Часть 9. После операции

-   Знаешь, дорогой, - сказал ему по приезде Игорь Моисеевич, или Гарик, как называл друга Аксенов, - не стоит тебе звонить в Москву.  Марина может оказаться рядом с Алевтиной, и та быстро сообразит, что – к чему. А женщины, дружочек, очень коварный народ. И неизвестно, чем закончится процесс реабилитации твоей протеже, если в него вмешается наша старшая медсестра. Ведь мы с тобой оба знаем, что она только с виду кошечка, а на самом деле – ой-ой-ой!
-   Зачем же ты мне ее подсунул? – сверкнул глазами на приятеля Евгений.
-   Ну, внешне - то она тебе понравилась тогда. А какая разница? Мы ведь с тобой оба понимали, что эта подруга ненадолго… Тебя же устраивали ночи, проведенные с Алевтиной? – подколол приятеля Гарик, и губы его растянулись в ехидненькую улыбку.
-   Да ну тебя, старый еврей! Вечно ты со своими шуточками! Дай фотографии!

И Евгений очень внимательно стал рассматривать фотографии Марины, сделанные в клинике, потом видеопленку, которую по его просьбе привез доктор Андреев.
-    Ну, что? Ты как считаешь? – поднял он глаза на друга.
-   Я тебе уже все сказал. Все пока нормально, а там – как Бог даст! Повторяю: все будет прекрасно. Вернешься и не узнаешь свою Марину.
-   Да-да, очень хотелось бы, чтоб твои слова дошли до ушей Бога! Ты знаешь, давно ничего не боялся, а сейчас боюсь: вдруг что-то не так.
-   Все – так! Не забивай свою голову ненужными сомнениями, - успокаивал приятеля Андреев. – и все, и хватит об этом! Веди меня в ресторан: я хочу есть. Кстати, хочешь новый анекдот? Сосед в самолете рассказал…
-   Подожди со своим анекдотом. Может, все-таки позвонить Марине? Я так хочу поговорить с ней, и ей необходимы положительные эмоции.
-   Положительные эмоции для моей пациентки – это отсутствие всяких эмоций. Я вообще требовал, чтоб она телефон отключила на время, но она не согласилась… Да, права она, права! Мало ли, что может случиться… А вообще, если будет что-то срочное, позвонит сама и то только домой. Уясни ты, наконец!
-     Когда ты предполагаешь ее выписать?
-   Загад не бывает богат, как ты понимаешь. Но ориентировочно – числа двадцать пятого. Это, учитывая все  абсолютно. И послеоперационный период, и время реабилитации, и тот факт, что в Москве у нее никого нет, кроме тебя… А ты все это время будешь кататься по заграницам.  Приедешь как раз к выписке. Я все предусмотрел, как видишь.  Тем более, я-то  буду в Москве раньше тебя и сам прослежу за всем. Ты ведь мне еще доверяешь? – и засмеялся одними губами.
-   Ошибаешься, дорогой! В Москве у нее подруга. Ты ее знаешь. Это Погорелова Нина Ивановна, из моего института. Постой, - повернулся к товарищу Евгений, когда они спускались по лестнице, направляясь обедать. – Ты уехал, а кто же будет наблюдать Марину?
-   Маргарита Рудольфовна, она как раз вернулась из отпуска и приступила к работе. А ей, деточка, я доверяю, как себе, - спокойно ответил доктор.
Евгений удовлетворительно кивнул.

Маргарита Рудольфовна Херцлих пятнадцать лет работала в ожоговом центре Берлина. Ей доверялись самые сложные операции по восстановлению  поврежденных огнем лиц.. Она была лучшим специалистом в этой области. У пациентов, побывавших на операционном столе фрау Херцлих, не оставалось никаких следов от перенесенных ожогов.  Прооперированные Маргаритой Рудольфовной немцы выглядели даже моложе и красивее, чем до получения обезобразивших внешность ожогов.

Выпускница Московского медицинского института, она вышла замуж за немецкого посла и вскоре уехала с ним в Германию. Прожив там несколько лет, Маргарита так и не смогла привыкнуть к чопорной практичности мужа, хоть долгое время пыталась подстраиваться к его укладу жизни, чтобы сохранить семью.

Детей у них не было: сначала муж “поднимался” по служебной лестнице, потом надо было ухаживать за фрау Эльзой, матерью Пауля, потом находилась еще какая-то причина…

В конце концов Маргарита ушла от мужа, получив развод. К тому времени она была уже довольно известной личностью с немецким гражданством и вполне могла позаботиться о себе сама.

Пауль Херцлих долго не соглашался на развод, но Маргарита была очень настойчива.

Она продолжала работать в ожоговом центре и после развода, но все чаще ловила себя на мысли, что очень хочет вернуться домой, в Россию.

С Евгением Иннокентьевичем Маргарита Рудольфовна познакомилась на кинофестивале в Каннах, куда того пригласил известный режиссер, который пользовался услугами московской клиники Аксенова.

Врач-косметолог из Берлина и бизнесмен долго разговаривали за столиком в ресторане, и фрау Херцлих поняла, что Россия давно изменилась, и люди там живут ничуть не хуже, чем на Западе.

Получив от Аксенова приглшение на работу, она сразу дала согласие и еще ни разу не пожалела об этом.

Маргарита была в числе немногих женщин клиники, которых связывали с Евгением только деловые отношения. И тот очень уважал нового хирурга-косметолога и ценил ее за добросовестный труд и внимание к пациентам.

Успокоив друга, Игорь Моисеевич оглядывался по сторонам, с восхищением замечая, что после его последнего пребывания  тут ничего не изменилось. Улицу Монмартр он мог бы пройти с закрытыми глазами: так хорошо он знал все ее уголки и закоулки.
-   Давай зайдем в это кафе! – предложил он Евгению. – Тут всегда пекли очень вкусные пирожные.
-   Я знаю, конечно, что ты сладкоежка, но не до такой же степени, чтобы, прилетев в Париж, первым делом вспомнить о пирожных, - покачал головой тот. – Ну, что же, пойдем. Тут и кроме бисквитов  есть очень вкусные вещи.

После отъезда доктора Андреева Марина загрустила. Ей все казалось, что кроме него никто не сможет помочь, если что-то не заладится. Она не показывала своего беспокойства, была по-прежнему ровна со всеми, часто сидела с ручкой и тетрадью в руках и делала наброски нового романа.

В клинике о ней говорили, как о писателе, и поэтому никто не мешал работать. Свою первую книгу, положенную в ее сумку с вещами  Евгением, она подарила Алевтине, которая очень старалась скрасить ее одиночество.

Маргарита Рудольфовна, заменявшая доктора Андреева, очень понравилась Марине Александровне своей уравновешенностью, простотой и деловитостью.
-   Ни о чем не беспокойтесь, Марина Александровна! Я основательно изучила описание процесса  и результатов операции и смело могу гарантировать, что все в полном порядке. Да иначе и быть не может: вас оперировал сам Андреев!
-   Спасибо, - кивнула Марина.
Дни тянулись очень медленно.
-  Это потому, - говорила ей Алевтина, - что тебе не терпится увидеть себя “обновленной”. Подожди, еще привыкать будешь к новому лицу.

Марина только кивала в ответ, хоть была не совсем согласна с новой подругой: почему “новому” лицу?  Лицо будет ее, только молодое, без морщин, по крайней мере, она так считала.

День, когда она увидела, наконец, себя в зеркале, не забудется никогда. Сначала зеркальное отражение испугало женщину: на нее смотрело совсем чужое лицо, и Марина уже готова была заплакать.
-   Ты что, глупенькая? Все ведь прекрасно. Пройдет немного времени, и кожа на лице станет чистой и примет свой естественный цвет. Ты посмотри, какое оно: ни одной морщинки! А шея? Успокойся, успокойся! Посмотрим, что ты скажешь через пару недель, - улыбаясь своими светлыми и очень добрыми понимающими глазами, - говорила Маргарита Рудольфовна. – Тебя что-то беспокоит? Может,  что-то мешает? А впрочем, не отвечай. Сейчас тебе все будет мешать, дорогая. К ощущению молодости тоже надо привыкнуть. А то как же, - поймав недоумевающий взгляд Марины, улыбнулась врач. – Отдыхай, теперь тебе предстоит всего одна неприятная процедура: зубы. Я лично очень боюсь зубных врачей, но тебя могу уверить, что у нас тут, кто попало, не работает, - совсем незаметно перешла на “ты” Маргарита Рудольфовна.

Марине этого можно было не говорить. Находясь в клинике, она много узнала и от Алевтины Григорьевны, которая, оказывается, была невестой Евгения Иннокентьевича, и от других медработников.

Клиентами клиники были очень богатые люди, и за свои деньги они имели полное право  получать самые лучшие услуги.

Марина тоже не любила посещать стоматологов и очень завидовала своей дочери, для которой посещение зубного врача доставляло даже удовольствие.
 
Но всем известно, что “красота требует жертв”. Нет, она точно не знала, кому принадлежат эти слова, кажется, французскому писателю или философу Эдгару Камю, но этого утверждать женщина не могла. Находясь в клинике доктора Андреева, она убедилась в их справедливости  полностью. Поэтому, конечно, выдержит и это испытание.

Дочери Марина Александровна отправляла СМС-ки, писала о своем состоянии и просила не звонить, а дождаться ее звонка. Катя частенько присылала сообщения, что дома все в порядке.
“Отдыхай, мама, сколько позволят тебе твои финансы. Правда, по моим подсчетам, они уже закончились. Может, ты получила гонорар за книгу?”

Марина ответила утвердительно, и дочь успокоилась.

Двадцать пятого июля в шесть двадцать поезд привез Катю на Курский вокзал Москвы. Девушка никогда не была в столице и поначалу боялась потеряться. Но, если честно,  она даже обрадовалась, что у нее есть немного времени, чтобы погулять по городу.
“Мама позвонила, что ее выписывают в девять. Прекрасно! Я сейчас поброжу по Москве, потом поймаю такси и к девяти буду на месте! “

Покинув здание вокзала, она прогулялась по улице, с любопытством разглядывая все вокруг. “Интересно, почему вокзал называется Курским? И почему мама считает Москву самым прекрасным городом? Город как город… Может, потому, что здесь прошла ее студенческая молодость? ”

Москва только начала просыпаться. Улицы были пусты, на шоссе почти не было машин, магазины, мимо которых шла молоденькая девушка в джинсовых коротеньких шортах, ярко-зеленой майке, с рюкзачком за плечами, были закрыты.

Около часа ходила Катя по улицам, переходя с одной на другую, останавливаясь  у памятников, к которым подвозил ее автобус, фотографировала интересные, на ее взгляд, места города или многочисленных голубей, пока не проголодалась.

“Хочу кофе!” – подумала и остановилась у открытокго кафе-бара. Войдя внутрь, заказала завтрак и села за столик на улице.

Город проснулся.   Стали часто мелькать машины, по тротуару, мимо кафе, где сидела девушка, заспешили прохожие. Их поток все увеличивался, и скоро он стал просто нескончаемым.

Кофе был отличным, заказанное пирожное свежайшим, и настроение у Кати – прекрасным.

Правда, она беспокоилась за мать: как она могла попасть в больницу? Из-за чего? “Ясно, что она успокаивала меня, как могла, говорила, что все будет хорошо. Но это же понятно: просто не хотела меня волновать! И что это за таинственная фраза:”Вот приедешь, и сама все поймешь”?

Посмотрев на часы, девушка встала: пора! “Надо “ловить” такси… Хорошо, что их тут, как собак нерезаных!”

Машину она поймала с первой попытки. Открыв дверь, назвала адрес. Водитель, полный, лысоватый мужчина в затемненных очках оценивающе посмотрел на девушку.
-   Имейте в виду, я знаю, сколько стоит проезд до клиники, поэтому не советую катать меня по Москве. Мне к девяти надо быть на месте, - она назвала адрес. – Успеем?
-   Конечно, - кивнул водитель. – Садитесь и не беспокойтесь. Доедем еще раньше.
 
Повернув ключ зажигания, легко тронулся с места и поехал, местами обгоняя бегущие по шоссе машины.
-    Первый раз в Москве? – спросил, глянув в зеркало на молоденькую пассажирку.
-   Очень заметно? – дерзко ответила девушка, набирая номер телефона. – Мамочка, привет! Я уже еду, - услышал таксист и решил, что ошибся,  посчитав, что девчонка из провинции. Она, видно, москвичка. Он молчал, не мешая ей говорить по телефону.

После разговора с матерью его пассажирка повеселела, немного расслабилась, дерзость, вызванная напряжением, исчезла. Свою куртку девушка с молчаливого согласия таксиста положила на бардачок, закрыв табличку водителя с фамилией и инициалами.

-   Простите мне мое любопытство, - нарушил молчание таксист, - но зачем вы едете в эту клинику? Я всегда считал, что это заведение  притягивает старых женщин…
-   Только женщин? – не поняв намека водителя, переспросила пассажирка.
-   Ну, может, и мужчин, - неуверенно предположил тот.
-   А я там работаю, - продолжала дерзить девушка. – Полы мою, пыль вытираю, выполняю и другую работу...
-   А-а, тогда понятно! – водитель пожал плечами, и было заметно, что ответ девушки его удивил. – Никогда б не подумал, глядя на вас, что вы – техничка.
-   Не техничка, а санитарка, - поправила девушка. – Увы…
Разговор больше не возобновлялся, и в восемь пятьдесят машина подъехала к клинике, где Катю ждала мать.
-   Спасибо. Успели все-таки! Я думала, опоздаю, - протянула водителю деньги юная пассажирка.
Отдавая ей сдачу, таксист протянул визитку.
-   А это зачем?
-   Если вам понадобится машина, звоните. Я с удовольствием отвезу вас до места назначения.

Девушка пожала плечами, бросив на водителя беглый ускользающий взгляд, который о чем-то напомнил мужчине за рулем, но о чем?

Взяв визитку, она, не глядя, сунула этот кусочек картона в карман шорт. Приладив свой рюкзачок на плечо, пошла по дорожке к центральному входу клиники.
-    Девушка! Куртку забыли, - окликнул из машины таксист.
-   Спасибо еще раз!- вернувшись, поблагодарила она и опять наградила водителя быстрым ускользающим взглядом.

Этот взгляд обжег таксиста: было в нем что-то очень знакомое, заставившее вздрогнуть его равнодушное сердце. Он даже втянул голову в плечи, напрягая память и пытаясь справиться с охватившим его волнением.
-   Что это со мной? Я не знаю эту девушку, я и вижу-то ее впервые! Да я никогда не встречался с ней, иначе не забыл бы…

Водитель посмотрел вслед удаляющейся пассажирке. Она шла, гордо неся свою красивую русоволосую голову, стройная, тоненькая, высокая. Что-то в ней было до боли знакомое… Что? Этого таксист понять не мог.

Взявшись за руль, он смахнул рукой табличку, на которой красиво былио написано “Анохин Вадим Андреевич”, а ниже – номер его мобильного телефона. Разворачиваясь, таксит сдал назад, едва не задев  въезжающую на стоянку серую “RENAULT”.

Катя поднялась по ступенькам и вошла в просторный холл. Она думала, что мать уже ждет ее, но, видно, с выпиской вышла задержка. “Подождем!” – сказала про себя девушка и уселась в мягкое удобное кресло. 

Кроме нее, в холле - у двери напротив - стояли две молодые женщины, на одной из которых был белый халат, а на другой – точно такой шифоновый костюм-тройка, как у Марины.

“Смотри-ка, и тут такие костюмы носят, а мама не хотела его покупать, когда мы были с ней в Курске… Вон, как красиво смотрится! Жаль, что ее нет рядом, она б могла оценить свой костюм со стороны”, - подумала девушка, оглядывая светлый просторный холл.
Обе женщины повернулись в ее сторону  и стали, улыбаясь, смотреть на нее. “Ну, если и они заикнутся о провинции, я за себя не ручаюсь”, - подумала и дерзко подняла голову:
-   Что?!

Стук каблуков отвлек Катю, и она повернулась к входу.  По ступенькам поднималась высокая, довольно стройная женщина в темных очках. Прическа “каре” очень шла ей. Войдя в холл, она сняла очки и направилась к окну.

-   Доброе утро! – поздоровалась со стоящими дамами. – Я приехала за подругой, думала, что она уже ждет меня. Ошиблась. Вы не подскажете, Соколова Марина Александровна выписана?
-   Вы уверены, что ее нет в холле? - подняла с пола сумку белокурая красавица в медицинском халате
-   Что это за шуточки? – спокойно, но требовательно спросила только что пришедшая женщина, недовольно наклонив голову.
-   А вы  посмотрите вокруг, может, увидите свою знакомую.
-   Не знакомую, а подругу, - перебила  ее только что вошедшая  женщина. – Так где я могу ее найти?
-   Ладно, Алевтина Григорьевна, меня даже дочь не узнала, чего ждать от подруги, с которой мы не виделись четверть века? – голосом Катиной матери отозвалась  собеседница медработницы. – Ну, что? И теперь не узнаете?
-   Мамочка, мамочка, - всплеснув руками, подбежала Катя, оторопело глядя на мать. – Ты просто сказка!
-   Правда? – осторожно целуя дочь, отозвалась Марина. – Ниночка, это моя Катюля, познакомься, пожалуйста. Похожа она на меня?
Нина Ивановна (она же “Дымка”) поцеловала Катю и долго, очень долго смотрела на подругу студенческих лет. Потом легонько обняла ее и спросила почему-то шепотом:
 - Ты что, решила совсем измениться? И волосы покрасила? - А громко ответила. – Сейчас похожа, прямо вылитая Маришка!
-   Нет, это парик. Волос пока нет. Но об их цвете я тоже подумаю. Зачем мне теперь седые волосы. Правда, малыш? – повернулась она к дочке.
-   Тебе очень идет белый цвет, ма, - ответила Катя. – Вы не находите, Алевтина Григорьевна? – обратилась девушка к молчавшей все это время  женщине в белом халате, запомнив, что так назвала ее мать.
-   Да-да, конечно, идет! Ну, до свидания, дорогая! Ты все поняла? Маргарита Рудольфовна будет ждать тебя в назначенное время, да и Игорь Моисеевич тоже скоро вернется. Звони, - махнула она на прощание рукой. – До свидания, дамы!

Все еще разглядывая подругу, Нина Ивановна говорила о встрече, о девочках, которые ждали Марину, о чем-то еще…
-   Катя, вон стоит моя сумка, возьми ее. Мне пока ничего тяжелого поднимать нельзя. Справишься?
-   А то! – подняв сумку, ответила Катя. – Пошли, что ли? Кстати, можно вызвать такси. У меня даже визитка есть, таксист дал. Как знал, что пригодится, - достала девушка визитку.
-   Зачем такси? – возразила Нина Ивановна, - забирая картонную карточку у дочери подруги. – Мы поедем на нашей машине.
-   Наконец-то я познакомлюсь с твоим Сергеем, - улыбнулась Марина.
-   Не познакомишься. Он в Питер укатил. Там начинаются вступительные экзамены в институте, так что…
-   А машину сама поведешь? – подняла глаза на “Дымку” Марина.
-  Ты хорошего мнения обо мне! – засмеялась Нина. – А мужики мои на что? Сын поведет.
-   А сколько лет вашему сыну? – повернулась к Нине Ивановне Катя.
-   Вот сама сейчась и увидишь, - подходя к машине, ответила Нина Ивановна. – Глеб, помоги Кате.

Из машины вышел высокий парень, очень похожий на мать: те же серые глаза, те же веснушки около носа. Он взял сумку из рук Кати, открыл багажник и осторожно поставил туда вещи Марины Александровны.
-   Ну, как? – спросила Нина Ивановна. – Годится?
-  Если он еще и разговаривать умеет, то ваш Глеб – просто клад, - усмехнулась девушка.
-   Вот так, значит? Сын – это Катя, дочь Марины Александровны.
-   Это я уже понял. А где же сама Марина Александровна? – отозвался юноша.
-   О-о, мы даже вопросы формулировать  умеем, - съязвила Катя.
-   Помолчи, провинция! – повернулся Глеб. – Мама, ты не ответила.
-  Да вот же она сидит, -  кивнула Нина Ивановна в сторону Марины.
-   Вы – мать этой девицы? – удивился Глеб. – Я принял вас за ее подругу или сестру.
- Это кто – провинция? – сверкнула глазами девушка. – Слышишь ты, водка “Столичная”,  ты еще курские туфли не износил, а строишь из себя коренного москвича! Терпеть не могу выскочек вроде тебя!
-   Ну, и не терпи! Кто тебя просит терпеть?
Марина сделала движение к дочери.
-   Все в порядке, - шепнула подруге Нина. – Наконец-то он встретил девушку,  которой палец в рот не клади! – а вслух сказала. -  Глеб, может, вы хоть познакомитесь сначала, как положено, а потом станете ссориться?
-   А кто ссорится? Кто ссорится? – вспыхнул Глеб.

Он, и правда, был зол: еще ни одна девчонка не вела себя с ним так бесцеремонно, как эта, и ему очень хотелось поставить ее на место.

-   Слышишь, “Хлеб” или как там тебя… Ты плохо воспитан: гостей так не принимают, тем более, не своих гостей, - отрезала Катя и повернулась к матери.  - Ты что молчишь? Тебе плохо, мама?
-   И да, и нет Плохо, потому что так не ведут себя воспитанные взрослые люди в гостях, а хорошо – потому что я слушаю вашу пикировку, а вспоминаю себя…
-   Катюш, ты – копия своей мамы!
-   Нет, - перебила Нину Ивановну Катя. – Все говорят, что я похожа на отца.
-   Я не внешность имею в виду, хоть и внешне ты очень похожа на маму… Она в твоем возрасте была такая же язва! Ее все ребята в институте боялись. – смеялась подруга матери. – Марин, вот смотрю на тебя – и будто не было этих долгих лет твоего придуманного одиночества и непонятного отчуждения. А вообще-то я думала, что ты с Женькой во Францию улетела… Твой звонок меня очень удивил.
-   Кто такой Женька? – повернулась к матери Катя.
-   Не вмешивайся в разговор старших! – толкнул ее Глеб и тихо добавил. – Ты совсем дура или притворяешься?
-   Ты что-то знаешь? – почти шепотом спросила у Глеба.
-   Уже нет, - сердито буркнул юноша. – Вчера еще думал, что знаю. Дома все говорили об этом, а выяснилось, что все совсем не так.
-   Что – “все”? И что – не так?
-   Отстань!

Катя отодвинулась от Глеба и стала смотреть в окно. Гнев переполнял ее: она так просто “купилась”на бредни парня. Так ей и надо! Развесила уши и слушает этого идиота!   Больше она не обращала внимаия на сына маминой подруги, который время от времени бросал в ее сторону довольный взгляд: поставил-таки на место!
      
 А девушка смотрела на проносящиеся мимо дома, прохожих, окна метрополитенов, парки, скверы – смотрела на Москву из окна легкового автомобиля, не надеясь увидеть все это в пешей прогулке.

Ехали они долго, но уже молча. О чем-то тихонько шептаись на заднем сиденье мать с подругой, что-то мурлыкал включенный  Глебом магнитофон. Солнце, поднимаясь все выше над столицей России, обещало ясный солнечный день, которому радовались и люди, и птицы, населяющие большие московские парки.

Машина остановилась у дома  № 9/4.  Нина и Марина вышли и направились к подъезду. За ними поспешила Катя.  Глеб, взяв сумку Марины Александровны, закрыл багажник и медленно пошел следом.
-   Нина Ивановна, а горячая вода у вас есть?
-   Конечно, Катюш. Мы же не на Украине живем, а в самой столице России! Неужели ты думаешь, что тут не может быть горячей воды?
-   Ну, если б мы жили в Киеве или хотя бы в Донецке, у нас тоже всегда была бы вода, - вздохнула дочь подруги Ниночки Дымовой, - а мы живем… Ладно. Можно я сразу в ванну? И буду сидеть там долго, очень долго, хорошо?
-   Да хоть до утра, - выходя из лифта,  Нина Ивановна придержала дверь. – Вот мы и приехали, Марина. Тут я и живу со своей большой семьей.
-   Насколько большой? – опять вмешалась Катя.
 -   Три сына, мама, муж и я.
-   Вот здорово! А у нас – мама и я... Так я иду в ванную, можно прямо сейчас?
-   Иди, иди!  А мы с мамой  посекретничаем, пока будем готовить поздний завтрак или ранний обед, - надевала комнатные тапочки хозяйка. – Марин, вот это для тебя. Снимай туфли, пусть ноги отдохнут…

Нина Ивановна и ее помолодевшая гостья пошли в кухню и закрыли за собой дверь.

Немного позже поднялся на лифте Глеб, вошел в квартиру, открыв ее своим ключом, и поставил сумку Марины Александровны на тумбочку в прихожей.  Затем прошел к себе в комнату. Он испытывал легкое раздражение из-за молодой гостьи, и в то же время она явно нравилась ему. “Вот же противная какая! – усмехнулся, вспомнив перепалку с Катей в машине. – Никогда не смолчит!”

Он решил принять холодный душ, но подойдя к двери ванной, услышал доносившуюся оттуда песню. Пела эта заноза и пела совсем неплохо.
“И тут она меня опередила!”
 Глеб постучал в дверь кухни.
-   Мама, ты кормить-то  нас  всех собираешься? Или, если все студенты уехали с бабушкой в деревню, твой старший сын должен умереть от голода?
-   А ты заходи к нам, поможешь стол накрыть, - отозвалась мать. – У нас все готово. Давай, подключайся!
Глеб принял предложение матери. Он выдвинул стол на середину кухни и стал переносить на него тарелки, вилки, ножи…
-   Ма-ам,  а что принести из бара? Сухая ложка, как известно, горло дерет!
-   Неси по своему вкусу, ты ж у нас бармен!
-   Как – бармен? – появилась в дверях с замотанным вокруг головы полотенцем Катя. – Мама говорила, что ты закончил Бауманское.
-   Закончил, ну и что? Я работаю барменом в “Метрополе”! Хочешь, я сегодня свожу тебя туда, если пообещаешь, что будешь вести себя хорошо.
-   А мое мнение на этот счет узнать  не желаешь?
-   А что – откажешься?
-   Конечно! Я тебе уже говорила, что терпеть не могу самовлюбленных и самоуверенных типчиков вроде тебя.  Но ты не понял. Что, никогда не получал по мозгам от девчонок? – говорила Катя, стоя у окна и вытирая волосы.
-   Эй, молодежь, вы долго будете спорить? Мы и без вас обойдемся, правда, Марин?
-   Легко! – ответила та, поднимая пустой фужер.
-   Мама, а пить тебе можно? – села к столу Катя.
-   Думаю – да. Никто ничего не говорил на этот счет, - пожала плечами Марина. – И пью я вишневый сок.
-   Стакан ведь небольшая тяжесть, да, мам? – Глеб наливал вино в в фужеры.
-   За тебя, дорогая, за твое возвращение! – подняла бокал Ниночка. – Я очень рада, что ты опять с нами. Ведь ты с нами?
-   Да, - кивнула Марина, протягивая свой бокал и “чокаясь” с каждым сидящим за столом.
-   За тебя, красавица,  мамулька-бурундулька! – поцеловала Марину дочь.
-   Присоединяюсь! – зазвенел бокалом Глеб. – И все-таки, глядя на вас, никогда даже не предположил бы, что вы – мать, а не старшая сетстра этой фурии.
-   Глеб, прекрати немедленно! – не выдержала Нина Ивановна. – Противно уже от твоего  ребячества.
-   Что, получил? – засмеялась Катя. – Все выпендриваешься, столичный житель! А в бар я все равно с тобой не пойду, лучше я с мамой по Москве погуляю. Правда, ма?
-   Не знаю, дочь, может, тебе стоит принять предложение Глеба? Ну вот что ты с нами будешь делать? У молодых свои интересы, у нас – свои…
-   Что делать? Гулять.
-   Ладно, потом решим. Ешьте, потом отдохнете, а как жара спадет, пойдем гулять по Москве, - Нина Ивановна все подкладывала дочке своей студенческой подружки  то салатик, то котлетку.
-   Мама, что ты ее кормишь? Видишь, не в коня корм! – Глебу очень хотелось подколоть эту дерзкую девчонку.
-   А тебе завидно? Вон, жирный какой!
-   Это я жирный?!Да ты что? – Глеб прямо заревел от возмущения.
Он так гордился своим атлетическим сложением. Катя, конечно, специально это сказала, чтобы знал край, и это ей удалось. Больше сын Нины Ивановны не сказал ни слова: девчонка его достала!