Буревестник, или Эльф из Многоглубья

Велик и огромен, широк и просторен край гномов. Столь же высок – оттого Многоглыбьем зовётся; столь же глубок – оттого Многоглубьем речётся.
Тянется горная гряда с северо-востока на юг и юго-восток, и Королевская седловина делит её ровно пополам. Внутри-то этих величественных гор и под ними и живёт могучий, бородатый, коренастый народ – который, в свою очередь, пестрит разнообразием входящих в него кланов и родов.
Одни гномы весёлые и совсем не жадные; носят они на главе своей красного цвета колпаки с белым, пушистым шаром на конце. Они гораздо мельче своих сородичей и прославились как ювелиры.
Другие гномы – простые рабочие из шахт, штолен, рудников и каменоломен. Они немногословны – пожалуй, даже слишком. Язык же у них развязывается лишь на закате дня, когда за кружкой эля обсуждают они всех и вся.
Третьи – потомственные воины, грозные и свирепые. Заплетают они волосы и бороды в косы и носят тяжёлые доспехи. Молотом и секирой защищают они Многоглыбье и Многоглубье от бесчисленных врагов. Доблесть и честь, сила и отвага – этими и другими качествами наделены они.
Есть среди гномов и маги, и алхимики, и друиды, и торговцы, и инженеры, и зодчие, и звездочёты, и краеведы, и летописцы; гномы – почтенное и учёное братство, братство молота и секиры.

***

Среди камней нашли гномы бездыханного незнакомца, возвращаясь с поверхности во тьму глубин. И незнакомцем этим оказался некий на вид юный эльф, эльф раненый и чем-то угнетённый.
Удивились гномы чрезвычайно, ибо не часто встретишь эльфа в землях гномьих.
– Что делаешь ты здесь? – Вопрошали гномы озабоченно, когда внесли горе-путника к себе, когда уложили и привели немного в чувство.
– С каждой каплей крови я словно теряю часть своей жизненной силы; слабеет рука, туманит взор, – вяло отвечал им израненный эльф.
– Раны твои не смертельны, эльф, – возразили ему на это гномы хмуро, латая раны и поя целебным зельем, – Излечим мы тебя и да иди-ка ты себе восвояси. Сейчас же спи; усни здоровым сном, ибо ничего тебе уже не угрожает.
– Порой доброе слово теплее горячего чая, светлее дневного света, приятнее запаха цветов, – бледнея, еле слышно ответил им на это белокурый эльф и забылся полудрёмой.

***

Пробудившись, заторопился, было, незнакомец прочь, но был он ещё крайне слаб и выхода не знал из запутанного лабиринта Многоглубья.
Гномы горные, гномы подгорные тотчас обступили его и не дали уйти.
– Ты прав, что не ищешь среди нас радушия и благосклонности, – кивнул эльфу вожак одного из гномьих кланов, – Но поднять на ноги есть наш долг и обязанность.
– Куда ты собрался? – Спросил другой. – Судя по всему, идти тебе некуда.
– Это правда, – угрюмо выдавил, наконец, из себя Эйвен (а именно так и звали незнакомца). – Но и здесь я оставаться не могу... Чего и вам я всем желаю.
Густые брови гномов приподнялись вверх, и был это вопрос.
– Зло, что ломит... Великое зло... Оно уже повсюду! Безымянное, бессмертное зло; незримое что днём, что ночью... Вы же или глупы, или настолько скучны...
– Кто-то же должен быть скучным, – буркнул один из бородачей, беспардонно, но справедливо перебивая, – И вообще, уж нам-то пришлось гораздо тяжелее! Не говори нам про зло.
– Нам ли не знать о зле? – Неистово воскликнул другой с горечью на языке. – Каждый день мы подвергаем себя опасности, пробуждая во тьме ночи, на ярой глубине нечто такое, чего и описать сложно. Каждый день и каждую ночь мы даём отпор всякой нечисти, живой и неживой – что в Многоглыбье, что в Многоглубье. Каждый этаж – извечная борьба...
– Глупцы! – Вскипая, приподнялся Эйвен и стал неестественно светиться. – Я помню дни, когда эльфы изъяснялись лишь при помощи гласных, а гномы – исключительно согласными. Я помню создание Креатором Фантазии и частичное её поедание Первым-из-Драконов; я помню королевства первой эпохи – Эльдерланд, Гриффонис, Йнигг и многие другие; я помню расселение нордов по их кронствам; я помню притязание Свэя на Хладь и завоевание её номадинами; я помню великую борьбу за Фантазию. Сколько, вы думаете, мне лет?
И открыв рты, замялся тогда низкий, но гордый народ; оробел, смутился, стушевался.
И упал эльф на кровать, точно замертво, исчерпав остатки сил.

***

– Я расскажу вам свою историю, – очнувшись, продолжил Эйвен, – Историю о себе, о ней и о людях.
И обступили эльфа гномы, окружили они его.
– Во дворце Шарлилль провёл я своё детство, и старик Юн-Юлай поведывал мне вечерами разные художественные вирши. Но однажды он умер, и я спросил: «Почему?». Ведь прежде не видел я смерти, ибо народ мой вечен и спрятан от обычной хвори. И открылось мне тогда, что то был человек, но об этом – потом.
(И усадили эльфа гномы за стол, и сели рядом. И случилась за столом великая трапеза).
– И был у меня когда-то один друг, но женился он однажды на прекрасной, но коварной ведьме в древнем храме; с тех пор он с виду счастлив, но разум его стал затуманен. И решил я помочь другу своему и вывести ведьму на чистую воду.
Другу я сказал, что ищу мира с зазнобой его, ведь после свадьбы пробежала меж нами тень (ибо, как указал я выше, обуяло меня одно подозрение). «Если хочешь сделать ей подарок, подари ей лошадь – она их любит (особенно белых)», – таков был совет моего друга. И сияли его глаза от счастья, но чувствовал я, насколько оно призрачно.
И выбрав день и час, привёл я на берег белоснежного и грациозного единорога – ценней не может быть подарка. И знал я со слов друга, что именно в эти утренние часы любит его супруга прогуливаться в одиночестве у берега речного.
И воззвал я к ней, но тщетно – не гуляла в этот день жена моего друга, а ведь пришёл я извиниться (хоть и был это предлог). И вот, идём мы с единорогом вдвоём у самой кромки прохладной воды, растерянные и подавленные.
Се, увидел я внезапно силуэт на горизонте: ужаснулся было я, ибо поначалу признал в нём ту самую ведьму окаянную, которая точно топиться пошла в тунике своей полупрозрачной.
И поспешил спасти я ту деву, но незнакома мне она! Другая.
Русалку вытащил я тут же на берег, бережно нёс я её на руках. И плакала она, ухватившись худыми, тонкими руками за мою шею. И было мне невдомёк, отчего ж русалка плавать не умеет, или нарочно под воду ушла.
– Слеза твоя как капля морской соли – в больших дозах это яд для тебя же самой, а в меньших – лекарство, – так сказал я этой деве, нежно укладывая её на белые пески, на которых кое-где валялась гладкая галька.
– Спасибо тебе, о юный, добрый эльф, – безмолвно, не разжимая губ, поблагодарила меня девица; слова её – в моей голове. И больше не русалка она, но дева моего народа.
– Кто же ты? – Дивился я, ломая голову.
– Кто я? – Словно у самой себя спросила незнакомка, и засмеялась.
И взяла она меня с собой на огромный утёс, и показала мир. И становилась богиня всё больше, а я и мир – всё меньше. Вот, на ладони её – шар, и шар этот – весь наш мир. И смеётся непрестанно, и крутит-вертит шар в руках. А я стою и почти ничего не понимаю, но со всяческим благоговением взираю на первую и единственную свою музу; лишь она теперь мой воздух.
(Между тем трапеза прекратилась (но не беседа)).
– С волосами белее снега видел я её немного позже, – продолжал своё повествование эльф, – С волосами чернее дёгтя в гневе, с поцелованными Солнцем в радости и даже болотною тиной вместо оных на главе; и всегда она прекрасна – прекрасна, как сама Мэлиан, как Аэлита, и когда волосы её белы – зима кругом.
Встречи наши проходили редко, и на одной из таковых признался я богине в своих чувствах к ней и пригласил на настоящее свидание. И усмехнулась она, и исчезла. Я же был под властью её чар и прощал всё.
И вот, она позвала меня в полночь, и я явился. Се, вижу: богиня стоит в очерченном круге и манит, зовёт меня к себе. Стоило же мне прикоснуться к ней своей рукой, как превратилась богиня в другову ведьму, а ведьма – в тлен; обернулась жестокая и коварная обманщица прахом, а меня тотчас же, стремительно пронзила столь сильная боль, что согнулся я тут же пополам, и слёзы, искры из глаз.
И поздно обратил я внимание своё на тонкие чёрные свечи, которые в начале свидания были обёрнуты в специальную бумагу; лишь свечи и остались от злой богини. Уходя же, успела ведьма содрать обёртку со свеч, и те начали самопроизвольно тлеть на спёртом воздухе, и из этого тумана стала клубиться нежить бурого оттенка, которая кусала и рвала мою плоть и мою душу.
Кстати, о душе. Когда я, изгнанный своими сородичами, блуждал и странствовал по землям, очутился, оказался я и среди людей – и ничего более мерзкого (за исключением разве что гоблинов и орков) я нигде не наблюдал – настолько подлы и пусты они. Но есть среди людей один народ, чья душа бесценна, драгоценна – пожалуй, она будет гораздо дороже мешка золота, ведь тёмными силами за ней ведётся охота.
Возвращаясь же назад, сообщаю, что ведьму я не призвал к ответу – её и след простыл. Она обманула друга, обманула меня, а я предал друга – живым его я не нашёл, и доказать вину лжебогини я не смог. Потому гоним я стал, и всеми презираем; смерд в глазах я эльфов и ничтожество. Я был им как в горле кость, я злостью платил за злость. Так я пал, но пал не до конца и не во всём.
Я скитался во мраке, и нечем было осветить мне путь. Свечи? У меня их было много, но накануне моего изгнания завёлся в жилище моём темновик, и всё украл.
Я ушёл от погони некоторых из эльфов, я был преследуем оборотнями и вампирами, меня терзали и мучили хищные птицы и звери, меня обманули и предали люди, среди которых я находился некоторое время – но я выжил и после всего этого. Однако опасаюсь я иного – видел я доспехи из тёмного и чёрного тяжёлого металла, которые были надеты ни на что, но перемещались в пространстве и времени. Видел я их не раз и не два, и за ними – огромное войско, а в них самих – сила и власть. Я не смогу уберечь ни себя, ни всякого от этого бедствия, которое взялось из ниоткуда, но имеет направление и цель. Я знаю, куда оно идёт, и гномьи земли – первые и ближайшие на пути стремительно расползающегося зла. Я есмь буревестник, я спешил предостеречь, но не получилось вовремя – возможно, теперь уже слишком поздно. Вооружайтесь и бейтесь – за себя, за свои семьи, за свою родину, за не выросший ещё цветок, за не выпавший ещё снег...

***

Уходя и глубоко, устало вздыхая, эльф Эйвен философски изрёк:

Я бы жить хотел
Во времена приличий и манер
Я бы жить хотел
Во временах отличных, например

Где женщин милая улыбка
Где меньше всяческих проблем
Где выплывает рыбка
Из геральдических эмблем

Где женщин стройная осанка
Где душа, а не изнанка
Где чувство такта – не изъян
Где любят факты, не обман

Где безответственность – порок
И где строгости почёт
Где всякий грех людской – морок
И где пошлости учёт

Где доблесть и где честь
Где добродетелей – не счесть
Где гордость, мужество, отвага –
Не просто чистая и белая бумага

Где есть нравственность, мораль
Где правдивости скрижаль
Там и резвость лошадей
Там и трезвость всех людей

Там не курят и не пьют
Там слабый пол не бьют
Там не дурят, там уют
Там талант везде куют