (Л. Янг, «The Chemistry Between Us»). Иначе говоря, «животная» часть человека как биологического вида задаёт импульс, но не предопределяет неизбежность распада; решающее значение имеет развитость сознания, способность к самоконтролю и наличие надличностного смысла, ради которого индивид готов ограничивать собственное «я». 

Гендер, власть и трансформация женского начала 

Ведические тексты рисуют довольно жёсткую картину женской деградации в Кали-югу: женщины становятся нецеломудренными, грубыми, склонными к воровству и обману, эгоистичными и нечистыми в привычках; они рожают больше детей, чем способны воспитать, а их привязанность направлена главным образом к тем, у кого есть деньги (Ваю-пурана, 58.31–68; Вишну-пурана, 4.38; Маханирвана-тантра, 4.51). Подчеркивается, что женщины будут содержать себя сами, перестанут доверять мужьям, будут легко бросать их при потере богатства и станут жить, руководствуясь исключительно вожделением и материальным интересом (Парада-пурана, 1.41.79–80). 

Если читать эти строки буквально, возникает резкий, почти мизантропический портрет. Но в философской перспективе их можно видеть и как описание переворота баланса сил: прежнее женское начало — хранительница очага, связанная с сакральным, с терпением и жертвенностью — уступает место субъекту, который больше не готов подчиняться патриархальному порядку и использует те же инструменты, что и мужчина — деньги, власть, сексуальную привлекательность. Постмодерный феминизм, анализируя гендер как конструкцию, показывает, что традиционный образ женщины, «созданной» для служения семье, был частью властной структуры; разрушение этой конструкции сопровождается не только освобождением, но и хаосом, в котором новые формы женской субъектности ищут себя, иногда в крайних, грубых и циничных формах (Дж. Батлер, «Bodies That Matter»; Р. Тонкин, «Postmodern Feminism»). 

То, что Веды называют «женщины будут содержать себя сами» и «перестанут доверять мужьям», современный язык описывает как экономическую и психологическую автономию: женщина получает право не терпеть насилие, предательство, бедность и духовную пустоту рядом с мужчиной, но вместе с тем эта свобода в условиях отсутствия высших ценностей нередко превращается в поиск «сильнейшего самца» — того, кто обладает властью, ресурсом, статусом. Здесь традиционный идеал, где женщина — тёплый центр семьи и проводник благодати, действительно разрушается, и на его месте возникает фигура, действующая по законам рынка и борьбы за ресурсы. 

Предприниматель как новый «альфа-самец» и иллюзия счастья 

Пост модерный капитализм создаёт особую касту людей — предпринимателей и носителей крупного капитала, которые в массовом воображении становятся аналогом альфа-самцов в животном мире. Социологические исследования показывают, что реально к предпринимательству способны сравнительно немногие, и большинство людей остаются на периферии экономической системы (Й. Шумпетер, «Capitalism, Socialism and Democracy»). Человек, чья жизнь сведена к постоянному участию в денежном обороте, часто утрачивает связь с другими измерениями бытия — красотой, созерцанием, любовью, милосердием — и, несмотря на внешнее благополучие, испытывает экзистенциальную пустоту (М. Селигман, «Authentic Happiness»). 

Женщина, ориентированная исключительно на поиск такого «успешного» партнёра, оказывается в ловушке: её собственный возраст, внешность, репродуктивные возможности и сексуальная привлекательность подчиняются той же логике рынка, где товар быстро теряет ценность. В итоге обе стороны — и «альфа-самец», и «бабочка, летящая на огонь» — оказываются глубоко несчастными: один — потому что его ценность измеряется только денежным оборотом, другая — потому что ее достоинство сводится к краткосрочному ресурсу удовольствия и статуса. 

Между животным и божественным: возможность выхода 

Ведическая традиция не останавливается на констатации распада; она подчёркивает, что даже в Кали-югу человек сохраняет возможность духовного восхождения, если сознательно вступает в борьбу со своим эгоизмом. Подлинное сознание — это не просто способность рефлексировать, но способность действовать во имя общего блага, ставить чужой интерес рядом со своим и принимать ограничения ради высшего смысла. На этом пути семья снова может стать лабораторией любви, где человек учится выходить за пределы собственного «я» — в верности, терпении, служении, взаимной поддержке. 

Современная нейробиология, не используя религиозных категорий, говорит о том же: практики эмпатии, заботы, осознанности и сострадания буквально перестраивают мозг, укрепляют связи, создают устойчивые нейронные сети, отвечающие за умение любить не только «на гормональном всплеске», но и в долгой общей жизни (Т. З. Шапиро, «The Neuroscience of Empathy»; статьи по нейропластичности и медитации в журналах Nature Reviews Neuroscience и Frontiers in Human Neuroscience). Социология показывает, что даже в условиях постмодерна люди продолжают создавать устойчивые союзы, искать смыслы, воспитывать детей и строить семьи, которые не сводятся к логике рынка и инстинкта (Э. Гидденс, «The Transformation of Intimacy»). 

Отношения мужчины и женщины в эпоху постмодерна — это поле битвы между животным и божественным в человеке. С одной стороны, освобождённый эгоизм, гормоны и рынок разрушают старые укрепления — семья, брак, религию, традицию. С другой — именно на фоне этого разрушения особенно ясно видна цена сознательного выбора верности, самоограничения, духовной практики и любви, понимание которой выходит за пределы инстинкта и длится дольше, чем первый гормональный шторм.


Брак как аскеза любви: финальный выбор


В языке Лиотара постмодерн — это недоверие к любым метанарративам. В языке Вед — Кали;юга, эпоха, когда религия и брак обесцениваются до временного договора желания. В языке социологии — «жидкая любовь» и индивидуализация, превращающие другого в проект и ресурс. Но все три языка говорят об одном и том же: внешние узы почти разрушены, и человек впервые оставлен один на один со своим выбором — жить как животное, подчинённое рынку и гормонам, или как существо, способное заключить завет, выходящий за пределы собственного «я».

В такой ситуации брак перестаёт быть «по умолчанию» и становится добровольно принятой аскезой любви. Это не романтическая иллюзия и не юридический контракт, а осознанное соглашение двоих ограничить свой эгоизм ради общего «мы», детей, предков и Бога. Именно потому, что все внешние опоры ослабли, верность и ответственность, сохранённые в постмодерне, приобретают не бытовой, а почти героический характер: древние тексты не случайно называют героями тех, кто в Кали;югу сумеет удержать семью от распада.

Постмодерн разрушил внешние узы, чтобы стало видно: либо человек сознательно создаёт внутренний завет, либо его отношения растворяются в жидкой любви рынка и гормонов. Так брак, который казался пережитком традиции, неожиданно оказывается последним алтарём, на котором человек ещё может принести свою гордыню и научиться любить не только собой, но и Богом — в себе и в другом.