Обида

Деревья наконец расступились, и на лесной поляне, залитой солнцем, Любаня увидела много ребятишек. Все они шумели, смеялись, бегали вперегонки, а Бориска безучастно стоял в стороне, тихонько повторяя:

- Маманины валенки, маманины маленки…

Словно чья-то сильная рука стиснула сердце, тяжелый комок подкатил к горлу, сдавливая вырывающийся крик.

В который раз просыпалась она от мучавших ее кошмарных сновидений, слез не было, но застрявший в горле комок не проходил целый день. За окном стояла теплая летняя ночь. Сквозь закрытую марлей форточку доносился медвяный запах цветов и скошенной травы. Тяжело поднялась. Под ногами, нарушая тишину, скрипнули половицы. В темноте, потревожив рой мух, нащупала кружку.

Теплая вода не утолила жажды, не включая света, Любаня вернулась к постели. Знала она, что теперь ей не уснуть до света. Эти несколько часов до утра будет она мерить в своей памяти все участки зла и добра, доставшихся на ее долю, да так и не найдя виновника своих обид, забудется наконец тревожным сном…

Тяжелый взгляд отца пронизывал насквозь. Под этим взглядом никли мужики, снимали шапки, гнули в поклоне спины. Никто не мог переступить его воли, а Любаню отец баловал. Может оттого, что в молодости был без памяти влюблен в мать, от которой унаследовала она и соболиные брови, и жгуче-черные глаза. Может, корил себя за то, что завяла та красота в доме Коршуновых от непосильной работы. Ни себя, ни домашних не щадил Петр Коршунов, наживая добро своим горбом. Не знала одна Любаня отказа в своих, еще детских, желаниях.

Только в одно мгновенье все вдруг изменилось, словно град пронесся над полем, сбивая и смешивая все на своем пути. Отобрали мельницу, лошадей, а в светлой просторной избе поселился батрацкий комитет, вытеснив семью в сарай, где раньше на зиму ставили ульи. Потом отца с матерью отправили куда-то далеко на Урал, а Любаню вместе с братом Афонькой приютила Аксинья Коршунова, старшая сестра отца.

В избе тетки Аксиньи дни потекли, похожие один на другой. В душном запахе ладана молилась усердно Любаня, искупая грехи родителей, от которых так и не было вестей. Была тетка суровой, неулыбчивой, как и все в родне Коршуновых. Соседей не привечала, да и сама к ним обращалась по крайней нужде. Так и Любаня, подрастая, сторонилась людей. Мимо проходили девичьи заботы и радости. На улице появлялась редко, а если и появлялась, то держалась так, что парни только издали любовались стройной, высокой девкой с толстой косой. Холодом веяло от ее соболиных бровей и гордой осанки.

Но время шло, пришла наконец и ее пора. Приглянулся ей Федька Шальнов – высокий, кудрявый парень, вечный заводила. Понравился своей удалью, независимостью, и он будто почувствовал это, не давая ей проходу на улице. Поначалу злило Любаню настырность его, а потом вдруг негаданно защемило у нее сердце от некокетных чувств. Стала она до свету задерживаться на улице, опьяненная ласковыми речами и горячими объятьями Федьки.

Да недолго так продолжалось. Ножом по сердцу полоснули злые слова тетки:

- Не для тебя, девка, голытьба этот. Был бы жив отец, уж он бы тебе пару сыскал.

И обидно было, и больно, а все же оставила она любовные утехи, перестала бегать на заветную лавочку. А парень не понимал, что произошло, старался везде ее перехватить да все выяснить. Наконец он как будто остепенился, женившись на Фроське – толстой, грудастой девке из-за реки. Остепенился, да ненадолго, то и дело слышался шум и крики в соседнем дворе…

Теплым осенним вечером Любаня возвращалась с поля, отстав от говорливых баб, которые не прочь были уязвить ее прошлым. Позади заскрипела телега, и Федька, остановив подле нее лошадь, прервал одиночество громким смехом:

- Влазь, соседки, прокачу с ветерком! - крикнул он.

Словно бес вселился в нее, уселась рядом, сверкнув озорно глазами, да пожалела потом сто раз. Свернув в лес, Федька остановился, видно, не было больше мочи терпеть мужу любви неразделенной. Целовал жадно, до боли, и не было сил вырваться из его цепких, полыхающих огнем объятий…

После молча поднялась с травы, уходила без жалоб и слез. Не было больше гордой Коршуновой Любани, жестоко смятой в душном ночном лесу.

Опомнился наконец Федька, бросился догонять ее, просил прощенья, умолял уехать с ним куда глаза глядят. Не слушала его Любаня, чувствуя только отвращение ко всему с ней случившемуся.

Еще больше уединилась она, когда почувствовала, что затяжелела. Ни словом не обмолвилась с теткой, стыд обручем сковал всю ее душу. Каждую ночь снились горячие объятья любимого, а проснувшись, до самого утра придумывала, как избавиться от этой постыдной муки. Руки на себя наложить не хватало духу. Теперь она уже совсем не показывалась на глаза Федьке, только слышно было, как участились ссоры в соседском дворе, да запил он беспробудно. То ли спьяну проговорился, то ли еще откуда-то дознались – стали соседки чаще заходить в Аксиньину избу «по делу», цепким взглядом охватывая располневший Любанин стан.

А тут вскоре пронеслась по деревне черная весть о войне. Завыли бабы в голос, провожая мужей на фронт, но в этот день ничего не видела и не слышала Любаня, измученная родами в темном, пыльном чулане. Только после рассказали ей, как несмотря на причитания Фроськи, остановился Федор у коршуновского плетня, встал на колени, будто земля притянула его надолго, а потом молча поднялся и, не оглядываясь на жену и ребятишек, направился вместе с мужиками к большаку.

Что перетерпела она в эти четыре года, одному Богу известно. С утра до позднего вечера пропадала в колхозе, к вечеру руки и ноги отказывались служить, еле добравшись до постели, засыпала мертвым сном. Хорошо еще, что дома с маленьким Бориской оставалась тетка. Видно, от общей беды оттаяла ее душа, а может, и Бориска был тому причиной; нет-нет, да и заметит уставшая за день Любаня, как тетка, порезав мелкую картошку, брала себе слишком маленькую долю, а у нее, изголодавшейся за день, не было сил сопротивляться. Мысленно благодарила тетку за доброту.

Только схоронив ее, поняла, как туго придется без постоянных поучений и забот, ко всему надо было приложить свою голову. Но в эти страшные годы люди не покинули ее, принимали их с Бориской без пересудов, делились последним куском хлеба. То тут, то там раздавались жуткие причитания получивших похоронку. Вскоре и Фроська получила такое известие, билась во дворе, проклиная войну, а заодно и ее, Любаню, будто была она тому виной, что случилось на этой грешной земле.

Не обращала она внимания на проклятья соседки, одна у нее была радость – Бориска. Маленькими, тонкими ручонками охватывал он ее за шею, и обида отступала, было только одно до боли родное, теплое тельце ребенка…

А жизнь шла своим чередом. Окончилась, наконец, война, в деревню стали возвращаться оставшиеся в живых. Вернулся и брат, цел и невредим, даже ранен ни разу не был, каким-то чудом его не зацепило черное крыло.

Не в коршуновскую родню удался Ефимка: хилый, бледный, небольшого роста, а все же мужик в доме. И подумалось тогда Любане, что есть и у нее теперь защита, поможет он ей Бориску на ноги поставить. А вскоре брат женился на засидевшейся в девках Катьке Прохоровой, сварливой и ехидной. Тесно стало в Аксиньиной избе от бесконечного злого ворчания невестки. Каждый кусок поперек горла становился, будто сама Любаня и не гнула спину с утра до вечера в поле и на огороде.

Тогда и запала ей в голову Катькина мысль – уехать из деревни, отправив Бориску в детский дом. «Да при живой матери разве возьмут…» И тут Катька нашлась, посоветовала она оставить его на вокзале: «Авось милиция подберет». Запала ей эта мысль, да и сверлила голову с утра до ночи, а когда невмоготу стало слушать попреки невестки, собрала она Бориске узелок с едой, да кое-какой одежонкой, одела его, полусонного, давясь слезами, и отвезла в город, оставив дожидаться своей участи в прокопченном, нетопленном пригородном вокзале.

После напилась она самогону, вроде бы и забылась, а как протрезвела, да вспомнила, что наделала - охватила ее такая тоска, что если б не Катька - так и выбросилась бы из вагона. Думалось, что Бориска так и стоит с узелком, больно уж он боязливый, как приказала мать, так и будет стоять на одном месте, пока наконец не закоченеет.

Несколько дней прошли, как в тумане. Катька снова и снова подливала самогону, брат не отговаривал, и она, как подрубленная, засыпала на печи, не выходя из дома.

В воскресенье утром Катька испуганная вбежала в избу, с порога крикнула:

- Хоронись скорее, милиция идет прямо к нашей избе!

И едва полупьяная растрепанная Любаня успела влезть на печь, задвинув за собой занавеску, как в дверь постучались. Сноха загремела посудой на лавке, притворившись занятой. Сквозь щель в занавеске видно было пожилую, чуть рябоватую женщину в пуховом платке и прижавшегося к ней Бориску. Увидев тетку, он еще крепче прижался к незнакомой женщине. Через глухую стену хмеля еле доходил до Любани смысл разговора. Поняла она наконец, что никакой это не милиционер, а воспитательница детского дома, куда устроили Бориску, и ей очень хотелось поговорить с матерью мальчика.

Может, и не выдержало бы материнское сердце, только в этот момент Катька зло выкрикнула:

- Не знаю, где она шляется, уехала куда-то! Нагуляла дитё, а я не собираюсь его воспитывать!

Молча слушала ее воспитательница, а Бориска все оглядывался по сторонам, и вдруг через всю избу с криком «маманины валенки!» пробежал к сундуку. Сколько радости было в этом крике, ведь он знал, что у нее только одни валенки, и значит, она не могла уйти далеко.

Облилась Любаня холодным потом, разом весь хмель вышибло у нее из головы. Крепко заткнула рот подушкой, сдерживая вырывающийся на волю крик. И тут, видно, все поняла женщина, заторопилась увести мальчика за руку, а он все просил и просил подождать еще немного…

Хлопнула дверь, замолк жалобный крик Бориски, и внутри у нее что-то оборвалось, будто рухнули подгнившие стропила, придавив всей своей тяжестью теплое живое тело.

Еще с неделю провалялась она в нервной лихорадке, а когда выглянуло еще холодное апрельское солнце и бугор залысел проталинами – уходила из дома Любаня, согнувшись под тяжестью фанерного чемоданчика, унося в нем все свои пожитки. Ефимка проводил ее до моста, а дальше пошла одна. Снег в поле начинал таять, и хоть держалась она возле посадки, ноги вязли в талом грунте, будто сама земля боролась с ней – не хотела отпускать.

В большом городе затерялась она среди людей, молодость брала свое. Постепенно забывая свое горе, Любаня похорошела, распрямилась. Жгуче-черные глаза и толстые косы не давали покоя многим. Накрепко привязался к ней Степан – высокий, синеглазый мужик, приехавший так же, как и она, на заработки. Его настырность вначале напугала ее, уж очень он напоминал Федьку. Но постепенно она привыкла к нему, и они стали жить в одном бараке. Никто их не осуждал за это, так тогда многие сходились. Жизнь обещала повернуться лучшей стороной.

Но вот как-то под праздник Любаня вернулась с работы пораньше и, войдя к себе за перегородку, остолбенела – соседская шестнадцатилетняя Надька вертелась перед зеркалом в ее сером выходном платье и новых туфлях. Откуда в ней появилась такая злость – сама не знала. Как бешеная, налетела на девчонку, сорвала платье, разбивая туфлями в кровь лицо. Что было бы дальше, неизвестно, если бы подоспевший Степан не оттащил ее. Катька стояла полуголая посреди комнаты, тощими, как пакли, руками прикрывая грудь, потом, согнувшись, как кошка, прыгнула за простынную перегородку.

А Любаня, разъяренная, готова была вцепиться в волосы Степана, если б он сказал ей хоть одно слово. Но он молчал, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Окинул ее взглядом с головы до ног, будто отмеривая что-то, спросил только:

- Откуда в тебе столько зла?

И ушел, хлопнув дверью.

Больше они не виделись, уехал он к себе на Волгу, даже не простившись с ней.

Дальше ее жизнь покатилась, как старая рассохшаяся телега – то в одну сторону качнет, то в другую, пока, наконец, совсем не развалится. Вместе с товарками моталась из города в город, перепродавая барахло. Жили весело, безбедно, прогуливая почти все деньги, что скапливались месяцами.

Однажды, отправляясь на очередную гулянку, на автобусной остановке Любаня заметила кучку ребятишек, одетых в одинаковые серые пальтишки. Они не шумели, не смеялись, как другие дети, а как-то боязливо жались друг к другу.

- Детдомовские…, - вздохнула рядом женщина. – Матерей-то нет, вот и жмутся в стайку, как воробьята.

Что еще она говорила, Любаня не слышала. Серый туман мгновенно застлал глаза, и она уже совсем не могла различать лиц этих не по годам серьезных ребятишек.

Не помнит, как добралась она до дому. Бросилась на диван, запричитала в голос, раздирая душу рыданиями, проклиная все на свете. Кого обвинить в своей неудавшейся жизни – не знала. Ведь когда она уезжала из деревни, была у нее мысль – устроиться и забрать Бориску к себе. Но эта повседневная жизненная круговерть так закружила ее, что она ни разу не попыталась сделать задуманное. А теперь ни молодости, ни красоты уже не было, и своего гнезда так и не свила. Нарыдавшись вволю, решила она вернуться в родные места, надеясь, что свои люди помогут горе размыкать.

Брат давно умер, не оставив после себя наследника, постаревшая Катька жила одна в большом пятистенке, и хоть оставляла она Любаню жить у себя, та не согласилась, а купила себе небольшую избенку у Сенюковых, уехавших в город к детям.

Вечером возле ее избы, на старых, прогнивших бревнах, по привычке собирались посудачить бабы. Разговор вели о своих детях, которых поставили на ноги, и тех, которым надо еще подсобить. Иногда переругивались беззлобно, уязвляя друг друга прошлым, потом успокаивались, и опять плелась общая беседа.

Молча слушала их Любаня, только изредка вступая в разговор. Она уже не боялась ни своего прошлого, ни бабьих злых языков, да и они в своих перебранках старались не задевать ее, никогда ни о чем не расспрашивали. Зависти к ней не было, и они, видно, жалели ее, боясь причинить выросшей с ними подруге душевную боль. Поздно вечером все расходились по домам, занятые своими делами и заботами.

Оставшись одна, она заходила в избу, стелила постель, ужинала, изредка ругалась на попавшую под ноги кошку, и снова все погружалось в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем будильника. Порой ей казалось, что наступившая тишина раздавит ее своей тяжестью, становилось невыносимо трудно дышать. Тогда она вставала, включала свет, но и при ярком свете ее не оставляло все то же жуткое одиночество, полное отчаяния и боли…

Уже давно прогнали коров, вскудахтались запертые на ночь куры. Измученная бессонницей, с тяжелой головой, Любаня, наконец, поднялась. День начинался со своими обычными хлопотами, с утра надо было попросить соседа скосить перестоявшуюся траву, оборвать огурцы на огороде, да снести их Клавдиному постояльцу – все равно пожелтеют.

-------------------------------------------------------

Луна светила сквозь щель неплотно прикрытых штор, оставляя на полу узкую дорожку, по которой, словно по реке, качаясь от налетевшего ветерка, плавали тени деревьев, заглядывающих в окна. В кустах палисадника возилась какая-то птица, пристроившись на ночлег. Давно уже затихли голоса деревенских парней и девчонок, возвращавшихся из клуба, и, хотя тетя Клава постелила ему в горнице, а сама устроилась в прихожей, он так и не смог сомкнуть глаз. Приехав сюда, он в первый день не решился пройтись по улицам. Чувство неясной тревоги не покидало его с того дня, как утвердили проект, и ему надо было самому поехать на место, где решено было начать строительство сельского санатория.

Главной архитектурной находкой в проекте был многоступенчатый сад. Он перечитывал книги по садоводству, надоедая геологической группе, выясняя все подробности грунта. Окружающие удивлялись его назойливости – обычно такой спокойный, он не находил себе места, радуясь тому, что именно по его проекту решено построить курортный городок в этом живописном месте, недалеко от села с архаичным названием.

Еще в детстве, начитавшись книг, он решил, что название этого села каким-то образом связано с древними монахами-отшельниками, захоронившими там свои сокровища. Он даже решил отправиться туда с ребятами на раскопки, но побоялся, что откроется его тайна, или проще говоря – обман. Ребятам он рассказывал, что отец его погиб на фронте, а мать умерла в блокадном Ленинграде, так было интереснее. Только одна Мария Ивановна знала о нем все, но она щадила мальчика, не выдавала его прошлого. Неизвестно, отчего она выделяла его из всех ребят, прощая ему шалости, а иногда и серьезные проступки. Ему тогда казалось, что чувство жалости у воспитательницы рождает его неполноценность, и он ненавидел ту, которая знала, что мать его жива и здорова, что живет она совсем недалеко, может, у нее даже есть другая семья, другие дети.

Мать! Как давно он не говорил этого слова вслух. Вместо него он всегда употреблял местоимение – «Она».

Это «она» оставила его в морозный день на вокзале среди бесконечной сутолоки усатых мужиков и юрких баб. Борис не понимал, как мог он, пятилетний мальчик, запомнить этот морозный день, ее коричневое пальто и цветастый цыганский платок на голове, но было совершенно ясно, что все это запомнил он сам, потому что Мария Ивановна не могла видеть ее, когда нашла замерзающего уже мальчика, стоящего с узелком в руках.

Тогда она отвела его в милицию, а потом в детский дом. Вначале все думали, что он потерялся, и воспитательница повела его, закутанного в пуховый платок, домой. Он хорошо знал название своей деревни, а таких названий не только в области, но и по всей стране вряд ли найдешь. Помнит он, как радовался, когда узнал свою улицу, и всю дорогу бежал, подгоняя выбившуюся из сил воспитательницу. Только дома, не найдя ее, он вдруг почувствовал всем своим детским существом горькое одиночество. Как тяжело он шел назад по той же, проторенной в снегу тропинке. Тетя Шура позвала их погреться, и Мария Ивановна с радостью согласилась. В доме Бориски им не предложили даже присесть. Еще он помнил, что ему очень хотелось есть, а когда тетя Шура налила горячих щей, он не притронулся к ложке. Женщины о чем-то говорили, а он не слушал их, погруженный в свои далеко не детские мысли. Очевидно, они ругали ее, осуждали, конечно. Ему казалось, что тетка Катя выгнала их, и ее тоже, и он все смотрел на дверь каждую минуту, ожидая, что вот войдет она, и обняв его крепкими руками, заставит забыть все обиды и страх.

Но она так и не появилась, а потом Борис привык к своему одиночеству, к таким же, как он, ребятам с разными характерами и привычками, превратностями судьбы, собранным под одной крышей. Подрастая, он уже не представлял себе жизнь иной, без утренних суматох и вечерних общих прогулок…

Окончив с отличием архитектурный институт, он получил направление в Новосибирск. Друзья завидовали ему, Новосибирск – город будущего, там ждала интересная работа. А он, удивив всех, вдруг попросил направить его в свой старый городишко, где новые корпуса строились только на окраинах, а центр города так и жил своей привычной сонной жизнью, зимой – с неочищенными от снега тротуарами, летом – засыпанный тополиным пухом. Крыши домов еле выглядывали из-за высоких заборов и буйно разросшихся деревьев. Во дворах рядом с царственными гладиолусами и пионами росли высокие яркие мальвы, напоминая о деревенских палисадниках.

Высотные здания, подпиравшие небо, выражают величие человеческой мысли, а низкие, приземистые – напоминают о домашнем уюте.

Никому не мог объяснить Борис, что его, с детства обделенного материнской лаской и заботой, будто магнитом притягивало поближе к месту первых неясных воспоминаний, что ему, уже взрослому человеку, хотелось хоть раз увидеть ее, понять весь тайный необъяснимый смысл того неведомого, что могло разлучить близких людей…

Занявшись новым проектом, он с головой ушел в работу. Санаторный комплекс располагался у самого леса, на берегу небольшой живописной речки с обрывистыми берегами и целыми полянами белых водяных лилий. С двух сторон километра на два протянулись невысокие горы, или «бугры», как называли их сельчане. Ступенчатый суд будет спускаться по склону с двух сторон, и на каждой ступени будут расти деревья разных сортов: груши, яблоки, вишни, сливы… Жаль, тут не приживутся розы и виноград, но и это было продумано – их с успехом заменят шиповник и дикий терн.

Сад жил в его воображении постоянно, от дурманящего запаха весеннего цвета до пылающего разноцветья листьев от остывающего осеннего солнца. Порой Борис так увлекался, что совершенно забывал о том, что пройдет еще много лет, прежде чем его сад зашумит, поднимется высокой стеной.

Мысленно он посмеялся над тем, как люди в шутку окрестили его несостоявшимся садовником. Вспомнил Люду, и опять тревожно сжалось сердце. Перед отъездом они поссорились, и она теперь не появится месяц-другой, пока он не станет надоедать звонками. В тридцать с лишним лет он так и не обзавелся семьей, много раз увлекался, но когда дело доходило до свадьбы, он как будто натыкался на ненужное препятствие, и сравнив семейный уют с холостяцкой свободой, всегда выбирал второе. Уходил, не услышав вслед горестных вздохов – кажется, женщины расставались с ним так же, без сожаленья.

С Людой было просто, она не ставила никаких условий, не требовала верности, да и сама, работая стюардессой, вряд ли оставалась верной. Все в ней нравилось Борису: стройная, гибкая, с густой гривой пепельных волос, в свои двадцать семь лет она выглядела куда моложе подруг. Может оттого, что старалась быть беспечной, и без труда играла эту роль. Появлялась всегда совсем неожиданно, сбросив туфли, ложилась на диван, брала сигарету и, окутав себя клубами дыма, с удовольствием рассказывала перелетные новости. Сам он, как всегда, был немногословен. Будь у них общие друзья, они не так скоро надоедали бы друг другу, но новости кончались, и Люда, привыкшая к шумным компаниям, пропадала недели на две, оставляя его одного. Казалось, что эта «перелетная птица», как она себя называла, никогда и не подумает о семейном уюте, и Бориса это вполне устраивало.

А в этот раз она вдруг заявила, что хочет иметь ребенка. Он и ушам своим не поверил. Приняв молчание за согласие, Люда как-то по-матерински, нежно погладила его по голове, и тут словно током его шибануло, он с отвращением отдернулся. На мгновенье ему показалось, что это «ее» рука, в этот момент он ненавидел и Люду, и всех женщин на свете, бездушных и жестоких, готовых в любую минуту броситься в погоню за счастливой жизнью, оставив неприкаянного ребенка.

В тот раз он наговорил недоумевающей Люде грубостей, попросил оставить его, теперь же он часто ловил себя на мысли, что скучает по ней и жалеет о случившемся.

Наконец, в усталой от бессонницы голове все смешалось, он увидел Люду в короткой беличьей шубке, а рядом воспитательницу в цветастом, накинутом на плечи платке…

--------------------------------------------------

Разбудил его доносившийся с кухни неторопливый разговор. Видно, к тете Клаве спозаранку пришел кто-то из соседей. Взглянув на часы, он быстро вскочил с постели. Было уже восемь часов, а ему надо было с утра переговорить с директором совхоза, если его не застанешь – считай, целый день потерян. Тетя Клава стряпала пирожки на столе, а рядом на табуретку примостилась высокая худощавая женщина.

Борис поздоровался и хотел побыстрее пройти на улицу умыться, обе разом обернулись. Сам не зная отчего, он задержал взгляд на этой незнакомой женщине, на ее седой пряди волос, выбившейся из-под платка, и худых морщинистых руках, сложенных на груди. Она как-то виновато улыбнулась и произнесла хрипловатым простуженным голосом:

- Вот, огурчиков принесла, прямо с грядки, вы, городские, таких не видите…

Очевидно, она еще хотела что-то добавить, но вдруг зрачки ее черных глаз расширились, она испуганно всплеснула руками и тихим сдавленным голосом крикнула:

- Бориска! Сынок!

Потом неловко стала подниматься с табуретки, удерживаясь руками за стол, словно боясь тут же рухнуть. «Бориска»! От этого давно забытого имени мурашки пробежали по телу. Он почувствовал, как с бешеной силой застучало сердце. Несколько минут молчал, борясь с нахлынувшим на него чувством непреодолимой тоски и страха.

Да, это была она! Сколько лет он ждал встречи с ней! Как хотел жестоко ранить ее душу насмешкой, уколоть прошлым. Бывало, в детстве целыми ночами он придумывал жестокие слова справедливой казни, а теперь он больше всего боялся, что у него не хватит сил высказать ей все: глаза, в которых стояла немая мольба, и безвольно опущенные руки, теребившие край передника, возбуждали в нем не отвращение, не злобу, а одно лишь чувство жалости…

Опомнившись, он смогу только устало произнести:

- Вы… ошиблись.

Ох, лучше бы ему промолчать. Любане казалось, что вот сейчас она упадет, голова была ясной, а тело словно наливалось свинцом, переставая ее слушаться. Она, не отрываясь, смотрела на него – это был он, Бориска, ее сынок… А, может быть, Федор? Все перепуталось в ее бедной голове. Тот же крутой лоб, ямочка на подбородке и голос… Словно откуда-то издалека ласковый голос Федора.

Нет, нет! Замершее сердце подсказывало – ошибки быть не могло.

Она протянула руки, чтобы дотронуться до его лица, но это жестокое «вы ошиблись!» мгновенно отбросило ее в далекое прошлое. Она вдруг вспомнила все сразу, стало невыносимо больно и стыдно. Ничего не видя перед собой, сгорбившись, вышла она из избы, не закрыв за собой дверь.

Несколько минут Борис стоял посреди комнаты, словно оглушенный наступившей тишиной. Обернувшись к тете Клаве, он увидел, как та вытирала концом платка глаза. Она никак не могла взять в толк, что ее квартирант и есть тот самый Бориска, о котором много лет назад ходило по деревне столько слухов.

Борис медленно вышел на крыльцо, но вдруг будто что-то его подтолкнуло изнутри, он чуть ли не бегом направился по знакомой улице. Он не сомневался, что идет именно в ту сторону. «Только поскорее, поскорее увидеть ее», билась в голове неотступная мысль.

Перед глазами стояли безвольно опущенные, загрубевшие от работы руки, теребившие край передника.

Наконец быстрая ходьба и утренняя прохлада успокоили его, и он, увидев возле одного дома скамейку, присел на нее, доставая сигареты.

Что сказать ей? Сможет он одним разом зачеркнуть все то черное, жестокое, что давило ему на плечи почти всю сознательную жизнь? Утешить ли, или вновь разбередить душевную рану?

На дороге послышались торопливые шаги. Борис оглянулся; тетя Клава, запыхавшись, догоняла его, еле отдышавшись, присела рядом и проговорила:

- Она теперь на другой улице живет…