О тоске по окопной правде

Листая ленту новостей, связанных с, казалось бы, трагическими событиями, в частности с боевыми действиями, можно с удивлением обнаружить репортажи или авторские свидетельства того, что люди, вовлеченные в этот ужас, не только не хотят его покидать, но и более того, стремятся как можно быстрее туда вернуться даже в случае тяжелых ранений.

Что объединяет с точки зрения причин и мотивации участников боевых событий на том же Ближнем Востоке или на территориях, вовлеченных в СВО? Почему даже у тех, кто находится в условиях мирной жизни может появляться чувство зависти к воюющим?

Ответ, как это ни странно, прост – это тоска по окопной правде. По условиям, где ВСЁ по-настоящему. Откуда же произрастает эта тяга, что её питает?   

Попробуем понять. Что чувствует человек, который живёт в относительно отлаженной, безопасной, предсказуемой (симуляции) мирной жизни, которая, особенно в условиях погружения в цифровую среду, становится почти нормой? Чаще всего — невыносимую, щемящую тоску. Тоску по чему-то настоящему, наполненному дающими ощущение реальной жизни (смерти) эмоциями, которые никакие «танчики» и прочие «стрелялки» восполнить не могут.

Эта «тоска по окопной правде» — не романтика и не болезнь. Это закономерный, почти физиологический ответ здоровой психики на жизнь в мире глянца, искусственно создаваемых потребностей, эмоциональной и ментальной «жвачки» бесконечной рекламы, фильмов-римейков и сериалов.

Когда всё вокруг отполировано, «продезинфицировано» (дезинформировано), упаковано в красивую ложь, подсознание начинает жаждать обратного. Жаждать грубой, неприкрытой, шершавой и опасной реальности. Той, где есть ясные понятия: свой и чужой, жизнь и смерть, долг и предательство. Где поступок имеет немедленный и необратимый вес. Где можно положить жизнь за другого и этим что-то доказать — прежде всего, самому себе.

Война — лишь самый радикальный ответ. Экстремальный спорт, радикальные культы, деструктивные страсти — всё это суррогаты окопной правды. Это опасные, часто смертельные, но работающие в краткосрочной перспективе лекарства от экзистенциального похмелья, вызванного жизнью в симулякрах.

Это не значит, что все, кто тоскует, пойдут на войну. Но это значит, что общество, производящее только глянец и безопасность, неизбежно порождает в своих гражданах эту опасную, архаическую тягу. И если оно не предложит им иных, созидательных форм подлинности — форм, где есть риск, жертвенность, братство и смысл, — то оно будет периодически взрываться изнутри вспышками этой самой «правды», обретая её в самом примитивном и кровавом виде.

Возможно, это звучит пугающе, но тоска по «окопной правде» — это главный симптом болезни нашего времени. И это — вызов, протест против всё пронизывающей политической фальши, культу безудержного гедонизма, царству законов «золотого тельца», а по сути поддержания законов иерархической «пищевой цепи», в которой происходит перенос вещества (а теперь денег) и энергии путём поедания одних особей другими.

А потому вопрос стоит не так, что «будет ли взрыв», а в какую сторону он произойдёт. Сможем ли мы создать условия для «мирной окопной правды» в ближайшее время, когда реальные участники СВО начнут возвращаться из окопов домой?

Сможем ли мы найти подлинность не в разрушении, а в созидании? Не в ненависти к чужаку, а в глубине диалога с другим? Не в жертвенности смерти, а в жертвенности понимания? Ответ на этот вопрос зависит от того, куда качнётся маятник истории: в сторону нового варварства в лице цифрового неофашизма или в сторону новых, немыслимых ранее (забытых?) подлинно человеческих отношений.