Шумят деревья на Донбассе... Так все начиналось

    
К вечеру дождь, шедший два дня подряд, прекратился. Черные тучи, затягивающие весь горизонт, как-то сами собой рассеялись, явив уставшему от темноты и серости взору человека чистое, голубое небо. Заходящее солнце окрасило горизонт в яркие, прямо праздничные тона, и стало ясно: быть летней погоде!
 
Алла Тихоновна работала, сидя за компьютером. Завтра выходной, но надо было сделать годовой отчет, заполнить «бегунок» по выполнению программ, написать характеристику класса… Да мало ли еще заполнения каких бумаг требует администрация школы в конце учебного года! Как говорят в народе: «Осталось начать и кончить».

Собака Гном, большой персиковый метис, лежала у ног Хозяйки, не мешая последней стучать по клавишам. Лишь изредка Гном поднимал свою красивую голову, внимательно смотрел на Хозяйку, словно спрашивая ее: «А где же Таня?». Потом опускал ее на лапы и тяжело вздыхал. Гном понимал, что в доме поселилась грусть, а, может, нечто большее, и не надоедал Хозяйке. Каждый шорох за дверью преданная собака воспринимала, как возвращение Тани, бросалась к двери и с нетерпением замирала. Но там, на той стороне, в подъезде, вскоре затихали шаги, и Гном понимал: не Таня.

 Он возвращался на свое место, какое-то время сидел, прислушиваясь, потом принимал прежнюю позу, следя глазами за всеми движениями своей Хозяйки. Иногда он позволял сиамскому котенку, подобранному холодным мартовским вечером Таней, играть с ним, и тогда Пуська начинала прыгать по широкой спине Гнома вовсю «ивановскую». Игра эта явно не нравилась собаке, и через какое-то время она резко переворачивалась и издавала короткое, но очень грозное рычание. Пуську – как ветром сносило. Она пряталась от Гнома, первое время боясь даже показываться ему на глаза, но спустя несколько минут, когда собака успокаивалась, приняв свою обычную позу, Пуська выглядывала из-за своего укрытия и подкрадывалась к Гному… За ними можно было наблюдать часами, что и делала дочь Аллы Тихоновны, пока жила с матерью. Таня фотографировала своих любимцев, снимала на видеокамеру, выставляла ролики в интернет. А потом… Потом в ее жизни появился человек, который заменил ей всех: и мать с ее постоянными заботами, и четвероногих любимцев – всех.

Таня влюбилась, влюбилась так, что все вокруг померкло рядом с ее избранником. Она гордилась, восхищалась им: он был сторонником нового движения на Юго-Востоке Украины, и она стала бывать с ним на митингах и в своем городе, и в Донецке. Она выступала там, как ярый противник Майдана. Она была вся в борьбе за новую власть, за новую республику… О Майдане следует говорить много и долго, потому что он вошел в каждую семью, в душу каждого человека, сломав ее, подорвав доверие к власти как таковой, наполнив гневом негодования и ненависти.

Зима в Украине в этом году была щедра на морозы, снег, и жители республики радовались: наконец-то и у них Новый год будет настоящим, снежным, зимним! Ни один украинец  и предположить не мог, что последует за этим веселым, как всегда  бесшабашным, Новым годом. Живя на Донбассе уже больше тридцати лет, Алла Тихоновна, как икаждый житель Юго-Востока страны, ощущала на себе неприязнь западной части Украины. В чем она выражалась, пожалуй, так сразу и не скажешь… На все вопросы, недосказанности, непонимание ответил февраль, который на украинском языке носит название «лютый». Такой люти украинцы, даже очень старые жители этой страны, не ощущали на себе даже при немцах!

После новогодних праздников потянулись обычные рабочие будни с определенными проблемами, житейскими трудностями, которые были, конечно, решаемыми, и решались. Но вот в прессе проскользнуло слово «майдан», проскользнуло раз-другой, а потом о Майдане стали говорить, как о политическом противостоянии. Замелькали ничего не говорящие тогда еще фамилии Турчинова, Яценюка, Кличко. Последнего знали как известного украинского боксера, которым восхищались, за которого болела вся страна во время соревнований. Именно эта тройка стала появляться на сооруженной майдановцами сцене, призывая собравшихся на Крещатике людей свергнуть президента и идти прямой дорогой в Евросоюз.

-  Ви тільки зрозумійте, як живуть народи Європи, які вони мають житлові умови, і як живемо ми! - кричал в микрофон узкоплечий, мокрогубый Арсений Яценюк, размахивая тонкими, непомерно длинными руками. – Хто винен, що ми так живемо? Хто не хоче нашого вступу в Євросоюз? Хто спілкується з Росією, яка заважає нам жити так, як ми цього хочемо? Звичайно, Янукович! Це не людина, яка піклується про свій народ! Це людина, яка продалася Росії і виконує все, що наказує Путін!

За Яценюком слово брал Турчинов, который и двух слов-то связать не мог. Да ему и не нужно было особо стараться: спичку к сухой охапке соломы уже поднес узкоплечий «борец» за народ, и солома вспыхнула. Спустя какое-то время перед майдановцами замаячила фигура еще одного «народного защитника», Олега Тягнибока, ярого националиста с полными ненависти глазами. Он призывал, кричал, запугивал… А Майдан разрастался. Сюда прибывали все новые и новые люди, завербованные из западных городов Украины, купленные за деньги того же Евросоюза.

      История еще даст оценку всему, что происходило зимой 2014 года на главной площади столицы Украины, матери всех городов русских – городе-герое Киеве.

 Все СМИ транслировали происходящее в Киеве, рассказывая подробности.
… Один молодой паренек стоял посреди улицы Львова, записывая всех желающих поехать на Майдан. На вопрос журналиста ответил, что за каждые сутки будут платить по две тысячи гривен.
- А где еще я столько заработаю? – смеялся он, говоря на чистейшем русском  языке.

Парень не знал, как и не знал тогда ни один участник Майдана, что «просто так» деньги не платят, и уже через несколько дней его «снимет» снайпер-наемник, и мать, отправившая сына зарабатывать «легкие» деньги, получит гроб с его останками. Потом события на Крещатике перестали быть просто противостоянием: на Майдане стали стрелять, сжигать здания, бросать в безоружных людей бутылки с «коктейлем Молотова». В стране начался хаос, беспорядок, которые несли смерть, недоумение, ужас…
      
Двадцать первого февраля, желая прекратить кровопролитие, действующий президент подписал соглашение о своей отставке.

 И в тот же день начались самые настоящие боевые действия, ответственность за которые лежит на пришедшей к власти троице: Турчинове, Яценюке и вышедшей из тюрьмы, где она отбывала заслуженный срок, Юлии Тимошенко, освобожденной свершившими переворот иродами.

Об этом еще скажет свое слово История.
 
А за Майданом и в Киеве, и в Одессе, Виннице, Львове и Днепропетровске, Запорожье и во всех городах Донбасса шла обычная жизнь. Ходили на работу люди, отмечали дни рождения и профессиональные праздники, женились и рожали детей… Работали в штатном расписании заводы и фабрики, спускались в забой и поднимались нагора шахтеры, садились за парты дети и студенты, работали больницы… За Майданом шла нормальная жизнь со всеми ее радостями и огорчениями…

Алла Тихоновна отвлеклась, отложила в сторону компьютерную мышку и задумалась. Вот уже три недели, нет, пожалуй, все четыре Таня не звонит. Что-то мать просмотрела в воспитании собственной дочери. Возможно, давала ей слишком много воли, баловала ее? Так нет же. Она воспитывала дочку одна, рано оставшись без мужа, и Таню любила и нежила. Девочка росла внимательной и ласковой, она всегда старалась помочь матери. А когда стала студенткой, мать стала для нее самой лучшей подружкой, которой рассказывала Таня все свои секреты. Бывало, о чем они только не говорили! Дочь стала меняться, едва получила первую заработную плату, и мать как-то даже растерялась.

-   Таня, ты почему так разговариваешь со мной? – укоризненно спросила она дочь.
-   Как? – не поворачивая головы, спросила девушка.
-   Да вот именно так, как сейчас: дерзко.
-   Ну, значит, плохо ты меня воспитала. Твои ошибки, тебе и исправлять, - не меняя тона, ответила Татьяна, даже не повернувшись к матери.

Проглотив незаслуженную обиду, Алла Тихоновна ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь. Ее душили слезы, хотелось наговорить дочери много обидных слов, но она молча стелила себе постель.

Услышав, как за Татьяной захлопнулась входная дверь, Алла поняла, что дочка ушла к своему молодому человеку и сегодня уже не вернется. Обиженно поскуливала в прихожей собака, не получившая ожидаемой ласки, как-то сиротливо съежилась в уголке дивана подросшая Пуська… В квартире стало сразу пусто и тоскливо.

Приняв душ, Алла Тихоновна села к компьютеру и включила интернет. С некоторых пор она смотрела только российские новости, так как свои, украинские средства информации, были лицемерны и лживы. Пятый украинский канал вообще вещал всякую чушь от начала до конца, не говоря ни слова правды. Это произошло после того, как известный депутат Державной Рады ворвался с боевиками к руководителю телеканала и, тыча того лицом в стол, стал орать, что он подыгрывает «москалям» и неверно освещает события в стране.

       Этот ролик, который по ошибке показали по украинскому телевидению, поверг зрителей в полное недоумение, но украинцы, особенно киевляне и жители западных регионов,  еще аплодировали майдану, подкармливали его в полном смысле этого слова.
-  Ось вам огірочки, ось цукерки… Солодкого також хочеться, так, хлопці? – вытаскивая из сумки принесенные продукты, говорила нарядно одетая киевлянка и поясняла стоявшим рядом журналистам. – Вони ж наші захисники, наша гордість, наша надія.

А «гордость» украинской нации все чаще поднимала над головой невесть откуда взявшиеся автоматы, угрожая невидимым российским оккупантам, якобы пробравшимся на киевский майдан.

Февраль сменился мартом. Внезапная оттепель растопила снег и явила майдановцам несколько трупов.

-  Что это, мужики? – подошел к первому телу рябой парень в оранжевой куртке. – Это же наши ребята… А десятник говорил, что они до дому подались…, - и стал вслух считать лежавшие за палатками тела. – Раз, два, три, четыре, пять… семнадцать, восемнадцать… Их тут двадцать человек. Кто их? За что? Когда? – повернулся рябой к окружившим страшную находку людям. Те стояли в молчаливом недоумении. -  Мы пришли сюда за правдой, а нас убивают? Нас тут, в Киеве, на Майдане убивают, как бешеных собак, без суда и следствия?! Так за какой правдой мы пришли?! Ради чего гибнем тут, как мухи, в то время, когда дома ждут матери, жены, дети?!

  -  Так це ж, мабуть, кляті москалі! – выкрикнул дюжий детина в черном обмундировании с черной же маской на лице. – Це ж вони хочуть, щоб ми тут усі пересварилися!  Це ж вони, мабуть, і вбили наших хлопців! – и заорал так, что зазвенели стекла близлежащих домов. – Москаляку – на гілляку! Москаляку – на гілляку!

Его призыв подхватили охваченные недоумением майдановцы. Кажется, вся площадь стала топать ногами, подпрыгивая и выкрикивая угрозу. Никто и не заметил, куда исчез «черный» человек в маске. Да никто и не следил за ним. Вся собравшаяся на площади многотысячная толпа ревела до хрипоты: «Москаляку – на гілляку!»

 А «черный» человек зашел за угол и усмехнулся: дело сделано. Сняв маску, засунул ее в карман и уверенной походкой направился к центральному входу в здание Державной Рады Украины. Любой киевлянин или гость столицы узнал бы в нем знакомого и некогда любимого всей страной спортсмена.

-  Ну, как все прошло? – приветствовал его соратник в холле здания.
-  Да я ж тебе говорил, что они проглотят эту пилюлю, - усмехнулся спортсмен. – Пойдем, я должен рассказать об этом ему…

Кто бы мог подумать, что борцы «за єдину українську мову» говорили меж собой на русском языке!

А Майдан все рос, растекаясь по Киеву, заполняя новые площади. Он уже представлял собой не некоторое скопище мирно настроенных людей, которые, вроде бы, пришли сюда за правдой и справедливостью.

 Это были уже совсем иные люди или, возможно, те же, но с совершенно другими требованиями, умело продиктованными им всякого рода яценюками, турчиновыми, тягнибоками… В Киев съезжались бомжи со  всей Украины, оплаченные Европой и добреньким дядькой Сэмом из-за океана.

 Собиралась в столице некогда прекрасной, цветущей страны нежелающая работать публика, которая так рвалась в Евросоюз!

Начиналось противостояние, которое будет длиться долгие месяцы… На Крещатике раскинулся палаточный лагерь, огороженный разломанными решетками заборов, перевернутыми машинами, сожженными автобусами. Станции метро были заблокированы выдолбленными тут же плитами, камнями мостових, снесенными столбами…

В столице продолжался хаос, все еще не признаваемый ее жителями.

К власти пришли люди, для которых не было в истории страны ничего святого. К власти пришли фашисты! Они подчинили себе все в столице, начиння со средств массовой информации и кончая сознанием столичних граждан, которых обдуманно называли людьми высшей расы, тогда как живущих на Востоке страны  окрестил Яценюк в своем выступлении в Брюсселе - «недочеловеками», особями, которые должны считать за честь, что являются рабами западных регионов страны, киевлян и киевской власти!

Именно эта власть старалась вселить в сознание жителей Юго-Востока страх и ужас, веру в непобедимость захватившей все в Киеве  хунты.
 
Но страха не было. Было недоумение: как, почему депутаты, избранные народом, поддерживают этот переворот, почему никто не дает отпор нацистам, несущим смерть и разрушение в города и села страны, а перед камерами – несущими всякую ересь?
Неужели из-за того, что каждый из «слуг народа» боялся потерять тепленькое место?

-  Мама, - спросила как-то Таня, вернувшись с работы. – Ты знаешь, что перехватили разговор Тимошенко с Шуфричем?
-  Нет. Какой разговор? Телефонный?
-  Да. Сейчас  я найду его для тебя, - дочь подошла к компьютеру, поклацала клавишами. – Слушай. Только не паникуй раньше времени. Сказать – еще не сделать. 
            
Через несколько минут Алла Тихоновна подняла голову и с недоумением посмотрела на дочь.
-  Это говорит Тимошенко? Что она «поубивала бы на хер этих чертовых кацапов»? И превратила бы нашу землю в пепел? А тебе не кажется, что она с головой не дружит? Известный политик просто не может сделать такое заявление кому бы то ни было, не может!
-  Может, и не дружит! Она же два года в тюрьме отсидела…
-  Да,  в тюрьме… Только ее тюрьма нам с тобой показалась бы базой отдыха, - вздохнула мать. – А если она свихнулась, много бед еще может натворить.
-  Ой, мама, ты забыла, к чему она призывала Майдан сразу, по приезде?
-  Таня, Майдан затеяли не дураки. Они прекрасно понимают, к чему могут привести подобные призывы.
-  Ну, главари-то это знают…
-  Что это ты лидеров, как бандитов, назвала? – посмотрела на дочь Алла Тихоновна.
-  Да я и сама не знаю. Само собой получилось… Так вот, главари-то понимают, а этот сброд, да еще подкормленный «наркотой», будет делать все, что ему прикажут. Ты только посмотри, сколько их! Кто мог так надолго оставить работу? Только тот, кто вообще не работает. Логично? Во-от, а тут его кормят, поят да еще и «бабки» платят. Чем не жизнь для бомжа?
-   Что, все там бомжи, что ли?
-  Ну, может, не все... Большинство. Ну, скажи мне, кто мог бы бросить семью, детей, торчать на холоде столько времени? Молчишь? Вот то-то и оно! Ну, иди, иди ко мне, моя Фуфочка! – взяла котенка на руки дочь.
-  Таня, никакая она не Фуфа. Она уже знает свою кличку и отзывается на нее. Вот смотри: Пуся! – позвала Алла, и котенок быстро повернул к ней свою синеглазую головку. – Видишь? И не называй ее так! Какое-то дурацкое слово!
-  А я все равно буду называть ее Фуфой, - упрямо заявила дочь, доставая сотовый. – О, привет, Костик! – замурлыкала она, закрывая за собой дверь в спальню.

Хозяйка двухкомнатной квартиры включила «Новости», двадцать четвертый канал по России.

- Что интересного вы еще расскажете? – устраиваясь на диване, надела очки женщина. – Давайте, давайте! Может, хоть вы знаете, куда подевался наш президент? А то заговорили о новых выборах, а ведь Янукович должен работать до выборов, которые состоятся только в декабре…

Забыты были любимые сериалы, ушел в небытие известный бельгийский детектив, отложены на «потом» диски с фильмами о мисс Марпл.

Сейчас все существо женщины занимали события, происходящие в стране, события, которые не мог предсказать самый гениальный фантаст мира. Возможно, только в головах ярых ненавистников всего русского на земле, в головах обитателей Белого дома в Соединенных Штатах  крутилось происходящее нынче в Украине!

 -  Тебе привет от Кости, - вышла из спальни дочь. – Ой, мам, я ж забыла! Я сегодня утром видела Лену с отцом… У нее такой папашка – класс! Высокий, с гривой белых-белых волос, и лицо такое… Ну, в общем, прямо – настоящий полковник! – улыбнулась Таня.
-  Стой, затараторила сорока! – остановила девушку мать. – Сначала и по порядку: какую Лену?
-  Да медсестру, что тебе в прошлом году уколы делала, - уселась в кресло Таня. – Правда, она красивая?  Теперь я понимаю, в кого…
-  Да, красивая, - задумчиво повторила за дочерью Алла Тихоновна. – Но, как говорят в народе: «Не родись красивой, а родись счастливой»… Постой, а что это она тут делает? Она же к отцу в Славянск уехала.
-   Это ты к чему – «не родись красивой»? – не поняла Таня. – А я - то откуда знаю, почему она здесь… Может, за вещами приехали. Она тут квартиру снимала?
-  Да вот, сама видишь, и красивая, и порядочная, а все одна... Не нашла себе пару, так и живет одинокой сойкой… А квартиру тут ей бабушка оставила.
-  Почему – «сойкой»?
-  Не знаю. К слову пришлось…
-  Привет тебе передавала. Сказала, что на Майдан едет… Но сказала как-то странно, чтоб отец не слышал.
-  На Майдан?! С ума она, что ли, сошла? – покачала головой мать. – А отец, видно, правильный, коль таится Лена от него.
-  Да не пускает, наверное. Хотя… как он может ее не пускать? Ведь ей, поди, за тридцать?
-  Тридцать два…
-  Ну вот! И что,  она у него спрашивать будет? Хотя дура, конечно, еще та!  А, впрочем, там она получит за меяц столько, что ей в поликлинике и за год не заработать… Она-то ведь туда направляется не из-за политических убеждений, надеюсь…
-  Таня, какая же ты еще глупая! – покачала головой мать. – Деньги даром никто платить не будет.
-  Ну, почему «даром»? Она будет там медсестрой работать… Ведь болеют же, наверное, эти… «майдановцы»…

Раздался телефонный звонок.

-  Мама, ты меня сегодня не жди, - переговорив в кем-то по телефону, заявила Таня. - Мы с Костиком в Донецк поедем.
-  Куда? – ахнула Алла. – На ночь глядя?
-  Ой, мама, надо же наших поддержать. А то они там думают, что одиноки… Да ты не думай: там людей на ОГА – тьма. Отовсюду едут. Ночью, вроде, собираются «менты» охоту на них устроить. Вот и подтягивается народ из окрестных городов, - застегивая на ходу сумку, пошла к двери Татьяна. Потом, спохватившись, вернулась, подбежала к матери и поцеловала ее в щеку.
 – Да не дрейфь ты, - прорвемся! Наше дело правое, победа будет за нами!
-  Господи, спаси и защити мою неразумную дочь! – опустилась перед дедушкиными иконами Алла. – Спаси и сохрани и Костика ее! – потом встала и  пошла к телевизору. – Нет, давай-ка послушаем, что говорит Киев…


Включив программу «Интер», хозяйка потрепала собаку по голове.
- Ну, что, Гномыч, уехала наша Таня? Ну, ничего. Мы ее дождемся! Давай-ка посмотрим, о чем вещает телеведущая… Что-то она в черном костюме? Может, умер кто? От Януковича ни слуху - ни духу… Неужели…?
      
Но телеведущая стала зачитывать какие-то заявления России, которые Алла сначала никак не могла понять. Красивая  девушка (Алла видела ее впервые на экране) начала говорить и картинно улыбнулась телезрителям:
-  Россия прямо потребовала подготовить в Украине новую федеративную конституцию, - громким голосом начала диктор. – Об этом сказано в заявлении МИД России. А именно:

1. В Москве заявляют, что подготовили и передали неделю назад партнерам в США, Европе и других  регионах  российское предложение о том, как Украине выйти из кризиса. «С этой целью мы предложили сформировать контактную группу поддержки для Украины в составе, приемлемом для всех украинских политических сил».

2. В МИД РФ подчеркивают, что целями группы поддержки стало бы поощрение украинцев к осуществлению следующих первоочередных действий:

а) незамедлительно выполнить обязательства, содержащиеся в соглашении об урегулировании ситуации в Украине от 21 февраля 2014 года по изъятию нелегального оружия, освобождению незаконно занятых зданий, улиц и площадей, а также по организации объективного расследования актов насилия в декабре 2013 года - феврале 2014 года;

 б) без промедления созвать по решению Верховной Рады Украины конституционное собрание с равным представительством всех украинских регионов для подготовки новой федеративной конституции в соответствии с которой будут закреплены принципы верховенства закона, защиты прав человека и всех национальных меньшинств, свободы слова и деятельности политических партий и средств массовой информации, а также другие принципы, обеспечивающие политический строй Украины в качестве демократического федеративного государства, обладающего суверенитетом и нейтральным военно-политическим статусом;

в)  русскому языку наряду с украинским будет предоставлен статус второго государственного языка, а остальным языкам – статус в соответствии с Европейской конвенцией о региональных языках и языках меньшинств;

г)  регионы будут самостоятельно, прямым голосованием избирать органы своей законодательной и исполнительной власти и иметь широкие полномочия, отражающие культурно-историческую специфику каждого из них, в вопросах экономики и финансов, социальной сферы, языка, образования, внешних межрегиональных связей, при обеспечении защиты прав национальных меньшинств, проживающих в каждом субьекте федерации;

д)  будет запрещено и наказуемо вмешиваться в дела церкви и в межконфессиональные отношения.

3. Сразу после одобрения новой Конституции должно быть назначено проведение при широком и объективном международном наблюдении общенациональных выборов высших органов государственной власти Украины с одновременным проведением выборов органов законодательной и исполнительной власти в каждом субьекте федерации».

- Смотри-ка, еще на русском языке вещают, - обратилась к собаке Хозяйка. – А говорил Тягнибок, что русский будет запрещен. Алло? – достала она зазвонивший сотовый. – Да, да, Таня, звони мне через каждый час, хорошо? Да что делаю? Телевизор смотрю. Вон, заявление России читает диктор… Нет, на русском языке… Сама удивляюсь. Ну, осторожнее там! На рожон не лезьте! Все, пока-пока! Целую тебя. Хорошо…

Медсестра Леночка, делавшая уколы Алле Тихоновне в период ее болезни, жила с отцом в двухкомнатной квартире. Мать ее, Лора Викторовна, умерла двадцать лет назад от саркомы. Лена прекрасно помнила тогдашнее состояние и отца, и бабушки, и свое…

Растерянная, поникшая, она чувствовала себя такой несчастной, такой одинокой, будто мать унесла с собой в могилу и солнце, и радость бытия, и вообще – все-все.
 
-  Детонька моя, - говорила бабушка Леночке, вытирая текущие по щекам слезы, - девочка моя! Поедем ко мне, а отец твой новую жену приведет… Не будет тебе среди них ни покоя, ни жизни… Я не обижусь на него, не думай! Я по-своему люблю его, а уж как любила его твоя мама, моя бедная доченька…, - и вдруг опять заплакала, запричитала. – Ой, Лорочка моя славная, моя красавица, ну, куда ж ты так торопилась? Почему меня вперед не пропустила, доченька моя? Почему я – тут, а ты идешь в темноту и мрак?

-  Хорошо, бабуль, я поеду к тебе, - поднимая от гроба сразу ставшую удивительно старой бабушку, пообещала девочка. – Вот только папе скажу… Хорошо, хорошо, - гладила она покрытую черным платком голову старой женщины, уводя ее от обитого бардовым бархатом гроба матери.

Вечером, после поминок, Леночка вошла в комнату к отцу. Он сидел в своем кресле, безвольно опустив руки и глядя в окно невидящим взглядом. Увидев Лену,  молча, поднял голову и прижал к себе дочь.

-  Папа, я перееду к бабушке? – тихо спросила девочка. – Она там одна, и ей совсем-совсем одиноко…
-  И ты меня бросаешь? Сначала мама, теперь вот ты? – голос отца дрогнул, из глаз покатились слезы. – Я без тебя, моя дорогая, - погладил указательным пальцем лицо жены на фотографии в красивой стеклянной рамочке, - я без тебя не нужен даже нашей дочери…, - отстранив Лену, закончил он.

Уронив темноволосую, с заметно поседевшими висками голову на руки, Михаил Юрьевич зарыдал громко, безутешно. Лена никогда не видела отца плачущим и даже испугалась.
-  Папа, папочка, я не уеду к бабушке, - стала успокаивать отца девочка. – Мы же думали, что ты заведешь себе новую жену… Мы с бабушкой так думали, - пояснила она поднявшему голову отцу. – Я останусь, останусь, только успокойся…
-  Может, это ты когда-нибудь заведешь себе мужа? – печально улыбнулся отец, выделив слово «заведешь». – Вот подрастешь только… Ты молодая, красивая, а я … я буду нянчить ваших деток… 

На том и порешили. Но ни Лена, ни, тем более, отец так и не нашли пока свои вторые половинки. Они теперь жили вдвоем. Отец работал в больнице Славянска хирургом, а дочь после прошлогоднего возвращения из «бабушкиного» города – медицинской сестрой.

 Лена очень страдала от одиночества. Ей хотелось иметь свою семью, детей… И потом, о внуках так мечтал Михаил Юрьевич! И попадались, вроде, неплохие парни, но вот до свадьбы дело так и не доходило. Сегодня Лена наконец собралась сообщить отцу о своем решении: они с Ниной едут на Майдан.

Приходя домой, Михаил Юрьевич громко говорил:
-  Леночка, я – дома! – а уж потом начинал снимать обувь и раздеваться. И сегодняшний день не был исключением. Заглянув на кухню, поздоровался с подругой дочери и пошел мыть руки.
-  А что, Нинок, ты поужинаешь с нами? – громко гремя табуретом, спросил подругу дочки. – Что там у нас сегодня? Голубцы? О, уважила отцу! – выкладывая в тарелку пару пахнущих специями голубцов, улыбался отец. – Ты что это такая взъерошенная?
-  Пап, ну, какая еще «взъерошенная»? Что я тебе – девочка-подросток? - укоризненно проговорила Елена, метнув взгляд на подругу.
-  А вы что же не едите? – разрезая очередной голубец, удивился Михаил Юрьевич. – Очень вкусно! Как сказала бы моя теща, а твоя бабушка: «Смачненькі голубці»! Царство небесное Валентине Николаевне! Хорошим человеком  была теща.
-  Что будешь пить: чай, кофе, а, может, молоко?
-  Чай! Где тут моя большая кружка? – повернулся к столешнице Михаил Юрьевич, доставая фиолетовую кобальтовую чашку, подаренную женой к дню Советской армии. Он очень берег эту чашку и пил чай только из нее.
 -  Ну, а мы, пожалуй, кофейку, - неуверенно проговорила Лена, доставая маленькие кофейные чашки.
-  Ладно, выкладывай, что там у тебя за душой! – добродушно посмотрел на дочь Михаил Юрьевич.
-  Пап, мы с Ниной едем на Майдан! – выпалила Лена и опустила глаза, как провинившаяся школьница.
-  Что?! Куда?! Да ты с ума сошла! Там ведь сброд один остался! Все нормальные люди давно поразъехались, остались те, кому ехать некуда и не за чем! – послед-ние слова отец произнес раздельно, отчеканивая каждое. - Да и зачем? Чего тебе не хватает? Хочешь жить одна, - поезжай в бабушкину квартиру. Все равно стоит пустая…
-  Папа, счастья мне не хватает, как же ты не понимаешь! – выкрикнула дочь. – Так, спокойно, спокойно, - говоря это больше себе, чем отцу, продолжала девушка. – Все уже решено. Мы едем.

Нина сидела, сжавшись в комок, и боялась поднять глаза на отца подруги. Она знала, что дядя Миша бывает иногда очень крут, и наблюдала за происходящим, затаив дыхание.

По тону дочери, ее поведению и настроению Михаил Юрьевич понял, что отговаривать бесполезно.
-  Хорошо. Давай я билеты тете Марии закажу. На какое число?
-  Не нужно ничего заказывать. Есть билеты, - как-то очень резко ответила отцу Елена и пошла к себе в комнату. За ней тихонько скользнула Нина.
 
Михаил Юрьевич посидел минуту на кухне и вошел в комнату дочери. На полу стояли чемодан и рюкзак.
-  Та-ак, значит, и, вправду, давно решила. Ну, что же: лады! Когда едете?
-  В двадцать три сорок.
-  Сегодня?! – ахнул отец, потом быстро повернулся спиной к дочери.
Михаил Юрьевич как-то внезапно почувствовал, что сейчас из глаз покатятся слезы, как тогда, на похоронах жены…
-  Какой он у тебя замечательный! – прошептала подруге Нина после того, как хозяин квартиры покинул комнату дочери. – Не то, что мой… алкоголик! Всю жизнь матери и мне отравил! – зло закончила она. – Я - то от него хоть в тундру бежать готова…

Что могла сказать молодой своей подруге Елена, мечтавшая найти там, на Майдане, сильного, мужественного человека, которого могла бы назвать своим мужем?

Еще неделю назад заговорили девушки о своем одиночестве, о том, что нет рядом с ними человека, на которого «можно взгляд положить», заговорили да и додумались «двинуть» на Майдан.
-  Знаешь, Ленка, - убежденно говорила подруге Нина. – Кто – за чем едет. Одни едут заработать, другим серая жизнь надоела, третьи ищут романтики… А мы поедем искать свои вторые половинки. Кто знает, может, как раз там и найдем. По крайней мере, я от своего отца-пьяницы уеду. Достал, сил нет!
-   А мать не жалко оставлять? Он же ее бьет?
-   А то: лупит, конечно! Только она сама разводиться не хочет, - и горько усмехнулась Елене. – Мать утверждает, что любит его: «Вот замуж выйдешь – поймешь! И потом, где я лучше найду? Этот побьет и пожалеет»… Лен, а на хрен он нужен такой, чтоб бил, а  потом – жалел? Да я лучше всю жизнь одна жить буду…
-  Одной очень трудно, - вздохнула Елена. – Вот меня, например, одни жалеют, другие смеются, третьи «вековухой» называют…
-  Да ты что? Вот уроды! – не выдержала молодая подруга. – А знаешь, что? Давай-ка мы с тобой и, вправду,на Майдан рванем? Там этих мужиков – пруд пруди! Выби-рай любого!

Это предложение сначала показалось Елене абсурдным, глупым: на Майдане жениха искать! Но потом мысль эта становилась все четче, принимая вполне реальные очертания. И она решилась! Все сборы были делом недолгим. Сложив в чемодан все необходимое, сняла с карточки деньги и поехала покупать билеты, поехала одна: Нина была на работе. Боялась одного: как сказать об этом отцу? Он после смерти матери стал таким заботливым, внимательным, словно старался  любить ее за себя и за умершую жену свою. А сегодня вот сказала, да и куда было тянуть?

-  Лена, а как же с работой? – постучав, вошел в комнату отец.
-  Пап, я заявление Нине Григорьевне оставила. Она главному завтра отдаст.
-  А причем тут старшая медсестра? Почему сама не отнесла?
-  Боялась, что Семен Семенович тебе расскажет, и ты раньше времени волноваться будешь…
-  Обо мне, значит, побеспокоилась… Ну-ну! Я провожу тебя… вас, - поправился Михаил Юрьевич. – Пойду машину заводить.
-  Не нужно, папа! Мы такси заказали. И потом, ты ведь всегда говоришь: «Долгие проводы – длинные слезы», - попыталась пошутить Елена. Но шутка не получилась.
 
Отец молча вышел из комнаты дочери. На сердце девушки стало тоскливо и пусто, будто она только что собственноручно отрезала и выбросила за окно самое дорогое, то единственное, что согревало ее всю девичью жизнь. «Девичью ли? – сама себе усмехнулась Елена. – Тебе сколько лет «натикало»? Так, нечего нюни распускать: что сделано, то сделано. И все! И – точка!»

А Михаил Юрьевич стоял у окна в кухне и курил. Его волосы, густые-густые, с возрастом стали совершенно белыми. И голова благодаря этому четко выделялась на фоне окна.
-  Ты почему без света? – неслышно подошла сзади дочь. – Папа, ну, прости меня… и пойми.   
-  Да я все понимаю, - похлопал по руке Лену повернувшийся к ней отец. – Береги себя. Там не только бомжи со всей Украины, знай об этом. Там обязательно – наркотики. Не перебивай! – видя, что дочь хочет что-то сказать, поднял руку Михаил Юрьевич. -  Да, и наркоманы. Я их наблюдаю столько лет, я их  вижу по глазам, движениям… неважно, как. Я тебя прошу: ни под какими угрозами, просьбами, ну, я не знаю… никогда не принимай там таблетки. Никогда! А «они» там все под наркотой, - еле слышно произнес он. – Ибо так вести себя могут люди, исполняющие чужую волю, навязанную им извне…

Лена найдет жениха на Майдане, более того, там сыграют их свадьбу, а потом, забеременев сразу, она вернется домой. Пройдет немного времени, и встретится Лена с мужем лицом к лицу, когда тот, вооруженный до зубов, с черной маской на лице, войдет в квартиру пенсионеров, родителей ее погибшей на Майдане подруги Ниночки, и выпустит в них просто так, без всякой причины, автоматную очередь. И ни одна родная душа так и не узнает, как и отчего погибла семья Веселкиных, как не узнали родители о причине смерти своей дочери, поехавшей в Киев искать свое счастье…

Смерть подруги оглушила Елену настолько, что она заявила мужу, что уезжает. Игорь ее не удерживал.
-  Ну, что же. Ты правильно решила. Не женское это дело… Тут хватает всякого сброда.
-  Игорь, ты выяснил что-то о Ниночке? – с надеждой посмотрела на мужа Елена. – Ну, должен же был кто-то видеть ее: столько народа на Майдане.
-  Забудь. Ее уже не вернуть. Зачем тебе эта головная боль? – посмотрел на нее муж. – Я сказал: забудь! – повысил он голос, заметив, что жена хочет возразить.

Никогда не узнает дочь Славянского хирурга, как погибла ее подруга, мечтавшая найти тут, на Майдане, свою вторую половинку…

 ... Ниночке Веселкиной сегодня дали первый за все время их пребывания на Майдане выходной. Записав  все заказы, девушка отправилась в город. Она была в столице впервые и, собственно, еще ничего не видела. А у нее была большая, очень большая программа на сегодняшний день.

Встав пораньше, девушка спешила поскорее выбраться с Майдана и, как нормальный человек, прожить хоть один день в чистоте и уюте. Поэтому перво-наперво решила Ниночка найти какую-нибудь небольшую гостиницу, снять одноместный номер и принять, наконец, ванну. Затем лечь в чистую кровать и поспать хоть пару часов, не боясь, что кто-то станет лапать тебя, врываться в палатку с изъявлениями животных инстинктов…  А потом – уже все остальное.

Она остановилась у двухэтажного здания с нужной ей вывеской, толкнула дверь и вошла внутрь. Невысокая пожилая женщина в темно-синем костюме и белой, в синий горошек блузке вышла из-за шторы со стеклянным графином в руках. Она
 поливала комнатные цветы, стоящие на подоконнике,
-  Вы что-то хотели, милочка? – приятным мягким голосом спросила вошедшую.
-  Да. Я хотела бы снять у вас номер, одноместный номер. Это возможно?

Оглядев пришедшую с головы до ног, хозяйка недвусмысленно усмехнулась и назвала цену.

-   Это за сутки. А то вы, возможно, решили – за неделю пребывания, - поджав ярко-красные губы, произнесла дама в темно-синем костюме. 
-   Отлично! Мне и надо на сутки, - доставая кошелек из старенькой куртки, ответила Ниночка. – Вот, получите… Ключ? – подняла на хозяйку глаза девушка.
-   Вот ваш ключ. Второй этаж, третья дверь слева, - произнесла удивленная хозяйка, провожая девушку неприязненным взглядом. -  Смотри ты, одета, как бомжиха, а за номер легко заплатила… Может, воровка какая? – Потом женщина махнула рукой. – Мне-то что? За номер уплачено полностью, а воровка, нет ли – пусть «ментура» разбирается…

Открыв дверь комнаты, Ниночка Веселкина переступила порог и сразу почувствовала запах свежести, чистоты и какой-то свободы. У нее даже закружилась голова: живут же люди и в этом городе, где в сотне метров шумит Майдан, «тусуются» давно не мытые мужики, пропахшие потом, гарью покрышек, дымом многочисленных костров и еще какими-то «майдановскими» нечистотами, от которых, как казалось стоящей в чистеньком номере девушке, не отмыться уже никогда!

Прямо тут же, у порога, девушка сбросила куртку, «замызганные» старенькие джинсы и белье, а потом  прямиком направилась принимать ванну. Она мечтала налить ее горячей водой и часа два «отмокать», меняя воду, чтобы избавиться от этого въедливого «майдановского» запаха. Но ванны в номере не было. В углу стояла душевая кабина.

-  А-а! Какая разница! – включая воду, сама себе говорила девушка, вставая под горячие, обволакивающие теплотой и комфортом, струи воды.
 
Обмотавшись белоснежным полотенцем, включила фен и стала сушить волосы, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Когда и эта процедура была закончена, Ниночка решила «простирнуть» белье. Она стирала его в раковине, по-детски радуясь теплой воде и белому кафелю вокруг.

- Батареи горячие. Высохнет до вечера... Надо же: какие горячие! У нас сроду таких не бывает. Хорошо же живут киевляне, не то, что мы, - горько усмехнулась своему отражению в зеркале. – Даром, что уголь добываем сами, а живем без необходимого тепла, о горячей воде вообще забыли! Ее у нас уже нет столько лет, что я и не вспомню, когда она текла по трубам в наших квартирах на славном Дон-бассе! Может, и нужен Майдан, чтоб восстановить справедливость, а не орать, что хотим в Европу... Вот интересно, кто нам платит такие «бабки»? Я за неделю получаю столько, сколько не получала  за месяц… А! Все равно! Сейчас высплюсь, потом - на рынок. Куплю все новенькое, а это вонючее барахло выброшу прямо там, - облачаясь в белый махровый халат, произнесла девушка и буквально повалилась на свежее, пахнущее  чистотой белье кровати.

Она заснула почти сразу, под говор телеведущей Аллы Мазур, которая рассказывала о текущих событиях в стране.

-  Что ты об этом знаешь? - бормотала засыпающая медсестричка с Майдана, пытаясь слушать известного в Украине диктора. Но глаза ее слипались, и она заснула, так и не дослушав последние новости.

Проснулась Ниночка точно через два часа, полежала с закрытыми глазами, всем телом ощущая приятную свежесть комнаты, и встала. Ее нижнее белье высохло совершенно, и девушка обрадовалась: не нужно будет заходить сюда с покупками, чтобы забрать стиранные вещи. Одеваясь, поняла, почему на нее так смотрела хозяйка этой уютной гостиницы. Привыкнув к Майдану, его жители уже не замечали, что и вещи, в которые они одеты, и волосы, и даже тело – все пропитано ни с чем не сравнимым запахом, запахом Майдана, который нельзя перепутать ни с каким другим!

Отдавая ключ, девушка блеснула ровными белыми зубами. Улыбка ее была такой искренней, радостной, что и хозяйка гостиницы ответно улыбнулась ей.

Она, хозяйка, поняла, откуда эта девушка: только там, на Майдане Незалежности, платят хорошие деньги, которые не жаль было отдать за номер в ее гостинице. Нечасто заходили сюда «оттуда», а если быть точной: никогда не заходили. И эта девушка была первой ласточкой, залетевшей с многочисленного «пятачка», на котором людей было – как муравьев в муравейнике.

Нина Веселкина шла по улице Киева, направляясь на вещевой рынок, где она решила поменять всю свою одежду. На сердце было легко и весело: небо над головой, еле уловимые птичьи голоса, цветочные киоски с нарциссами, тюльпанами, розами и гвоздиками – все радовало девушку. Завтра восьмое марта, и они, конечно, соберутся в медпункте и будут праздновать свой праздник. А цветы она обязательно купит: как же на праздник – и без цветов?

Сначала купила Ниночка теплые шерстяные колготки и такого же цвета гамаши. По ночам было очень холодно, и девушке просто необходимо было тепло одеваться. Потом долго выбирала куртку, остановившись на синей, ниже колен, с теплым меховым воротником-капюшоном, который в случае необходимости можно было отстегнуть.

-  Дайте мне примерить сапоги… Нет, не эти… Да-да, «дутыши». Они легкие и мягкие. И под куртку подходят… Скажите, пожалуйста, а можно мне у вас переодеться? Хочу все это снять и выбросить, а надеть новое…
-  Ох, девка, да по мне – переодевайся! Жалко, что ли? Но ведь холодно. Как бы не простудилась ты, - покачала головой толстуха-продавщица. – Иди вон в примерочную… Только старье свое с собой забирай! – строго произнесла и повернулась к старой цыганке, пристально наблюдавшей за  Ниночкой.

–  Тебе чего тут надо? Что ты тут крутишься с утра?
-  Предупредить хочу: беда ее ждет, - качала головой, покрытой красным цветастым платком, старая цыганка. – Ох, какая беда…
-  Да ты шо? – на донбасский манер переспросила старуху продавщица. – И какая же?
-  Смерть идет за ней по пятам. Остановилась и поджидает там, - махнула рукой в сторону Крещатика. – Не нужно ей туда нынче! Ой, не нужно… Завтра пусть идет…

-  Ой, какая же ты красавица! – всплеснула руками толстуха-продавщица, увидев совершенно преобразившуюся девушку. – А еще говорят, не одежда красит человека… Еще как красит!  - потом наклонилась и шепотом сказала. – Вот послушай-ка старую цыганку. Она хочет тебе что-то сказать. Хорошо, внимательно послушай!
-  Мне? Да я тут никого не знаю! – удивилась Ниночка. – Тем более, цыганку. Я их с детства боюсь. Я все летние каникулы проводила у бабушки, в Тамбовской области. Так она – чуть что – сразу цыганами меня пугала, говорила: «Вот приедут цыгане и заберут тебя, если слушаться не будешь…» Или – если кашу не съем, тоже ими пугала, - весело смеялась медсестричка. – А я в школе училась, у нас в классе Габриэль был, цыганенок. Красивый – жуть! А как он пел - просто «отпад»! Да все наши девчонки были в него влюблены.

-  А ведь ты тоже поешь, - вступила в разговор старая цыганка. – Спела бы что-нибудь нам, а?
-  Пою, - застеснялась Ниночка. – Только – как тут петь?
-  А вот прямо так и спой, а мы послушаем, - поддержала цыганку добрая продавщица.
-  Да вы что? Я не могу тут… - еще больше застеснялась Ниночка.
-  Спой, спой, девонька, - стали собираться вокруг зеваки. – Это ж не воровать тебя заставляют, не убивать, а песня – она душу греет, - высунул среди толпы голову старый небритый мужичок в серой облезлой кроличьей шапке. – Спой, а мы послушаем.
-  Да не знаю я, о чем петь, - все более смущалась девушка, кидая на цыганку недовольный взгляд.
-  А ты спой бабкину любимую, - не улыбаясь, а как-то даже грустно проговорила старуха-цыганка. – Спой, порадуй бабушку свою… Нехай она оттуда, - цыганка показала пальцем на небо, - послушает и порадуется напоследок…

-  Почему «напоследок»? – растолкав обступивших Ниночку людей, спросил мужичок в кроличьей шапке. – Скажешь тоже… А ты, девонька, не слушай ее! Мало ли, чего намелет старая бреховка! Спой, отведи душу и нас порадуй, если петь умеешь…

Ниночка на минуту задумалась, вспоминая начало любимой бабушкиной песни, потом как-то смущенно качнула головой, посмотрела на обступивших ее людей и запела:
               
                Ой, кто-то с горочки спустился,
                Наверно, милый мой идет.
                На нем защитна гимнастерка,
                Она меня с ума сведет…

Ее чистый голос, в начале песни низкий, грудной, все рос, разливаясь по базару, улетая в синеву мартовского неба, потом начал звенеть тонкой струной. Казалось, он вот-вот оборвется, как обрывается лопнувшая струна, и песня будет испорчена. Но голос становился все сильнее, все громче, и скоро весь рынок, затаив дыхание, слушал песню этой хрупкой девочки, которая смотрела на бело-розовые облака, словно замершие над рынком, на весело улыбающееся ей солнце и самозабвенно пела на радость обступившим ее людям.

Когда песня закончилась, окружившие Нину Веселкину люди молча смотрели на нее, словно перед ними пела не обычная девушка, а великая певица с мировым именем. Кто-то неуверенно хлопнул в ладоши, и весь вещевой рынок взорвался, что называется, бурными аплодисментами.
 
-  Ну, давай, скажи ей! – подталкивала молчаливо стоявшую цыганку добрая Ниночкина продавщица. – Что же ты стоишь, как вкопанная? – сердилась она.
-  Не послушает, - покачала головой та. – А хоть и послушает, не поверит. Видно, судьба ее такая… И никто ей не сможет помочь.
-  А я все-таки попробую, - отодвинула цыганку толстуха-продавщица. – Слышишь, девонька, не ходила б ты нынче домой… Ты ведь с Майдана? Не ходи. Останься хоть у меня, а завтра, завтра пойдешь… Ну, что там они без тебя… пропадут, что ли? – она сняла оранжевую вязаную шапку и обмахнула ею лицо. Ее полные щеки в момент стали красным, лицо вспотело. – Не ходи, не ходи туда. Она вон, - кивнула в сторону цыганки добрая продавщица, - она говорит, что не следует тебе сегодня туда идти, беда там тебя ждет. Не ходила б ты, а?
-  Вас как зовут? – повернулась Ниночка к доброй продавщице. – Меня – Нина Веселкина, а вас – как?
-  Тетя Рая я, для тебя просто тетя Рая… Послушай меня, послушай цыганку: не возвращайся сегодня туда.
-  Не-ет, я не могу! У меня столько заказов! Да и потом: что со мной может случиться? Я бы почувствовала беду. Правда-правда! Я ведь медсестрой работаю и многое предвидеть могу…
-  Не ходи на Майдан, девка! – резко сказала цыганка. – Не ходи! Послушай, что говорят тебе люди старшие! Нет, не послушает, - махнула она рукой и пошла прочь, вскоре растаяв в многолюдной толпе, с любопытством наблюдавшей эту сцену.

-  Не знаю, чего там удумали бабы, - пробрался к Ниночке мужичок в кроличьей шапке. – Но за песню тебе спасибо! Порадовала ты не только свою бабку покойную, но и нас, грешных!
-  До свиданья! – помахала рукой собравшимся вокруг нее зрителям Нина и поспешила. У нее было еще много дел в городе, который жил нормальной мирной жизнью, словно там, на центральной площади столицы Киева, не было никакого Майдана, на котором кишел разношерстный народ, где управляли люди, разбив весь Майдан на сектора, где хозяйничали десятники и сотники, где население Майдана готовилось к войне…


Ниночка в этот злосчастный вечер возвращалась из супермаркета. Она несла «Киевский» торт, купила свежих огурчиков, сметаны и прочую снедь. Проходя мимо стоявших у палатки сотенного майдановцев, кивнула им и поспешила дальше, заметив рыжего здоровилу, не дававшему ей прохода.
 
-  Что ты от него бегаешь? – спросила как-то Елена. – Не нравится, скажи ему об этом, чтоб знал. А ты все норовишь отмолчаться, вот он и думает, может, что нравится тебе, да ты скромничаешь…
-  Какой там «нравится», Лен! – резко повернулась подруга. – Да я с этим «Рыжим» даже за минуту сдохну! Ты никогда не стояла с ним рядом?
-  Не-ет…
-  У него изо рта такое зловоние идет, так смердит, как будто там ежик сдох, - невесело усмехнулась девушка. – Да и не примет он отказа. Он же – отморозок!

Этот разговор подруг остался в прошлом. Ниночка старалась не грубить «Рыжему», честно говоря, потому что боялась его.

А сейчас он оставил сотоварищей и быстрыми шагами последовал за идущей впереди медсестричкой.
-   Ей, стій! Розмова є! – окликнул он девушку.
-   Некогда мне с тобой разговаривать! Не видишь: темно как! – не останавливаясь, бросила Нина и пошла еще быстрее.

До ее палатки оставалось совсем ничего, когда резкий рывок остановил ее.
-  А в мене часу – забагато! – приблизил к лицу Ниночки свое «Рыжий». – Так, я дуже бажаю зараз отримати все, що я від тебе хочу! – Он прижал к себе девушку, обдавая ее смрадом выходящего изо рта зловония.
-  Отстань! Отцепись! – прошептала девушка и попыталась освободиться от ненавистного человека – Отстань, а то сейчас закричу, и тогда ты сам знаешь, что сделает с тобой сотник.

Но слишком неравны были силы.

Закрыв рот девушки рукой, «Рыжий» затащил ее за большую, наполненную людьми палатку, и что было силы ударил кулачищем по лицу и, когда медсестра упала к его ногам, громко стукнувшись затылком о сложенные у палатки куски гранита, выдранные у станции метро, стал торопливо стягивать с нее новенькие джинсы, потом содрал нижнее белье, свободной рукой продолжая зажимать девушке рот.

 И, наконец, понял, что она уже кричать не будет, никогда не будет. Тогда он довольно крякнул и, не спеша, стал снимать свои давным-давно не стиранные спортивные черные штаны, потом трусы и почти упал на остывающее тело своей жертвы, из-под головы которой текла, задерживаясь в углублениях снега, яркая горячая кровь…
 
Он долго, очень долго утолял свою плоть, получая неописуемое удовольствие уже от того, что девушка под ним не сопротивлялась, не кричала, называя его «дебилом», потому что она… была мертвой. Теперь он мог делать с ней все, что захочет.
   -  И «трахать» я буду тебе, скільки  захочу! – сипел в экстазе отморозок. – Скільки захочу…

Наконец он встал и натянул штаны. Растерзанная, окровавленная лежала перед ним Ниночка. Из уголков ее красивого ротика струйками стекала кровь, размазанная сейчас по щекам, отчего казалось, что девушка усмехается.      

  -  Чого ти смтієшся, дурепа? Ти казала, що в мене з рота смердить? Казала, казала! Я чув, як ти розмовляла із Оленой, жінкою нашого десятника… Побачимо, хто буде смердячим через два-три дні! – и зареготал, довольный своей шуткой. – Але… тіло треба кудись заховати... – «Рыжий» посмотрел на новенькую курточку мертвой девушки, пошарил по ее карманам и вытащил оттуда аккуратно сложенные деньги.
   -  О, як добре в мене все вийшло сьогодні! – пряча деньги в карман своей одежды, произнес довольный насильник. – Треба ще подивитися, що в неї у пакеті… О-о, це мені дуже подобається, - доставая торт, говорил сам себе убийца. – Смачна в мене буде вечеря… Ой, смачненька!  - он оглянулся по сторонам. Начинался дождь со снегом, и все население Майдана попряталось в свои палатки.
   -   О, це як раз мені і треба! – вскинув легкое тело жертвы на плечо, пригнувшись, вынес «Рыжий» труп девушки к палатке с большим красным крестом и сбросил с обратной к входу стороны.


Сев рядом с телом замученной им медсестры, насильник и убийца стал доставать из пакета огурцы, глотая их полуразжеванными. Сметану из стаканчика набирал двумя грязными пальцами, довольно отправляя ее в рот.

-  А,  ще й  смачненький тортік! Дякую, дякую тобі, шлендра, за смачну вечерю! – глядя на светлым пятном выделяющееся тело мертвой девушки, приговаривал рыжий детина, ломая свежий «Киевский» торт своими грязными ручищами и отправляя его в рот большими кусками.

Обнаженное, окровавленное тело медсестры Ниночки обнаружила следующим утром главный врач Майдана, Ольга Львовна Чепурная. Высокая, тоненькая, всегда одетая в строгий черный костюм, она подняла на ноги охрану, десятников, друзей Ниночки, так и не дождавшихся девушку к ужину. Но толку не было. Никто ничего не видел и не слышал.

-  Почему вы не искали ее? – удивлялась Ольга Львовна. – Почему еще вчера не забили тревогу, ведь она не пришла домой?
-  Да она собиралась снять номер в гостинице, чтоб помыться и по-человечески отдохнуть, - вытирала слезы Юлька. – Мы и думали, что она придет завтра к началу смены… А  она, видно, вернулась вечером… Это, значит... ее свои, свои убили? За что, Господи, за что? Она ведь даже муху не обидит… не обидела никогда…
-  Да нет. Тут – другое! – уверенно заявил хромой майдановец из соседней палатки. -  «Потрахалась» девка с кем-то, начался дождь, одеться не успела, поскользнулась и пипец!
-  Ты о чем говоришь? – возмутилась Лена, вытирая бегущие из глаз слезы, а сама все бросала взгляды на стоящего в толпе «Рыжего», который рассказывал какой-то неприличный анекдот и громко рыготал над ним.

Поймав взгляд Елены, «Рыжий» опустил голову и из-под белесых бровей посмотрел женщине прямо в лицо. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. В них был вызов, вызов и угроза. И жена десятника поняла, кто убил ее подругу. Она сказала об этом мужу. Но тот даже слушать ничего не захотел.

-  Ты хочешь посеять среди пацанов смуту? – резко спросил он Елену.
-  Игорь, стоит только поговорить с ним… Он же трус, Игорь!
-  Почему это майдановец – трус? – в голосе десятника послышалось недовольство.
-  Потому что только трус может напасть на слабого! – отрезала Елена. – Только трус может обидеть женщину и ребенка! А этот – еще и отморозок!
-  Он не один тут такой, Лена! – стараясь сдержать нарастающий гнев, ответил жене десятник.
-  И ты… вот с «такими» хочешь победить? С такими?!
-  Ты уедешь домой завтра же!
-   А расследование?
-   Какое расследование?! Лена, ты о чем? Мы с тобой на Майдане. Тут свои правила, свои законы. Не будет никакого расследования! У нас столько уже людей погибло, и то ничего не расследовали, а тут из-за одной какой-то девки… Нет! – я сказал.
-  А чем же ты отличаешься от…, - начала было Елена, но быстро повернулась и пошла за чемоданом.

И вот она впервые после отъезда из Киева вновь увидела мужа, который из борца за справедливость превратился в монстра, карателя.На немой, застывший  от ужаса, вопрос жены Игорь коротко бросит:
-  Так надо! Зачистка! – и уйдет, уйдет убивать всех, кто просто ему не понравится. Таков у него был приказ. Он, ветеран Майдана, без всякого сожаления стрелял в каждого, кто встречался ему на улице, будь то старая женщина, инвалид
 или играющий у дома ребенок…

А  немного позже, в июне, муж Лены Долинской войдет со своими головорезами в Красный Лиман, где его бригада расстреляет сто мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, вытащив их из домов на улицу… А некоторых сам застрелит прямо в доме, на том месте, где застанет...

Он, муж Елены, ее «вторая половинка», просто упивался властью, данной ему Майданом и подкрепленной огнестрельным оружием!  А среди растрелянных им в Красном Лимане - да и не только там - мужчин будут и совсем мальчики, просто высокие, рослые, красивые, как их отцы…

Но это будет много позже, много позже…

-  Мама, а ведь референдум состоится! – заявила Татьяна однажды, вернувшись с Костей из областного города, где проходил митинг. – Обязательно состоится.
-  Когда?
-  Одиннадцатого мая, - взяв из хлебницы булочку, девушка стала наливать себе чай. – На, вот. Почитай на досуге. Это обращение и разъяснение всем людям, живущим на Донбассе, - протянула матери три листовки. – Только читай не спеша, внимательно, ничего не пропуская. Чтобы вопросов потом не было.

Алла Тихоновна положила перед собой белые листочки с напечатанным на них текстом.
-  А почему их три?
- Потому что они все разные, - кусая мягкую сдобную булочку, ответила дочь. – Ты знаешь, а я ведь выступала на митинге… Меня даже российские журналисты снимали! Может, увидишь по телевизору… Только смотри российские каналы! Все. Пойду спать. Просто с ног валюсь! Мы сегодня через весь Донецк пешком  прошли…
-  Помойся и иди, ложись, - ответила дочери Алла и разложила перед собой листовки.
-  Как в Великую Отечественную войну, бабушка о таких рассказывала - покачала головой женщина, совсем не подозревая, как она близка к истине. – «Донбасс, вставай!» - прочла она название-обращение первой листовки и стала читать:
«ДОНЕЦКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА
Создана в 1917 году. Восстановлена в 2014.
Независимость (автономия) это:
    1. Все налоги и сборы остаются в республике.
    2. Два государственных языка – инструкции на лекарства, документооборот, фильмы должны     быть обязательно дублированы на русский язык, язык обучения выбирается при поступлении.
    3. Возможность вещания в регионе Российских телевизионных каналов.
    4. Полный запрет героизации Бандеры, Шухевича и других националистов-преступников, уничтожавших мирное население.
    5. Прекращение преследований по политическим убеждениям.
    6. Запрет навязывания сектантской идеологии, зарет различных националистических партий и движений.
    7. Возможность контроля со стороны населения за распределением денег, заработанных жителями Донбасса.
    8. Возобновление торговых связей с Россией для возрождения промышленности и машиностроения.
    9. Возможность самим избирать руководителей в регионе.

ХВАТИТ ЖДАТЬ, ПОРА  ДЕЙСТВОВАТЬ!  ТОЛЬКО МЫ МОЖЕМ  ИЗМЕНИТЬ  НАШУ  ЖИЗНЬ  К  ЛУЧШЕМУ!»

Алла Тихоновна сняла очки и задумалась. Дочь часто произносила имя Павла Губарева, называя его народным губернатором, с восхищением рассказывала о нем, утверждая, что он честный, порядочный человек и пойдет до конца, как легендарный Данко. И, если будет нужно, он отдаст свою жизнь во имя правды и справедливости. Именно от Тани узнавала мать все  новости, связанные с переворотом в стране.
Отложив прочитанную листовку, Алла вновь надела очки и стала читать другую:

«ДОНБАСС. НАШ ОТВЕТ БЕЗРАЗЛИЧНЫМ, МАЛОДУШНЫМ  И ПРОДАВШИМСЯ  ПРЕСТУПНОЙ ВЛАСТИ.
Мы не быдло. Мы образованные граждане, живущие в одном из лучших регионов по уровню научно-технического потенциала.
Мы не рабы. Мы привыкли работать на благо своей семьи, своей Родины, свободного Донбасса.
Мы не радикалы. Мы сопротивляемся вооруженным бандитам, имея в руках только подручные средства.
Мы не террористы. Это не МЫ ставили людей на колени за исполнение своего долга.Мы не сепаратисты. Мы просто хотим говорить на родном языке, чтить своих героев и дружить со своими соседями.
Мы не бандиты. Мы хотим оставлять себе деньги, заработанные нашими руками.
Мы не нация. Мы – многонациональный народ.
Мы не агрессоры. Мы просто начали бороться за свои права.
МЫ - ДОНБАСС! МЫ ТРЕБУЕМ  НЕЗАВИСИМОСТИ ОТ БЕЗДЕЛЬНИКОВ – НАЦИОНАЛИСТОВ И КОНТРОЛЯ НАД ВОРАМИ - ОЛИГАРХАМИ»

-  Ну, прочитала? – вышла из ванной дочь. – Правда, здорово? Это я помогала их составлять.
-  Нет, еще третья осталась. Ну, а насчет твоей помощи… Кому же, как не тебе, с твоим гуманитарным образованием и грамотностью?
-  Мам, ну ты скажешь тоже… Что я, одна там грамотная?
-  Думаю, не одна. Но почему бы не ты? Ладно, иди спать. Вон, глаза слипаются. А я пока последнюю прочту.
-  Все! Спок! – Таня поцеловала мать и пошла в свою комнату.
-  Не «спок», а спокойной ночи! – крикнула вдогонку мать и принялась читать третью листовку.
Это было
 
«ОБРАЩЕНИЕ К СТУДЕНТАМ, ШАХТЕРАМ И РАБОЧИМ»

Сограждане, мы выступаем за ваши права быть свободными людьми, за право думать и говорить на родном языке, за право на достойную жизнь, а не выживание от зарплаты до зарплаты.
ВСПОМНИТЕ, как мы выступали единым фронтом во время шахтерских забастовок 1989 и 1993 годов. Тогда мы заставили услышать нас, но не довели дело до конца.
МЫ ТЕ, КТО СТУЧАЛ КАСКАМИ, ИХ ДЕТИ И ТЕ, КТО ПОМНИТ СВОЕ ПРОШЛОЕ.
Сколько вы собираетесь ждать лучшей жизни? Может, пора брать власть в свои руки, а не слушать продажных политиков?
У НАС ЕСТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ИЗМЕНИТЬ ЖИЗНЬ К ЛУЧШЕМУ.
Не все предприятия разграблены, не вся промышленность уничтожена, а мы – трудолюбивый народ, рядом с нами великая страна, подавшая руку помощи. Именно против этого и выступают рабовладельцы, запугавшие вас, ведь в новой республике им нет места. Сообщите всем знакомым: ХВАТИТ СИДЕТЬ и возмущаться дома, ведь завтра, когда нечего будет есть вашим детям, вы вспомните, как не вышли с нами ЕДИНЫМ ФРОНТОМ, но ничего не сможете сделать против националистических карателей.
ПРИЗЫВАЙТЕ ВСЕХ ИДТИ НА БЕССРОЧНЫЕ МИТИНГИ ЗА ОБЩЕЕ БУДУЩЕЕ!
Бессрочные митинги проходят ежедневно под стенами Донецкой областной государственной администрации, возле горсовета и районных администраций области»

Прочитав листовки, Алла Тихоновна опять задумалась.
-  Господи, что творится, что творится в нашей цветущей, прекрасной стране? Кому не спится по ночам? Кто еще не устал грабить и обирать народ? Только-только зажили спокойно, миновав эту «перестройку», только стали своевременно получать зарплату, и – на тебе… Столько всего говорят и пишут, столько разной информации в СМИ… Кому верить? Опять извечные вопросы: кто виноват и что делать? Вот бы ты, папа, удивился сейчас, посмотрев на нашу, некогда могучую, непобедимую страну! Как часто ты, бывало, повторял: «Вы теперь будете жить, как в раю! Фашистов мы разбили. Теперь вас ждет только безоблачная, счастливая жизнь!» Если бы ты только знал, что творится, что происходит в нашей стране! – повторяла и повторяла женщина, глядя на фотографию покойного отца своего.

Она выключила компьютер, приняла душ и легла, но сон все не шел, все выстраивались в голове колонки прочитанных листовок-призывов, звучала выплывшая из прошлого песня военных лет «Вставай, страна огромная…»

Утром в кухню к матери, где та готовила завтрак, заглянула Таня.
-  Мам, дай мне свой «крабик», а то мой вчера сломался, нечем волосы заколоть.
-  Какой «крабик»? – повернула голову Алла Тихоновна.
-  Ну, тот черный, со стразами…
-  А ты его разве не забрала? – тряхнула мать коротко остриженными волосами.
-  Не-ет, - протянула Таня, взяв со стола горячий оладушек.– Я его давно не видела.
-  Ну, не знаю… Посмотри в моей школьной сумке. Может, там остался после стрижки...
-  Хорошо, - услышала в ответ мать и склонилась над сковородой.
–  Нашла! – крикнула Таня, входя в кухню. – А что это у тебя там за тетрадь в клеенчатой обложке?
-  Черная?
-  Нет, коричневая. Еще из прошлого века, - засмеялась дочь. – Ну, завтракаем? Хорошо тебе – ты в отпуске, на работу идти не надо… А сметана есть?
-  Конечно! Возьми в холодильнике. А относительно работы…
-  Ой, мама, только не начинай, пожалуйста! – перебила дочь. – Я заранее знаю все, что ты скажешь…
-  Нет, ты все-таки послушай! Я тебя просила, очень просила доработать до первого отпуска, чтоб ты могла почувствовать радость от сознания того, что свободна почти два месяца, что не нужно кого-то убеждать в своей правоте, тем более такую овцу, как твоя эта… как ее? Овчаренко, что ли… С ее двумя классами образования…
-  Не Овчаренко, а Козленко. И не с двумя, а девятью, это, во-первых, а во-вторых, мама, у нас нет таких денежных поборов, какие были в твоей школе! Да я за один семестр сдала, непонятно куда, свою месячную зарплату: то по десять, то по тридцать, потом – по пятьдесят гривен… Да плюс еще каждый месяц – один процент от зарплаты в фонд школы. Куда они идут эти деньги, мама?

На этот вопрос мать ничего ответить не могла. Она работала  учителем много лет, но в этом учебном году ушла в новую, прекрасную, только что открывшуюся школу. И поняла, что ошиблась. Таких денежных поборов не было в ее жизни никогда!

-  И все равно, Таня, ты сейчас лежала бы себе у телевизора и плевала в потолок или загорала бы в Крыму вместо того, чтобы выполнять требования этой глупой овечки… Ты же потеряла летний отпуск!
-  Да ладно, ма, проехали! Ну, сколько можно об одном и том же?
-  Что за тетрадь? Где она? – сменила тему разговора с дочерью Алла Тихоновна. - Покажи-ка ее мне. Может, это мой дневник, что я вела о тебе с момента рождения?
-  Не-е, та тетрадь черная, а эта коричневая… Сейчас принесу.
-  Действительно… - отодвинула тарелку Алла. – Впервые вижу. Может, чужая?
-  А как чужая тетрадь могла оказаться в твоей школьной сумке?
-  Да, вопрос… вопрос, на который я пока не могу дать ответ… Ладно. Положи на холодильник, я потом гляну, что там…

Проводив дочь на работу, Алла погуляла с собакой, вымыла ей лапы.
-  Так, Гномик, устраивайся на своем месте… Не хочешь? Ну, иди сюда, ложись рядом с моим столом. Я буду работать, а ты мне не мешай, понял?

Собака улеглась и опустила голову на лапы. Она следила глазами за Хозяйкой, поводя зрачками из стороны в сторону.

Гном был рад, очень рад, что недавняя ссора Тани с матерью ушла в прошлое, что Таня опять ночует дома и играет с ним.

-  Ну, давай посмотрим, что это за тетрадь, - разглядывая обычную общую тетрадь в коричневом клеенчатом переплете, произнесла Алла. Из тетради выпал листок. Он упал прямо на голову Гнома, но тот даже не шевельнулся: боялся помешать Хозяйке работать. – Что это? Записка? – все более удивлялась женщина.

– «Алла Тихоновна!  Простите, что вот так, тайком, передаю вам свой дневник. Это не просто дневник, это записи с Майдана. Я не знаю, что будет со мной, но я очень хочу, чтоб записки эти не пропали, потому что все в них – чистая правда. Не верьте тому, что говорят по телевизору, пишут в газетах. Я очевидец и участник событий, и записываю все, что происходит на моих глазах. Я ухожу в ополчение и хочу быть уверенным, что записки эти  не пропадут, а, может быть, помогут вам рассказать всему народу правду о том, как мы стояли за справедливость, как хотели и хотим спасти нас всех от Киевской хунты и фашизма, усердно насаждаемого на нашей земле «дядей Сэмом». Все идет из Америки, поверьте! Только непонятно, почему новая Киевская власть исполняет приказы Белого дома» 

-  Роспись… Роспись… Мне очень знакома эта роспись. Так, сейчас проверим, чья она… Я абсолютно  уверена, что видела ее. Может, в протоколах родительских собраний? Или – в дневнике чьем-то? Нет, не проверю, - усмехнулась своей забывчивости ушедшая недавно в отпуск учительница. – Все протоколы в школе, а уж дневники…, - покачала она головой и открыла тетрадь.

«30 ноября.
Сегодня «Беркут» разогнал в Киеве Евромайдан, участники которого протестовали против решения Кабмина о приостановке ассоциации с ЕС. В воскресенье в городе начались масштабные акции протеста» - это не что иное, как сводка информбюро. А на самом деле в столице обосновались люди непонятного происхождения и непонятных наклонностей. Они орут, пьют на Крещатике. По-моему, они под наркотой. Разношерстная толпа, среди которой грязно одетые мужики, похоже, бомжи, размахивают кулаками, палками с национальными флагами Украины. Лучше бы шли работать. Представляю, как будет выглядеть главная площадь столицы, когда ее покинут «эти»…» 

19 февраля.
Очень долго не писал. Не было времени. Надо было закончить работу, съездить домой (отвезти деньги и повидаться с семьей). О том, что среди митингующих уже есть жертвы, знают, я думаю, не только киевляне. О разборках между собой, скандалах из-за денег, выплаченных не в той сумме и не вовремя, (какие деньги им платят? Кто и за что?), «активисты» Майдана не рассказывают. Они теперь выкрикивают лозунги, заявляя, что весь этот хаос затеяла Россия, что тут, в Киеве, прячутся переодетые русские наемники. Бред! Даже не верится, что это – действительность, а не какой-то дешевый американский боевик. К чему они приплетают Россию? Разве за этим собирался Майдан? Что-то тут не то. Ребята рассказывают, что среди этих, так называемых «активистов», все чаще стали появляться политики. Я лично видел Арсения Яценюка, Виталия Кличко и Тягнибока. Именно они готовят переворот. Богдан где-то проведал, что все проплачено Абамой. А этот Тягнибок - самый настоящий нацист! Как его зовут, не знаю. Наверняка, именно они заваривают эту «кашу». Непонятно только, зачем… Богдан рассказал, что сегодня в городской больнице умер корреспондент газеты «Известия» Вячеслав Еремей, растрелянный какими-то неизвестными в масках. Парень умер на операционном столе от потери крови… Что это, что?! В Киеве продолжается беспредел! Почему молчит депутатский корпус, власть?!

24 марта.
Я, наверное, сошел с ума, потому что все, происходящее сегодня в Киеве, нормальный, адекватно мыслящий человек, объяснить не может. Не только объяснить. Он не может сам понять, что происходит. Почему киевляне, коренные жители столицы, допустили весь этот хаос и беспредел?! Как можно объяснить расстрелы, взрывы? Появились «коктейли  Молотова», напрочь сжигающие людей! Что это? Но смешно, да, именно смешно, что во всем нынче обвиняют Россию. Сбежал Янукович, сбежал, подписав документы о своем «отречении от престола»! Сбежал, чтобы прекратить насилие. Это было еще двадцать первого февраля. Но убийства продолжаются. Пришедшие к власти люди (а люди ли они?!) продолжают кровопролитие, призывают майдановцев уничтожать всех, кто не солидарен с новой властью. Да какая же это власть? Это же настоящие фашисты! Я хочу, чтобы все знали, кто разжигает новую войну. Это Яценюк, Турчинов, Тимошенко, которая не отсидела в тюрьме положенный срок и была освобождена пришедшей к власти хунтой; это Ярош со своими головорезами – Правым сектором. Все эти люди делят между собой кресла в Верховной Раде, принимая каждый день все новые законы.
Раненых сотни, убитых десятки, в тяжелом состоянии люди с травмами разной степени тяжести: от разорванных ног, животов до поломанных рук и разбитых голов. Возраст пострадавших: двадцать пять – тридцать лет»

 
30 марта.
Это просто невероятно! В Киеве появились какие-то экстрасенсы, которые подсказывают властям, что надо делать и как действовать. Именно они утверждают, что Киев должен быть подобен птице Феникс, которая должна сжечь все дотла, чтобы потом восстановить все сызнова. Очень похоже, что этот «Феникс» - какой-то политик. Сжечь  - что? Или – кого? Донбасс, который посмел ослушаться свершившую переворот хунту? Уничтожить нас, людей, живущих в Донецкой области, в Луганске? У меня такое ощущение, что я сошел с ума…  На улицах прекрасного города снова трупы. Похоже, что им не будет конца. Они появляются и на Крещатике, и на Грушевского – везде. Власть утверждает, что виноват «Беркут», а те кричат, что ни в кого не стреляли. Оксанка, подружка Богдана, в окно своего дома видела, как стрелял с крыши снайпер, странно стрелял: сначала – с одной стороны убивал, потом менял положение и стрелял в противоположную сторону. То есть, получается, он стрелял и правых, и левых... Зачем? Это специально задуманное шоу? Но разве можно назвать шоу действа людей, приводящие к смерти не единицы, -  десятки, а, может, даже сотни людей? Или ей, пришедшей к власти в Киеве хунте,  нужны трупы, горы трупов?! -   Что это, что?! Куда смотрит мировая общественность?!  Мне сегодня сказал Богдан, что если эта тетрадь попадет в руки постороннему, меня ждет неминуемая смерть. Надо ее прятать».


- Так, все. Надо остановиться. Я представляю, как же тяжело человеку это было видеть и потом писать, если читать его записи, да еще с фотографиями, просто невозможно.
Алла полистала тетрадь, пестревшую фотографиями, и вдруг вспомнила: это роспись отца Кати Домбровской! Именно он работал в Киеве, приезжая на пару-тройку дней навестить родных.

-  Да, это Аркадий Николаевич, - задумчиво произнесла учительница. – Он проводил меня в класс, неся букеты цветов… Сумка стояла на столе, рядом с компьютером, и она была открыта… Видно, тогда он и положил тетрадь… Сегодня читать больше не буду. Просто не могу, - повернулась Хозяйка к собаке. Но ее верный молчаливый «собеседник» спал на спине, вытянувшись во весь своей огромный рост. – Нет, еще пару листов прочту и тогда точно – на сегодня все! – сказала себе Алла Тихоновна, переворачивая очередную страницу.
 

«7 апреля.
У меня кругом идет голова. Не могу привыкнуть к мысли, что это все происходит наяву. Все кажется, что это какой-то дешевый американский боевик. Мой Донбасс не хочет подчиняться киевским фашистом. Наши лидеры призывают к разоружению сил Правого сектора. Ведь именно Ярош угорожает нам оружием. Очень часто показывают ролик, где Сашко Белый демонстрирует свои пистолеты, автомат, несколько ножей, извлекая их из карманов и карманчиков своего обмундирования. Такое впечатление, что он считает себя непобедимым. Смотреть омерзительно на эту разжиревшую тушу! Неужели его некому заткнуть? Где же этот снайпер, так лихо снимавший людей на Майдане? Кстати, прошел по Киеву слух, что это женщина. Неужели – женщина? Существо мягкое, нежное, красивое? Невероятно! Но дыма без огня не бывает. Еще слышал, что она спортсменка по биатлону, которой мы все гордились. Надежда Савченко, да-да, именно она.  Не верю! Ложь это все! Как может такая женщина убивать?»

12 апреля.

Доигрался! Убит Сашко Белый. А ведь еще недавно он хвастал своей непобедимостью. По СМИ сказали, что он убил сам себя. Что за бред? Кого-то «отмазывают». Ярош грозится найти и закопать убийцу своего «дружбана».  Не могу больше находиться в Киеве. Надо ехать домой и быть среди своих. Совсем запутался. Идет предвыборная кампания. Кандидатов – до хрена! Но они один за другим отказываются участвовать в выборах, снимая свои кандидатуры. А Кличко даже снял свою в пользу Порошенко. Чего это ради «шоколадный барон» прется в президенты?  Ходят слухи, что именно его кандидатура утверждена и одобрена Абамой и Евросоюзом. Господи, что творится? Почему нашего президента утверждает этот ниггер? А наши в это время захватывают административные здания! Причем, без единого выстрела! И Донецк, и Луганск не довольны присланными им губернаторами. Подумать только, к власти устремились радикально настроенные евреи! А что творит хозяин «Приват-банка» Коломойский! Я раньше даже не слышал о нем ничего, а тут выплыл на поверхность. Говорят же, что всякое говно на поверхность всплывет. Вот и выплывает раз за разом все новое… Киев предупреждает Юго-Восток (так теперь называют мой Донецк и Луганск), что применит к ним самые жесткие санкции. Но, похоже, угрозы Киева на Донбасс не действуют. Нет, надо ехать домой!

В Мариуполе произошел кровавый конфликт. По городу прошел слух, что бойцы Правого сектора расположились в воинской части. Безоружные мариупольцы пошли к этой воинской части, чтобы договориться о неприменении оружия, дабы не было кровопролития, но боевики Правого сектора, даже не выслушав безоружных людей, открыли по ним огонь на поражение. Господи, если ты есть и все видишь и слышишь, почему ты молчишь?! Почему не наказываешь убийц?!

Показательным является «штурм» горотдела милиции в моем родном городе, в Горловке. Говорят, что ребята вполне хорошо организованы и дисциплинированы.

«Руководители очень грамотно и профессионально управляли захватом, который осуществлялся максимально корректно. Для всех задержанных сотрудников горотдела организовали коридор. Их выпустили без излишней агрессии, «коридоров позора» и прочих унижений, которые были на западе Украины. Требования протестующих на Юго-Востоке вполне ограничены... , - так пишут все украинские СМИ.  Тогда возникает вопрос: зачем же нужна антитеррористическая операция?» Не понял: какая антитеррористическая операция? Я что-то пропустил со своей работой? Надо завтра расспросить Богдана. Он всегда в курсе всех происходящих дел! Блин! Ребята там участвуют в таких событиях, а я тут зарабатываю деньги. Все! Уезжаю!»

-  Да, мальчик мой, знал бы ты в апреле, что ожидает твой любимый город уже в мае-июне, ты бы, возможно, не торопился сюда, не спешил оставить сиротой дочь… Или все равно приехал бы и встал на защиту города и своей маленькой дочери, жены, родителей?! – теперь опытная учительница не сомневалась. Она знала, кто автор этих записей и многочисленных снимков, приклеенных к исписанным неровным почерком  страницам.

К дневнику Аркадия Домбровского учительница его дочери вернулась ближе к полудню следующего дня. С утра были кое-какие дела и, закончив их, Алла села к компьютерному столу. Раскрыв общую, исписанную мелким почерком тетрадь, пробежала глазами прочитанные вчера страницы.


-  Ясно одно: все это нужно было Киеву, - поражалась женщина. – Видно, он выполняет какой-то очень большой заказ… Какой заказ? Убивать собственных людей?! – в недоумении качала она головой. – Из-за чего? Может, Америке нужен сланцевый газ? Так она итак строит бурильные установки под Славянском…
 
На улице послышался нарастающий гул. Алла вскочила и подбежала к окну. Ничего не увидев, вошла в спальню и отодвинула штору. Небо с северо-запада заволакивала огромная черная туча, которую хозяйка дремлющей на диванчике собаки приняла за дым.

-  Взрывы? У нас - взрывы? – лихорадочно металась в голове страшная догадка. 

Но вот вдалеке сверкнула еле заметная молния, и тут же послышался  резкий удар грома.
-  Слава Богу! Это всего лишь грозовая туча, - облегченно вздохнула женщина и открыла окно. В комнату ворвался преддождевой порыв ветра, наполнив ее всю запахом слегка прибитой дождем дорожной пыли и прохлады. Тонкая тюлевая штора взвилась под потолок и резко опустилась, коснувшись влажного холодного носа пса. Гном вскочил с дивана и грозно зарычал.

-  Ты чего, глупыш? – потрепала по голове собаку Алла. – Это всего лишь грозовой ветер. Отдыхай.

Тихий, уверенный голос Хозяйки немного успокоил Гнома. Тот улегся к ногам женщины и положил голову на лапы. Он еще порыкивал, откидывая носом прикасавшуюся к нему уголком тюлевую штору, но страха в голосе уже не было.

Ореховое дерево перед окном сгибалось от резких порывов ветра. Вот упали первые капли дождя, разукрасив видимый еще асфальт в крупный горошек, потом забарабанили по карнизу. Через несколько секунд все небо затянули черные тяжелые тучи. Над девятиэтажным домом – напротив - сверкнула молния, разрезав небо на две половины. Она была столь ярка, что в свете ее увидела стоящая у окна женщина и остановку с людьми, старавшимися укрыться от налетевшего дождя под зеленой пластиковой крышей, и продуктовый магазин «Викторию» ярко-желтого цвета. Вспышка эта на секунду-другую ослепила Аллу, и та закрыла глаза рукой. Очередной, резкий удар грома раздался следом, опередив хлынувший стеной ливень. В квартире и на улице стало темно, как ночью.

-  Все повторяется, - с растерянной улыбкой тихо произнесла женщина. – Все повторяется…

Следующий удар грома словно пробил брешь в памяти Аллы, приоткрыв давние, почти забытые годы детства, и она  увидела трех девочек, бегущих по бесконечному лугу под темным, как сегодняшнее, небом.

-  Это все ты виновата, Алка-палка! -  капризно скривила губы Любашка, тряхнув красиво подстриженными густыми черными волосами. – Если бы не ты, сидела бы я сейчас дома, а не бежала из «Осинок» от страшной тучи! – и, едва переведя дух, продолжила. – Вечно ты со своими выдумками… Лучше бы на своем месте купались, на кургане. Тут и ключ, можно водички попить, если захочется… А тебе надо было на самое глубокое место… Да в «Осинках», если хочешь знать, столько людей утонуло, мне баба Таня рассказывала…
-  Ну, и сидела бы на печке со своей бабой Таней-мотаней! – отозвалась белокурая девочка, вытерев тыльной стороной ладони веснушчатый нос. – Тебя никто насильно не тащил, сама «поперлась», а теперь недовольна!
-  Из-за тебя и нам попадет, да, Валька? – повернулась Любашка к маленькой большеротой девочке с тонкими, сжатыми губами: Валька изо всех сил крепилась, чтобы не зареветь. – Чего ты молчишь?
-  Что ты к ней пристала? – снимая с ног красные туфельки на пряжке, одернула подружку Алла. – Каждый сам за себя, понятно? Давай руку, - и взяла свободной рукой за руку маленькую, едва успевающую за старшими подругами Валюшку. – Надо через речку успеть перейти до грозы, а то еще по воде бабахнет!

Вальке стало легче. Она не столько отставала, сколько боялась грозы, а еще больше боялась признаться в этом подругам. Алла еще ничего, а вот от Любашки потом не было бы покоя: столько насмешек посыпалось бы на голову трусихи Вальки!

-  Все, разувайтесь быстрее! – командовала Алла, ступив в ставшую серой, неприветливой воду брода. – Ой, а вода теплая-претеплая! Скорее, скорее, Валь, а то опять отстанешь, а нам еще на гору прогона взобраться надо. Пойдет дождь, станет скользко – никогда не залезем!

Первые крупные капли дождя упали на воду, когда девочки уже перешли мелководье. Сверкнула молния, и раздался такой удар грома, что он заглушил крик испуганных, присевших на корточки подружек. Валька, напугавшись, закрыла голову подолом длинного, сшитого теткой платья. Она вообще носила одежду такой длины, тогда как у подружек платья были коротенькие, нарядные, купленные в магазине. Отца у Вальки не было. Жили они втроем: мать, тетка Маруся и она, Валька, совсем недавно перебравшаяся с матерью из Субботина.
-  Все! Бегом на гору! – командовала Алла.

Где бегом, где ползком, взобрались девочки наверх крутой горы, за которой начиналась дорога в деревню. Небо стало совсем черным.

Вдоль прогона росли кусты цветущей сейчас сирени, которая ровной стеной стояла вдоль огорода одинокой, живущей на окраине деревни бабы Оли.
-  Мне страшно, - закатывая глаза, выдохнула Любашка. – Я сейчас умру...
-  Не умрешь раньше смерти! – услышали подружки над головами хрипловатый голос и присели от страха. – Скорее ко мне! – схватила за руки старая женщина двух попавшихся под руки девчонок и крикнула третьей. - Ныряй в сирень!

Почти бегом домчалась эта странная ватага до дверей маленькой, еле белевшей в темноте хатке, открыв дверь которой, баба Оля дала команду:
-  Скорее! – и, только захлопнув дверь и повернув тугую щеколду, добавила – Успели! – потому что там, за дверью, будто разозлившись, что не догнал беглянок, завыл, засуетился ветер, засвистел между листвой возвышающегося над хатой одинокой старухи ясеня.
-  Идите за мной! – произнесла хозяйка домишки, стоящего  на окраине деревни, а сама уверенно пошла вперед, ни разу не споткнувшись в темных, длинных сенях.

Девочки, держась левыми руками друг за дружку, а правыми - за стену сеней, медленно двигались вперед.  Баба Оля первой добралась до двери и распахнула ее. На девчат просто обрушился поток яркого электрического света, и они повеселели.

-  Ну, вот мы и дома! – снимая старую, ношенную лет сто фуфайку, произнесла хозяйка. – Садитесь вот тут, на сундук. Я сейчас.
-  Ой, как тут красиво! – поворачивая маленькую, с редкими волосенками голову, дивилась Валька, разглядывая вышитые рушники на стенах, яркий полог, закрывающий стоящую за печью широкую самодельную кровать с высокими подушками. – А печка, девочки, гляньте, какая печка! – распахнув узкие, похожие на китайские, глазки, восхищалась она. – Гляньте, какие цветы нарисованы!

Любашка с Аллой тоже в первый раз попали в дом к странной этой старой женщине. Разные слухи ходили о ней в деревне. Говорили даже, что она умеет колдовать.

 Но пятиклассницы Алла и Любашка уже знали, что никаких колдунов не бывает, что все это враки, но дом бабы Оли всегда обходили стороной. Сейчас они тоже сидели притихшие, разглядывая нехитрую бабину утварь. Справа от входа располагалась большая русская печь, расписанная красивыми красными и голубыми цветами, переплетающимися с зеленой листвой.

 Сразу за печью, до самого окна, стояла кровать, убранная, как на праздник, вышитыми подушками и льняным, тоже вышитым покрывалом. Между двумя подслеповатыми окнами примостился самодельный деревянный стол, застеленный яркой клеенкой. За вторым окном, у стены, стоял деревянный диван, сделанный дедушкой Игнатом (он всей деревне раньше вырезал всякую мебель).

Диван, как и сундук, на котором сидели девочки, баба Оля застелила шерстяным домотканым покрывалом в разноцветную клетку. Между диваном и сундуком висело какое-то сооружение с полками, где хранилась нехитрая посуда.

Земляной пол баба Оля красила, как деревянный, обычной половой краской. Сейчас, когда на улице стеной лил дождь, когда яркие вспышки молний чертили по небу, когда оглушительные удары грома пугали все живое, девочкам маленький, однокомнатный домишко старой женщины казался сказочным дворцом.


-  Чай пить будете? – появилась с чугунком в руках хозяйка сказочного дома. -  Валюшка, вон доска. Поставь скорее на стол, а то руки спалю, - произнесла она, держа на вытянутых руках горячий закопченный чугун с чаем. – Ага, ага, хорошо… А ты, Любашка, доставай кружки, - кивнула головой на «сооружение» для посуды. – И ложки, ложки бери деревянные, а то, чего доброго, обваритесь. Кипяток ведь… Ты что барыней сидишь? – выпрямилась во весь свой высокий рост сутулая баба Оля, обращаясь к Алле. – Доставай хлеб, вон, вверху, видишь? И сахар… Миска синяя с сахаром… Ножик не бери, сама достану.

И, когда она стала наливать половником свежезаваренный зеленоватый чай с мятой, по маленькой, многолюдной сейчас комнате поплыл ни с чем не сравнимый запах. Нарезав ломтями домашний хлеб, баба Оля разложила его девочкам.

-  Ешьте! Чай черпайте ложками, потому – горячий! Ну, и кто же вас надоумил идти перед грозой в «Осинки»? – глядя поверх своей эмалированной кружки прямо на Аллу, чуть позже спросила старушка.
-  Я позвала, - откладывая вкусно пахнущий хлеб, вздохнула Алла. – Я никого не заставляла, - стала оправдываться девочка. – Просто – позвала, и мы все пошли.
-  Да ты ешь, ешь! – одними глазами улыбнулась хозяйка. – И чай пей! Это не простой чай, заколдованный. Вот сейчас попьете, и испуг ваш – куда денется! Ну, а в «Осинки» - то зачем? Там же взрослые купаются. И то, гляди, не все. Многие боятся. А ты повела их…
-  А потому что я не боюсь! – выпалила Алла и смело посмотрела на старушку. – Мы не боимся, - поправилась она.
-  А ну, как кто-то стал бы тонуть? – не сдавалась старая женщина. – А ты – возьми, да испугайся, что тогда? Отца-мать в тюрьму бы посадили, а?
-  А я бы спасла! – отчеканила девочка.
-  Да не спасла бы, - вздохнула баба Оля. – Не спасла бы… Сама бы вместе на дно пошла… Эх, глупое, неразумное дитя! Эй, эй! – вдруг вскрикнула старушка. – Алла, скорее в окно стучи! Отец твой на речку идет, небось, вас разыскивает. – А сама уже открывала окно. – Тихон Петрович! Эй, Тихон! Поди сюда!

Девочки прильнули к окну. На улице, закутанный в военную плащ-палатку, возвышался кто-то огромный, черный.
-  Да не могу я! – услышали девочки голос отца Аллы. – Девчонки пропали. Иду вот искать!
-  Сюда, говорю, поди! – позвала баба Оля, перекрикивая удары грома и шум ливня. – Иди, иди, не сумлевайся!

И, когда фигура школьного учителя выросла в проеме двери, девочки сразу узнали его. С Тихона Петровича ручьями текла вода. Из-под капюшона тревожно  глядели взволнованные глаза.

-  Тут они, тут, у меня! Смотри, чай пьют и в ус не дуют! Иди, иди домой! Управляйся со скотиной. Прибегут девчонки, когда дождь перестанет! Небось, гусенят «позапорет» дождь, - качала головой старушка. – Ты-то своих всех собрал ай нет?

Обрадованный, что с дочкой и ее подружками все в порядке, Тихон Петрович заспешил обратно.

-  Спасибо тебе, Тимофеевна! Побегу, матерей обрадую. Дождь ведь какой – не выйти, носа не высунуть! А с тобой, - повернулся к дочери, - дома разговор будет!
-  Иди, иди! Ишь, какой выискался… умник! – махнула рукой Тимофеевна, когда за учителем закрыла дверь. – Это тебе надо по жопе палкой… «Разговор будет», - пере-дразнивая, повторила слова Тихона Петровича старушка.

Девочки, согревшиеся, успокоенные, разморенные чаем так и покатились со смеху, представив бабу Олю с палкой в руках и Аллиного отца, которого надо было по ж… палкой.

-  А за что его, баб Оля? – не выдержала Валька. – Он же учитель.
-  А что, у учителя, что ли, жопы нету?  У всех она есть, у всех… А за что? Мы знаем, за что, да, Аллочка?

Но девочка с недоумением смотрела на спасшую их от страшного ливня женщину.
-  Как? Неужто забыла, как он перед первым сентября тебя налысо «оболванил»?
-  А я помню! В первом классе…, – встала перед бабой Олей Любашка. – Ты тогда все время на уроках в белой шляпе сидела, - повернулась она к подружке. - А все равно тебя все «Лыской» дразнили! 
-  Вот всегда ты, девка, лезешь поперед батьки в пекло! – отмахнулась от Любашки старая женщина и поглядела на Аллу. – Ну, и что ты покраснела, как бурак? Ить это не ты себя, а отец родной тебя твоих роскошных волос лишил, начисто лишил, паразит! А ты что, позабыла?
-  Нет, - тихо ответила девочка, смахивая со лба отросшую челку. – Нет, потому что теперь у меня вместо моих кос – вот это, - она подняла вверх свои маленькие, тоненькие «хвостики». - И больше мы никогда не стригли волосы. Просто они почему-то не растут…
    -  Потому что у твоего отца руки из жопы растут, - смахивая со стола крошки хлеба в подставленную ладонь, произнесла старая женщина. – И ума нет ни грамма. Это надо же придумать такое: он машинку для стрижки волос на родной дочери опробовать решил!И когда? Перед первым сентября, когда все дети шли в школу! И ведь так и не научился стричь никого,  только ребенку красивую головку изуродовал, леший! И правильно, что мать твоя с ним цельный год не разговаривала, правильно! Да только – толку-то чуть… Как любил выпивать, так и выпивает по сей день, - забормотала уже для себя баба Оля, вынося опустошенный чугун в сени. – И помрет ведь, паразит, от водки этой проклятой,помрет от нее… А поможет ему помереть сосед мой, Толик. Та еще падаль…

Алла, выносившая следом за гостеприимной хозяйкой кружки и ложки, услышала последние слова женщины и заплакала.

-  Не плачь, не плачь, глупая, - погладила по голове девочку хозяйка домишки на краю деревни. – Не завтра ведь это будет, и не послезавтра… Не скоро. Внуков дождется, и твоих, и брата твоего детишек… Дождется, поживет еще. Иди, иди к подругам, успокойся. Все обойдется, – а, когда девочка ушла, высыпала баба Оля крошки хлеба в остывший чай и долго смотрела на них. – Да, а мамка-то твоя раньше помрет. Сорвала сердце потому что тогда, увидев дело рук отца твоего и твою изуродованную голову… А она ведь ленты тебе из города привезла. Ни у кого таких еще не было: газовые! Ох, хороши были ленты! Болезнь после скажется, а она молчать будет, стыдно ей, видишь ли, признаться, что сердце болит… Эх, люди, люди… Кабы знать все да вовремя исправить… Нельзя! От судьбы не уйдешь!


Новый раскат грома заставил Аллу Тихоновну вздрогнуть. Она глянула в открытое окно на темную мокрую улицу, бурлящую вдоль бордюров воду и пришла в себя.
-  Окошко в детство закрылось, - горько улыбнулась своему отражению в стекле окна. – А ведь права была баба Оля: отец действительно умер от водки, не намного пережив маму…

Напившись накануне с соседями, которые, как коршуны, слетались к нему в день получения пенсии, Тихон Петрович попросил оставить ему на похмелье граммов пятьдесят купленной на его же деньги водки.

-  Да не вопрос, Петрович! – налил в стакан водку молодой, нигде не работающий сосед Николай. – Вот, это тебе на завтра. Отставь сразу. А то мы разойдемся, кто – на работу, кто – еще куда, а тебе и опохмелиться нечем будет…, - и сердито глянул на Толика Усманова, бросившего жадный завистливый взгляд на отставленный стакан. – Смотри, гад, задушу, если что…

Допив водку и закусив, мужики уложили захмелевшего хозяина на диван и ушли, плотно закрыв за собой двери.

Примерно через час во двор, крадучись, вошел мелкий, хлипкий мужичонка, жадный до всего чужого. Это был сосед бабы Оли, Толик Усманов, не один раз битый соседями за свою жадность, подлость, наглость.

Он боялся кулаков Николая, но даже страх быть побитым не остановил мужика, который знал, что на столе у Петровича стоит стакан, наполовину наполненный водкой.  Напрасно лаял, зовя Хозяина, верный пес, напрасно он рвался с цепи: Хозяин крепко спал.

Притаившись, Толик ждал. Кругом было тихо. Тогда он вошел в дом, ощупью добрался до стола и нашел оставленный Тихону Петровичу стакан со спиртным. Схватив его трясущейся от жадности рукой, вылил содержимое в свой беззубый рот, вытер рукавом мокрые губы и выдвинул правый верхний ящик стола. Там находилась металлическая коробочка из-под чая, в которой одинокий человек хранил деньги.

С трудом открыв коробку, сопя и оглядываясь, вытащил Толик хрустящие бумажки и, так же крадучись, покинул дом гостеприимного хозяина, даже не задумываясь о том, что обрекает хозяина на безвременную смерть.

Только в полдень, не видя соседа, постучалась в дом подруга покойной Катерины Петровны. Не услышав ответа, толкнула дверь. Тихон умер сидя, засунув правую руку под рубашку, туда, где умирало, задыхаясь, его постаревшее сердце… 

При вскрытии районный врач сказал приехавшей дочери, что стоило отцу выпить пару глотков водки или вина, и он был бы жив.

На похоронах Толик стоял в стороне, прячась от настойчивого, пытливого взгляда Аллы. Именно его подозревала молодая женщина в смерти отца, именно на него указывали мужики, клявшиеся, что оставили Петровичу полстакана водки на опохмелку.

И выпить водку, и украсть деньги мог только этот гаденький, неприметный с виду мужик, пришедший после похорон поминать человека, ушедшего в мир иной и по его вине.

Толик ненадолго пережил Тихона Петровича. На крестинах своего внука он захлебнулся крепким бутылочным пивом, которое припрятал для себя в летней кухне уже после застолья и спешил допить его, спеша и захлебываясь. И спасти его не успели...

Удобно усевшись в кресле, учительница Кати Домбровской раскрыла тетрадь отца девочки: ей не терпелось прочитать ее всю. Уверена была сидящая у окна женщина, что в старенькой этой общей тетради хранится не одна тайна, которую пыталась скрыть от народа пришедшая к власти Киевская хунта.

И она не ошиблась. С трудом разбирая неровный почерк Аркадия Николаевича, Алла листала тем не менее страницу за страницей, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть приклеенные  тут же фотографии. Закрыв коричневый клеенчатый переплет, учительница долго неподвижно смотрела перед собой ничего не видящими глазами.

-  Нет, это невозможно! Это просто – невозможно! – громко произнесла женщина, напугав свою собаку.

Гном вздрогнул и поднял голову: Хозяйка сидела неподвижно, только руки ее то скручивали в трубочку, то вновь раскручивали старую клеенчатую тетрадь.
-  Выходит, что население Донбасса хунта решила просто уничтожить? Она действует по принципу: нет человека – нет проблемы. Но Донбасс – многомиллионный регион… Как это – уничтожить?! Почему Домбровский пишет, что первая подобная акция пройдет в Одессе? Нет, невероятно! Как уничтожение людей можно назвать просто «акцией»?! Господи, Господи, что происходит?!

Педагог вновь раскрыла прочитанную только что тетрадь, полистала ее.

-  Вот, нашла! – сама себе сказала Алла и прочла: «На второе мая намечена первая акция по уничтожению людей. Она пройдет в Одессе при любых обстоятельствах. Все уже согласовано с мэром города, милицией и пожарниками. Все обговорено. Действовать будут заезжие гастролеры, которых потом на автобусах отправят на вокзал, чтобы они спокойно вернулись в Киев. Видимо, это будут отморозки, которым все равно, за что платят. Это очень секретные сведения, которые мне удалось узнать чудом. Не знаю, как предотвратить эту акцию, не знаю, кому можно рассказать об этом! Ничего не знаю, - в том-то и загвоздка! А вдруг это – просто фейк? Так, припугнуть народ?»

 -   Что значит - «…вернулись в Киев»? Их что, должен направить в Одессу Киев?! И что они там должны устроить? Что это за акция такая? Второго мая? Но ведь первого мая – День международной солидарности трудящихся… Бывало, демонстрация в городе, колонны празднично одетых людей с песнями, транспарантами, флагами… По тротуарам – столы со всякой всячиной. Везде песни, музыка, веселье! А теперь Украина устранила и этот праздник, и день Октябрьской революции, и День Победы... Хорошо, что Новый год оставили, пока оставили, - невесело усмехаясь, рассуждала сама с собой женщина.

Алла Тихоновна даже предположить не могла, какую именно акцию готовили в Одессе блюстители власти и правопорядка. Но то, что произошло в Одессе в указанный  Домбровским срок, перевернуло не только сознание учительницы и ее земляков-донбассцев. Оно перевернуло сознание людей всего мира,да, пожалуй, и сам мир, поставив его с ног на голову!

Второе мая в Одессе начиналось чистым праздничным утром: сегодня футбольный матч, а одесситы – известные болельщики!
 
-  Вика, собирайся! Сначала съездим к друзьям, а потом погуляем по городу. Сегодня прекрасная погода! – говорил в трубку сотового телефона молодой человек Виктории Райзманн. – Мы везде должны успеть. Матч без нас – ну, просто не состоится!
-  Хорошо! – кокетливо улыбнулась хорошенькая девушка, глядя с балкона вниз, где стоял Виталик с трубкой в руках. – Заходи, позавтракаем вместе. Мама пирожков напекла, молодой картошечки наварила. Давай, поднимайся!

Роза Яковлевна, сложив руки, стояла в дверях. Она хорошо знала молодого человека своей дочери. Виталий нравился всей семье Райзманнов воспитанностью, искренностью и чистотой помыслов. У Викуси были серьезные отношения с этим красивым юношей, будущим великим музыкантом. Высокий кудрявый скрипач, не раз занимавший первые места в городских конкурсах, готовил большую программу к всеукраинскому фестивалю и был  почти уверен в своей победе.

-  Доброе утро, Роза Яковлевна! – мило картавя, приветствовал он хозяйку дома. – Вы разрешите мне забрать Вику на весь день?
-  Конечно, конечно! Только позавтракайте сначала. Проходи, садись. Сейчас я буду тебя кормить, а то твоя бабушка, наверное, совсем не кормит тебя, вон, какой худой… - нараспев, говорила мать любимой девушки Виталия, посмеиваясь накрашенными розовой помадой губами. – Викуся, поспеши! – окликнула она дочь.

После завтрака Роза Яковлевна поцеловала доченьку в голову и строго наказала молодому человеку беречь ее, как зеницу ока.
-  Конечно, конечно! Мы с Викусей скоро поженимся, будем жить долго и счастливо и умрем в один день! – отшутился Виталий.
-  То-то же! – мать закрыла калитку и перекрестила отходящих от дома-сада молодых людей.

Через минуту она уже звонила мужу:
-  Лева, ушли дети… Только что. Да-да, сказала. И это тоже сказала… Но что-то мне неспокойно, Лева. Да не накручиваю я себя… Не знаю, что может случиться… Да, войны нет, конечно… Да знаю я, знаю! Но что делать  любящей матери, если сердце ее бедное болит? Хорошо, я не буду отрывать тебя от дел по пустякам… И я тебя…

Хозяйка дома, утопающего в цветах, положила трубку и села за стол, туда, где только что сидела ее дочь. И вдруг почувствовала такой острый укол в сердце, что даже застонала и легла грудью на кухонный стол, стараясь смягчить боль.
-  Что такое со мной? – прошептала опять Роза Яковлевна и достала из ящика стоящего за спиной шкафчика сердечные капли.

Молодые люди приехали в центр и направились к Куликову полю, где их уже ждали друзья.
-  Привет, привет! Что новенького в городе? – здоровался за руку с товарищами Виталий.
-  Да все, в общем, по-старому. Но сегодня ожидается большая группа фанов, которые собираются маршем пройти по центральным улицам Одессы…, - начал было Никита, приглаживая белые, как снег, волосы, но Виталий перебил друга.
-  И что же в этом нового?
-  У нас есть сведения, что они уже в городе… и с оружием, - поднял глаза на юного известного в городе скрипача Никита.
-  С оружием? А откуда у тебя такие сведения? И зачем оно им? Они что, собираются стрелять в нашу команду, если она выиграет матч?
-  Вопрос не ко мне. Эти ребята настроены очень агрессивно. Одни из них от Евромайдана, другие - «правые». От них можно ожидать всего, сам знаешь…, - поднял на друга голубые глаза Никита.
-  Да-а…, - только и мог проговорить Виталий.

События в городе стали разворачиваться по какому-то плохо сдирижированному сценарию. Болельщики, идущие по центральной улице города, вели себя вызывающе. К ним присоединялись все новые «фаны», добирающиеся в город разными путями.

Идущая к Дерибасовской толпа росла, становилась все агрессивнее. Милиция, стоящая вдоль шоссе, по которому шествовали приезжие в город люди, не предпринимала пока никаких действий.

Гости Одессы, часть из которых была одета в черную форму, остановились и стали наклеивать на рукава красные липкие ленты. Ленты эти выделяли  этих молодых людей из толпы и видны были издалека. В какой-то момент часть толпы побежала через перекресток на улицу Жуковского. Буквально в пяти-десяти метрах от места их сбора был обнаружен «схрон бандеровцев с целой машиной автоматов», - так кричали в толпе. Перед подъездом, где нашли «схрон», встало несколько милиционеров, с другой стороны подъезд заблокировали приезжие болельщики.

-  Ты знаешь, - говорил Виталию идущий рядом Никита, - мне рассказывали, что там находится штаб то ли «самообороны майдана», то ли «правого сектора».
-  Но если в машине находилось оружие, милиция должна изъять его, - начал было Виталий. – Но, как я вижу, полная машина автоматов совсем боевиков не заинтересовала, поэтому попыток штурмовать подъезд не было, и командиры, ты посмотри,  постоянно зовут людей обратно на Александровский… А они, ты только глянь, Вика, они разнесли машину, к которой привязана сине-желтая ленточка…
-  Виталик, давай вернемся. Мне очень страшно, - остановилась девушка.
-  Да чего ты боишься, малышка? Ну, подерутся фанаты, ну, помашут кулаками… Нам-то что? Мы только посмотрим, чем все закончится, а то вернемся и ничего рассказать не сможем, - успокоил подружку скрипач.

К этому моменту уже начала подтягиваться милиция как в экипировке, так и без нее. Но никого она даже не пытались задерживать, хотя некоторые прохожие достаточно эмоционально указывали ей, что на улице находится толпа вооруженных людей.

-  Ты знаешь, создается впечатление, что они тут все заодно, - заявила Виктория, наблюдая за поведением правоохранительных органов. – Посмотри, они никак не реагируют на вооруженных фанов, их не удивляют заявление граждан. Почему? Почему мэр Немировский допустил такую ситуацию в городе? А, может, это и его рук дело тоже? Вот эти, с красными ленточками на рукавах, кто? Ну, с георгиевскими – понятно, а эти? А вон, смотри, «мент» повязывает красную ленту. Зачем? И это не рядовой… Я не вижу отсюда количество звездочек на погонах…

Городская администрация, проводившая в этот день экстренное совещание, приняла решение: выстроить кордон перед подъездом дома, где обнаружили «схрон с оружием», хотя зачем это было нужно — непонятно. К этому времени все бойцы «оттянулись» обратно на Александровский проспект, после чего двинулись по проспекту в сторону Греческой площади. Милиция делала какие-то вялые попытки им помешать. Попытки эти заключались в том, что она выстраивалась через половину проспекта, а спешащие к Дому профсоюзов люди  просто обходили милиционеров стороной. Было видно, что у блюстителей правопорядка не хватает людей, и они явно не понимают, что должны делать в этой ситуации.

     Виктория и Виталий находились среди бегущих по шоссе людей, людей, которых уверенно загоняли к Дому профсоюзов.
-  Послушай, Виталик, я не могу и не хочу бежать с этими людьми. Мы ведь просто знакомые ребят, которые называют себя "активистами". Давай задержимся и сойдем с этой глупой дистанции, - запыхавшись  от ускоренной ходьбы, больше похожей на бег, предложила Вика и остановилась.
-  Чого це ти зупинилася? – рявкнул на девушку рыжий здоровила и замахнулся битой.
-   Я попала сюда абсолютно случайно…, - начала было Виктория и не договорила, получив ощутимый удар в спину.
-   Це я тільки попередив, - ухмыльнулся обидчик. – Другий раз отримаєш по повній!
-  Бежим, бежим, Вика! Там разберемся, - разыскивая глазами друга, потянул за рукав девушку Виталий.

Но своего друга Виталий больше не увидит никогда. Никиту через несколько минут «снимет» толстый городской «мент» Микола, который надумал оттачивать снайперское мастерство, стреляя по живым мишеням. И, когда голубоглазый паренек попытается выпрыгнуть из окна объятого огнем здания, его ловко подстрелит все тот же «мент», который даже не прятал лица от камер, а, кажется, даже наоборот – позировал оператору-самоучке.

И  влюбленные разобраться так и не успели. Окруженные с трех сторон ревущей толпой, они слепо следовали один за другим, пока дорога не уперлась в Дом профсоюзов. Видя открытые двери, люди решили, что спасение от бегущих за ними бандитов, вооруженных не только битами, там, внутри здания, и ринулись туда. Первые помчались наверх, Вика с Виталием задержались на первом этаже, где беременная женщина поливала комнатные цветы. Она что-то хотела сказать, но, получив удар дубинкой по выпирающему животу, согнулась и мешком упала на пол.
 
 -  Что вы делаете?! – закричала Виктория. – Она же беременна!
 -   Кто это тут «гавкает»? – повернулся к ней высокий человек с родимым пятном на всю щеку. – Ох, какая кралечка!
Он пошел прямо на нее, растопырив огромные ручищи, словно играл в «Кошки-мышки».
  -   Что вам от меня надо? – взвизгнула Вика, прячась за Виталия.
  -   Послушайте, - вышел вперед молодой скрипач. – Мы просто гуляли и попали сюда случайно… Да отпустите же ее! – попытался вырвать любимую из рук «меченого» Виталий, но тот ударил его дубинкой по голове и продолжал наступать на пятящуюся девушку.
  -   Не трогай ее, негодяй! – простонала пришедшая в себя беременная женщина, вставая. – Она же еще совсем ребенок!
  -    Эй,  Тарас, все зашли? Закрывай уже двери! Теперь они в наших руках, москалівські посланці!  И нам решать, казнить их или помиловать! – и засмеялся икающим,  лошадиным ржанием. – Я пока займусь этой красуней, а тебе придется «оприходовать» беременную. Попробуй, вдруг сподобается, - а сам уже расстегивал пропахшие потом грязные джинсы.
  -  Не трогайте меня! – завизжала испуганная, отчаявшаяся получить помощь девушка. Но удар по лицу лишил ее сознания, и она медленно сползла к ногам стоящего над ней человека.
  -   Вот так-то лучше, - поставив безвольное тело Виктории на четвереньки, пристроился сзади «правосек» и поставил дубинку к стене.

Не зная, как помочь потерявшей сознание девушке, беременная насколько могла,  быстро подскочила к стене и, схватив дубинку, ударила ею по спине насилующего Вику «правосека». Она хотела, чтобы удар пришелся по голове, но чего-то женщина не рассчитала или бита оказалась слишком тяжелой… И вскоре стоящие у здания люди, простые горожане, следовавшие за орущей толпой, услышали вопль, от которого кровь застывала в жилах.
 
Что делали мерзавцы, ожидавшие людей в Доме профсоюзов, не узнает никто. Как они издевались над несчастными узниками смерти по заказу, как судили их своими бесчинствами, скроет все уничтожающий огонь. А огонь этот уже трепетал в бутылках с «коктейлем Молотова», изготовляемый тут же, на площади, молоденькими девушками, которые смеялись, весело переговариваясь. Они представляли, как будут полыхать заживо сжигаемые люди, и это их забавляло…
    
     Одну из них узнает паренек из пятиэтажки, расположенной в центре города. Она жила в соседней с ним квартире, самая веселая изготовительница смертоносной жидкости, называемой «коктейлем Молотова»… Обезображенный труп ее найдут месяца через полтора в канаве с нечистотами. Похоронив дочь, семья уедет из родного города, уедет навсегда, и непонятно, что будет оплакивать мать, воспитавшая такое чадо…

А пока они, перешучиваясь, подсказывая друг другу, делились  секретами, рассказывая о  сумме полученного вознаграждения за такую мелочь, за изготовление смертоносного «коктейля Молотова»…

Роза Яковлевна не находила себе места. Предчувствие страшной беды терзало ее бедное сердце, и она несколько раз звонила мужу.
-  Лева, Лева! – кричала в трубку несчастная мать. – Лева, что-то случилось с нашей девочкой! Что-то случилось, Левочка!
-  Перестань себя мучить, Роза! – степенно отвечал красивый седой еврей. – Она пошла с хорошим мальчиком. Он никогда не оставит ее в беде. Успокойся, милая, отдохни!

Но вечером, возвращаясь домой с работы, Лев Иосифович увидел возбужденных людей, разбитые витрины магазинов, горящие машины и ничего не мог понять.
-  Миша, что происходит, Миша? – вопрошал он своего водителя. – Куда бегут эти люди?
Остановив машину, водитель Миша выглянул в окно. Мимо торопливо шла женщина.
-  Скажите, пожалуйста, - обратился к ней водитель, - куда бегут все эти люди?
-  Да вы что, с Луны свалились? – оглянулась бегущая женщина. – Дом профсоюзов горит, с людьми горит!
-  Почему? – высунулся из машины Лев Иосифович. – Почему он горит?
-  Подожгли! Говорят, люди с Майдана и подожгли…
-  Но Майдан ведь… в Киеве? - с недоумением посмотрел на своего водителя отец Виктории.
-  Так, едем туда! – включил зажигание шофер, и машина помчалась по обезображенным приехавшими фанатами вечерним улицам города.

Прямо перед ними, объятый огнем, полыхал, освещая все вокруг, Дом профсоюзов.
   
       Из окон торчали горящие людские тела, а сверху развевался удерживаемый кем-то Державный стяг Украины.

Вокруг стоял жуткий человеческий стон. Нет, слышен он был не из горящего здания. Оттуда не доносилось уже ни одного человеческого звука. Только громко трещал все пожирающий огонь…

Стонали стоящие вокруг люди, не понимающие, что происходит, почему бездействует милиция, почему стоят, никак не реагируя на происходящее, пожарные машины, почему нет на месте этого вопиющего преступления градоначальника Немировского?! 
Огонь стали тушить спустя какое-то время. Очевидно, «тянули» с этим потому, чтобы все сколько-нибудь важные улики были уничтожены полыхающим пожаром…

Всю ночь находились у сгоревшего здания люди. Их собралось великое множество: пришли матери не вернувшихся домой детей, пришли жены, не дождавшиеся с работы мужей, пришли дети, родители которых не переступили вечером пороги собственных домов.

Из остановившегося такси вышла растрепанная, заплаканная женщина. Она, как слепая, побрела к горящему зданию. Шла наощупь, вытянув руки вперед, и повторяла одно только слово: «Викуся, Викуся…» Из серой «Волги» выскочил седой мужчина. Он подхватил растрепанную женщину и, обнимая, повел ее к машине.
-  Успокойся, дорогая, успокойся! – гладил жену по голове Лев Иосифович. – А где же твои очки?
-  Лева, Левочка, она там, там, Викуся наша … там, - указывала рукой на горящий Дом профсоюзов Роза Яковлевна. – Мы больше никогда не увидим нашу девочку, Лева, никогда!

Слезы безостановочно текли по ее щекам, путаясь в растрепанных волосах. Ее лицо было олицетворением страшного материнского горя, постигшего эту семью, горя, постигшего всю Одессу.

Только утром следующего дня стоящим всю ночь на коленях людям разрешили войти в здание, огонь в котором был наконец-то погашен. То, что увидели одесситы, не поддавалось никакому описанию.

-  Оксаночка, - прохрипел молодой мужчина, склонившись перед трупом обезображенной беременной женщины. – За что «они» тебя, за что?! Она ведь просто пришла в выходной день полить цветы, а ее…, - обратился он к людям и снова прижался к остывшим ногам жены. -   Господи, за что ты ее так наказал?!

В немом ужасе останавливались вошедшие с улицы люди. Закрыв ладонями рты, словно боясь выпустить рвавшийся из сердец вопль, они оглядывались по сторонам, словно не понимая, как оказались в этом аду, аду, устроенном на земле живыми людьми. Людьми?!

    Неподалеку от полулежащей на столе вахтера беременной женщины лежали голова к голове двое молодых людей с отрубленными кистями обугленных рук.
-  Ромео и Джульетта, - неуместно хихикнул провожавший одесситов, разыскивающих пропавших близких, рябой детина в черной вонючей одежде с красной лентой на рукаве. И не было в его глазах ни скорби, ни сострадания. Они были пусты и холодны, и глянувшие в них люди почувствовали ужас от того, что находились рядом с этим человеком. Человеком ли?!

-  Викуся… Детки мои, как же так? – повалилась перед телами молодых людей женщина с растрепанными волосами. – Лева, Левочка, вот она, наша девочка, и Виталик с ней… А где же ваши рученьки? Где они? Вы же музыканты… Господи! Господи! – вопила, раскачиваясь из стороны в сторону обезумевшая от горя мать, обнимая обгоревшие останки лежащих на полу детей…

Рядом с ней стоял на коленях красивый седой еврей, так и не сомкнувший глаз за всю эту страшную длинную ночь. Он больше не успокаивал свою жену, он смотрел пря-мо перед собой на то, что оставили двуногие животные от его красавицы-дочери и ее молодого человека, известного городского скрипача, который готовился прославить своей игрой не только свою родную Одессу.
 
На всех этажах дымились обгоревшие трупы. Они торчали в окнах дома, сожженные в тот момент, когда, отчаявшись найти выход, готовы были прыгнуть вниз, но, подожженные попавшим в каждого «коктейлем» или пулей стрелявшего из пистолета толстого «мента», так и оставались висеть на окнах, лежать на лестницах, часто раздетые наголо. У многих были отрублены кисти рук и ступни ног…

Кто ответит за это преступление перед человечеством?
Когда состоится суд над изуверами, придумавшими после Одесской трагедии новое блюдо - «колорадо по-одесски»?

      Алла Тихоновна сидела у монитора компьютера не шевелясь. Затаив дыхание, слушала она последние новости из Одессы.
-  По данным наших экспертов, в пожаре Дома профсоюзов погибло около пятидесяти человек. Место нахождения более ста человек пока неизвестно, - говорил диктор, а на экране замелькали фотографии сожженных заживо одесситов. – Украинские власти отрицают причастие футбольных фанатов к событиям в этом городе. Они утверждают, что сепаратисты забаррикадировались в Доме профсоюзов, отстреливаясь и кидая «коктейли Молотова» вниз. Именно эти бутылки со смертоносной жидкостью и стали причиной пожара, унесшего столько жизней в Одессе.

Как сообщили позже украинские средства массовой информации, «2 мая произошло массовое убийство людей, политическая позиция которых привела их к гибели. На просторах интернета видны лица тех, кто в этом виноват. Но ни одного имени не названо. Мы требуем, чтобы президент Украины Петр Порошенко выполнил свое обещание, которое он давал третьего  мая в Одессе по поводу беспристрастного расследования случившейся трагедии», - заявляют пораженные жестокостью одесситы. Надо заметить, что в данном пикете, организованном «Партией развития Украины» и проходившем под украинскими национальными флагами, не принимали участия представители Антимайдана и движения Куликова поля, которое объединяет многих родственников и друзей погибших второго мая одесситов. Тем не менее, в конце митинга милиционеры переписали паспортные данные всех его участников».

-  То есть, вы сейчас хотите меня убедить, что эти несчастные украинцы, одесситы, сгорели потому, что подожгли себя сами?! Да слышишь ли ты этих нелюдей, Господи? Слышишь, что мелют их бесчувственные уста?! И это вы твердите, что «Україна – едина страна»? Как вы собираетесь смотреть в глаза народу после того, что вы учинили в Одессе? – женщина замолчала, на минуту задумавшись. -   Второе мая, второе мая, - лихорадочно стала повторять Алла, когда в комнату вошла дочь со своим другом.

-  Мама, ты что бормочешь? – кинула взгляд на монитор компьютера Таня. – А-а, знаешь уже… Мам, в это просто невозможно поверить. Это ты еще не видела всех фотографий. Их просто не показывают телезрителям, потому что боятся реакции…
-  Дело в том … дело в том, Таня, что об этой, - мать горько усмехнулась, - об этой «акции» в своем дневнике писал отец Кати Домбровской еще задолго до нее. Вот, смотри, - женщина полистала старую тетрадь в коричневом клеенчатом переплете. – Нашла. Читай!
-  То есть, вы хотите сказать, что все это было спланировано заранее? – оторвав взгляд от мелко исписанных листов, поднял голову Костя. – Другими словами, это все было известно Киевской власти?
-  Это не я, это заявляет автор вот этих строк, - тяжело вздохнула женщина. – Значит, все его записи – чистая правда. И Киев намерен уничтожить народ Донбасса, только начал он почему-то с Одессы…
-  А потому что Одесса – портовый город. Вот и решила хунта запугать всю Украину, что подобное будет в каждом городе, если кто-то посмеет только пикнуть, что не считает пришедшее к власти правительство легитимным.

-  Видит Бог, я никогда не интересовалась политикой. Для меня всегда президент был личностью, выражающей и отстаивающей интересы народа… И телевидению я верила, как Господу Богу… Что же случилось с нашей страной, что произошло? Когда все встало с ног на голову? – сокрушалась Алла Тихоновна и не находила ответа. Она вновь и вновь смотрела на монитор компьютера, разглядывая фотографии погибших в Одессе, чувствуя, как закипает внутри ненависть, охватывая не только сердце, но и сознание ее…
-  А что же Россия-матушка? Она-то что молчит? Ведь я сама лично смотрела передачу, на которой  Путин давал интервью журналистам, и на вопрос одного из них, вопрос, касающийся ситуации на Юго-Востоке Украины, президент России, улыбнувшись, ответил: «Русские никогда не бросают своих в беде…»
-  Да, он об этом говорил не один раз, - убежденно произнес Костя. – И не только в этом интервью… Но одно дело – сказать, другое – сделать. Мы ведь не Крым. Зачем мы сдались России?
-  И все-таки я верю Путину, - упрямо вымолвила Алла, - ведь если не Россия, то – кто?
-  Да Путин, я думаю, преследует свои интересы, - не соглашался с матерью своей девушки Костя. - Он ведь часто в последнее время повторяет, что в любой ситуации нужно «думать сначала о себе». Ну, понятно, что он имеет в виду не себя лично, а свою страну, то есть, Россию.

Алла промолчала. Она была обессилена увиденным. Она страдала, потому что не могла понять, что же именно творится сейчас в их некогда прекрасной, цветущей республике, в их городе (она по-прежнему все  еще считала Донбасс частью своей исторической родины). А по телевизору вновь звучал реквием, и проплывали перед глазами изумленного зрителя фотографии жертв Одесской трагедии…

-  Вот они, герои с красными повязками на рукавах! – гневно произнесла женщина. – А этот на маске еще челюсти нарисовал, урод! Да, сожрали вы людей, сожрали! Перемололи нарисованными челюстями, но последнее слово еще не сказано! Я уверена, что Одесса напугана, но не сломлена! Слышите вы, уроды, не сломлена!
-  С кем это ты разговариваешь, мама? – заглянула к матери Таня. – С телевизором? Ну, ты даешь! Светляков отдыхает…

Закрыв руками лицо, сидела Танина мать в комнате, пытаясь успокоить расшумевшееся сердце. Ее верный пес подошел к ней и ткнулся холодным, влажным носом в колени. Алла машинально стала гладить его по голове, чесать за ушами и почувствовала, что потихоньку успокаивается.
-  Сейчас пойдем гулять, Гном, сейчас!
Надев бриджи, Алла взяла поводок. Собака нехотя подставила голову.
-  Что, не хочешь? Ну, пойдем без поводка. А ты будешь хорошо себя вести?
Гном радостно вилял своим обрубленным хвостом.
-  Уговорил. Идем! Таня, мы ушли! Ключ я не беру.
-  Мам, да мы бы с Костиком сами погуляли...
-  Нет, мне надо пройтись и успокоиться. Я сама выведу.
 
На протяжении всего военного времени Алла Тихоновна сотрудничала с городской газетой, публикуя свои очерки, рассказы, эссе. Одесская трагедия настолько поразила женщину, окрасив все, что она любила, ценила, чем гордилась всю свою сознательную жизнь, в черный цвет, что в голове и сердце рождались недоумение, растерянность, перераставшие в ненависть. К празднику Победы, который фашистская власть Киева отменила, в городской газете появилось эссе Аллы, которое называлось «Война».

«Дорогие мои друзья! Завтра самый большой праздник всего советского народа - ДЕНЬ ПОБЕДЫ. И я поздравляю вас всех с этим поистине великим днем! И пусть у нас сейчас неведомая истории война, когда «влада» отправляет всяких отморозков расстреливать, сжигать, насиловать свой народ, я все равно поздравляю вас всех с этим священным праздником! Не теряйте веры, не опускайте руки, не отворачивайтесь от реальности, от голой, суровой правды жизни, а главное - не забывайте, кто и как устроил все то, что творится на нашей многострадальной земле, и верьте, верьте в то, что мы выстоим! Выстоим и станем свидетелями, как жизнь и судьба накажут этих беспредельщиков, насильников, убийц, отравителей и поджигателей, которые гораздо страшнее фашистов, потому что живут рядом с нами, ходят по тем же улицам, а потом, спрятав свои рожи под масками, грабят, убивают, насилуют. Помните об этом всегда! Это и для нас написал Р.Рождественский: "Через века, через года - помните!" Я обращаюсь и к моим землякам-россиянам:

Где же вы теперь, друзья-однополчане?
Почему на помощь не пришли?
Почему людей не отстояли
И фашистов новых не погнали
С юной кровью политой земли?
Почему ведете разговоры
С нелюдями, с нечестью земной?
Вам глаза закрыли плотной шторой?
Вам, кто был для нас всегда опорой,
В этой страшной жизни грозовой?!
Вновь звучат набатом на востоке
Выстрелы, и слезы, и огонь.
И в Одессе пламенным потоком,
Потекла из обгоревших окон
Матерей, сынов и дедов наших кровь.
Сожжены вживую наши братья,
Сожжены нацистским вороньем!
Пусть же только скверну и проклятья,
Кровью окропленное заклятье
Пусть встречают на пути своем!
Все пройдет. Мы выстоим, я знаю,
Потому что любим свой народ.
Мы всегда с родным, единым краем,
Но сейчас мы плачем и рыдаем,
Мы в последний путь сегодня провожаем,
Тех, кто нас к отмщению зовет...

Дорогие мои! Весь народ Украины замер в недоумении: "влада" послала армию уничтожить свой народ?! И это наша власть, которая проповедует единство страны?! Или это изуверы, нелюди, способные поднять руку на беззащитного, вооруженную руку?! И это те, кто пытается научить нас любить свою РОДИНУ? А они хоть знают, что такое - РОДИНА?! В Славянске, Мариуполе, Донецке  до сих пор льется кровь, по сей день  плачут матери, потерявшие своих сыновей в неравном поединке, а нас пытаются убедить, что мы - единая страна? И кто пытается? Те, кто давно продал Украину и продался сам! И кому?! Я думаю, сейчас как раз настал час, когда каждый должен сделать выбор. И тут уже не будет людей, которые станут сетовать на то, что не разбираются в политике, не должно быть! Это уже не политика, когда враг стучит в твою дверь! Это - или ты с народом, или - ты с фашистской хунтой. Третьего быть не может!

Солдат национальной армии Украины! Я обращаюсь к тебе, как женщина, как мать: когда в очередной раз ты попытаешься нажать на курок своей "зброи", представь лицо и глаза своей матери, если тебя, конечно, родила не бешеная волчица; представь свою бабушку, которая пережила Великую Отечественную, и начни, наконец, думать, думать, а не слепо выполнять приказы фашистской хунты. И помни: народ победить нельзя! Поверни свое оружие в защиту тех, кого ты поистине должен защищать, потому что наша армия - это НАРОДНАЯ армия! Или тебе больше подходит имя ФАШИСТ? Тогда знай, что и для тебя найдется пуля, которая прервет твою преступную жизнь!»

Похоронив Ниночку, Елена Долинская уехала домой почти сразу. Муж вдруг заартачился, стал требовать от нее выполнения супружеского долга почти каждую ночь. Так что Лена выехала из Киева только в середине  марта.

Михаил Юрьевич очень обрадовался возвращению дочери и, видя, что она не в себе, не стал ни о чем расспрашивать. «Захочет, сама расскажет!» - мудро решил он.
Лена «отошла» только через неделю,  а вот  родителей Ниночки решилась навестить только на майские праздники.
-  Господи, помоги мне! – просила она Бога. – Научи, как рассказать о таком великом горе! Я боюсь, боюсь, что у меня не найдется слов… Да и что я знаю? Чувствую, что рыжий урод этот изнасиловал и убил Ниночку, но… Но наказывать его никто не будет! Как им это объяснить, как, Господи?!

Поднявшись на второй этаж, Елена протянула руку к звонку и увидела, что дверь не заперта. Она толкнула ее свободной рукой (в другой держала привезенные из Киева гостинцы и последнюю Ниночкину зарплату) и вошла в прихожую.

-  Здравствуйте! – громко сказала она и услышала тихие, осторожные шаги. Из-за двери зала блеснула полоска света, и в прихожую выглянула хозяйка.
-  Здравствуйте, тетя Соня! – поздоровалась с матерью Ниночки подруга. - А что это вы дверь не запираете? Мало ли, какие люди могут войти… Можно к вам?
-  Мать, кто это там? – услышала гостья семьи Веселкиных голос отца подруги. – Идите сюда! – сказал и зашелся в тяжелом, с надрывом, кашле.
-  Да что у нас брать-то? – вздохнула Софья Марковна, кивнув головой, а шепотом добавила. - Помирает он, - и уже громко продолжила. - Лена это, отец, подруга нашей Ниночки… Мы уже идем к тебе, идем.

В полутемной комнате, на диване, лежал Виктор Андреевич. С трудом разглядела девушка худое, с землистым оттенком лицо некогда крепкого видного мужчины. Волосы его, давно не знавшие стрижки, разметались по подушке, руки лежали вдоль тела без движения.
-  Что, не узнала, поди, меня? – вновь прокашлявшись, спросил больной. – Да меня теперь никто не узнает. Лежу вот колода-колодой. Паралич конечностей… Помру днями…
-  Витя, Витенька, ну, вот что ты такое говоришь? Еще огород мне копать будешь! – прервала мужа хозяйка.
-  Не мешайся в разговор, Сонюшка… Мало мне осталось… Поди, поставь чайник. Гости у нас.
-  Тетя Соня, вот гостинцы киевские. Как раз к чаю.
-  Ой, спасибо! У нас-то нынче ничего не купить. Магазины то работают, то нет… Война у нас тут, Леночка, самая настоящая война. А что Ниночка не приехала? Не отпустили ее? А то я ей все СМС-ки шлю, а она все молчит, молчит... Или сильно занята, или обиду забыть не может?
-  Соня, дай и мне поговорить с человеком… Я же никого тут не вижу, а ты – вольная птица. Куда хочешь, туда и полетишь… Иди, иди, ставь чайник! – и, когда жена вышла, произнес. - Садись-ка, девонька, поближе и рассказывай все, как есть…, - и, видя, что Елена никак не может собраться с духом, Виктор Андреевич заговорил сам:
-  Ты Соне-то и не говори ничего. Пусть пока не знает, а мне расскажи… Ниночка-то уже дважды за мной приходила… Станет у дверей и зовет.. Машет рукой, де-скать, пойдем, папка, со мной, собирайся скорее… Нету ее в живых, значит, нету? Прав я, Ленок?
-  Дядя Витя, а когда она звать вас стала? Не помните, первый раз - когда пришла? -  стараясь оттянуть страшный рассказ, спросила Елена.
-  Чего ж? Помню. Я-то не в беспамятстве лежу…, - опять удушливый кашель помешал больному. Прокашлявшись, попросил Елену достать из-под подушки полотенце и вытереть ему выступивший на лбу пот. – Первый раз - в аккурат перед восьмым мартом... Поздно так, вечером… Сонюшка вышла к соседке, Люське Таранихе, уж и не помню, зачем… Я это лежу, задремал, мабуть… И вдруг – голос ее: «Папка, папка, спаси меня…» Я дернулся, глаза открыл – никого… Я и понял тогда, что беда пришла… А второй раз она приходила позавчера и человека одного показала, рыжий такой, огромадный, на обезьяну похожий… Что за человек, не знаешь? Ничего не сказала, а только показала его и звать стала, чтоб я, это, за ней, значит,  пошел… Хотел бухнуться ей в ноги, прощения просить надумал… За всю свою жизнь ни у кого прощения не просил… А все водка эта поганая… Все думал: «Да что там? Сегодня выпью, а завтра – захочу, совсем пить брошу…» Сегодня-завтра… так и пробежала жизнь, колесом пронеслась - прокатилась, и никому-то ни радости не принес, ни счастья… Одна только выпивка была на уме… Цирроз у меня, Ленок… Всю печенку свою пропил… На том и рак поднялся… Она думает, - кивнул в сторону кухни, - что не знаю я ничего… А я все слышу, когда они с врачихой шушукаются… Делаю вид, что сплю, а сам – слушаю… Не знаешь, простила меня девочка моя маленькая? Нет, не простила?
-  Простила, дядя Витя, давно простила! – наклонилась над отцом Ниночки Елена, вытирая обильный пот, покрывший все лицо его. – Как же не простить, вы же отец ее!
-  Э-э, да какой я отец? Пьяница горький, вот кто я такой…, - новый взрыв кашля стал сотрясать тщедушное сейчас тело умирающего отца подруги. – Я тоже думаю, что простила… Ить не пришла бы ко мне… А то два раза пришла… В третий, наверное, заберет меня отседова… И то ладно: с Сонюшкиных плеч обуза-то спадет… И еще война эта! Она, Соня то есть, ведь из-за меня никуда из дому не идет, от бомбежек не прячется… Видала, что творит «Парашка»?
-   Это вы о ком, дядя Витя?
-   Это я о новой власти Киевской, о ней, родимой… Уничтожить задумали Донбасс, уроды! – гневно, уверенно сказал, как отрезал. – Ничего у них не выйдет! Попомни мое слово: не выйдет! Ну, рассказывай, а то мое время заканчивается уже, - и снова загудело в груди больного, захрипело, и начался удушливый, захлебывающийся кашель.

И пока Елена тихо-тихо, чтоб слышал только дядя Витя, рассказывала о последних днях жизни подруги, о ее концертах на Майдане, о сборах в город в тот злополучный, первый Ниночкин выходной день, больной лежал, закрыв глаза, и старался не хрипеть. А у двери в зал, приникнув к ней ухом, стояла в слезах Софья Марковна, понявшая теперь, почему дочь не звонила и не отвечала на ее СМС-ки…

Зажав рот рукой, вернулась женщина в спальню, низко, по самые брови, повязала черный платок, приготовленный ею к смерти мужа, и вошла в зал. Молча прошла мимо гостьи и села у изголовья мужа. Почувствовав присутствие жены, Виктор Андреевич открыл глаза и спросил нарочито громко:
-  Ну, а за что на Майдане-то этом стояли, Лена? За что?
-  За правду, дядя Витя. Только нет ее там, правды, совсем нет. И за деньги, конечно. Я вот привезла… Ниночкину зарплату, - и метнула взгляд на хозяйку: знает, слышала. – Нам за неделю столько платили, - передала конверт с деньгами тете Соне.

Та, молча, взяла конверт и, не глядя, положила на стол у дивана, где лежал муж.

-  Ну, ладно, пойду я, пожалуй! Поправляйтесь, дядя Витя. Я теперь часто буду к вам заходить, если позволите.
-  Отчего же не зайти? Заходи, дочка… когда бомбежек не будет, а то, чай, и наш дом с землей сравняют… А пока цел, заходи…, - и закашлялся с такой силой, что его парализованное тело тряслось и подпрыгивало вместе с подушкой под головой.
-  До свидания! – произнесла Елена, выходя из комнаты, и увидела, как кивнула головой Софья Марковна, что есть мочи зажимая рот рукой…

На площадке между первым и вторым этажами столкнулась гостья Веселкиных с мужчиной в черной маске и такого же цвета одежде. Видно, встреча эта очень удивила незнакомца, он даже остановился и спустился на ступеньку вниз, потом обошел стоящую Елену и поднялся вверх.

Через мгновение женщина услышала автоматную очередь где-то на самом последнем этаже, потом еще и еще, а когда выстрелы раздались над самой ее головой, Лена Долинская вернулась и взбежала на второй этаж. Из квартиры Веселкиных выходил встреченный ею только что незнакомец, только без маски. Немой вопрос застыл на лице медсестры с Майдана: из квартиры погибшей в Киеве подруги выходил ее муж!

Оттолкнув Игоря, Елена вбежала в открытую дверь подружкиной квартиры: на диване, весь забрызганный кровью, улыбался девушке дядя Витя, прижимая к своей груди простреленную голову своей Сонюшки…

Как парализованный человек, у которого не действовали руки и ноги, смог обнять свою жену, пытаясь защитить ее от ворвавшегося в квартиру карателя, не объяснит Елене никто! Вернувшись на площадку, она спустилась вниз и увидела, что каратели заходили только в те квартиры, дверь которых была не заперта. Закрытые квартиры они не взламывали, и люди, если они там в данный момент находились, оставались живы…

-  Если бы вы послушали меня и закрыли за мной дверь, если бы послушали, - шептала женщина, поджидая мужа. Гнев клокотал  в сердце, пытаясь вырваться наружу. Но муж, он же командир карательного отряда,  не дал Елене даже рта раскрыть.
-  Так надо! – резко сказал он, обходя ее стороной. – Зачистка. И мой тебе совет: не таскайся по Славянску. Пуля – дура, она не выбирает жертву! – и пошел, не оглядываясь, дальше.

Уже издали Лена услышала команду: «За мной!» и увидела, как из всех подъездов уцелевшего дома потянулись за командиром люди в черном, люди, совершавшие свое черное дело..

Почувствовав боль внизу живота, присела Елена на нижнюю ступеньку высокого крыльца последнего подъезда. Боль усиливалась.
«Похоже, выкидыш…» - мелькнула мысль. Достав телефон, нажала кнопку «отец» и произнесла:
-   Он их застрелил, папа… Я не могу… идти не могу… Ниночка…

Елена пришла в себя в кабинете хирурга. Пока она была в беспамятстве, к ней забегала Ниночка Веселкина. Она остановилась над спящей Еленой, коснулась холодной рукой ее лба и поспешила уйти через окно.
-  Ниночка! – окликнула ее Лена. – Постой, не уходи…
Но подруга только повернула к ней лицо, наполовину скрытое капюшоном, и шагнула в пространство.
-  Что у тебя в руках, подружка? – и вдруг увидела, что Нина Веселкина прижимает к груди младенца.
-  Отдай! – протянула руки Елена. – Он мой!
-  Уже – нет! – одними губами произнесла  подруга и скрылась за окном.

Лежа на кушетке в кабинете отца, Елена пришла в себя и посмотрела на сидящего перед ней Михаила Юрьевича: «Как же ты постарел за это лето, папочка…»
Увидев, что дочь открыла глаза, хирург Славянской больницы виновато произнес:
-   Прости, Лена, спасти не могли…
-   Я знаю, папа. Все знаю… Ниночка забегала ко мне… она и забрала моего сына… Может, это хорошо … Я ненавидела бы этого ребенка всю жизнь, помня, кто его отец…
-   Но…
-   Нет, папа… на эту тему мы больше никогда не будем говорить, никогда! Я уеду в бабушкину квартиру, папа… Я не смогу больше жить тут… Может, вместе? Наш дом попал под бомбежку, жить негде… а?
-  Мы обсудим это чуть позже, хорошо, дорогая? Отдыхай. У меня много работы.

Лена Долинская уедет из Славянска на второй день после выписки. Железная дорога все еще будет закрыта, и добираться придется автостопом.

В бабушкин город девушка попала вечером, когда уже на улицах горели фонари.
 -  Скажите, пожалуйста, - обратилась она к идущему с авоськой человеку, - а что транспорт? Автобусы ходят, какие?
-   Ходят… по-моему, все маршруты. Но сейчас вы можете надеяться только на «двойку». Она ходит до восьми-девяти часов. Откуда вы? – приостановился рядом с Леной Долинской мужчина.
-  Из Славянска.
-  А-а, понятно… А у нас пока тихо…

Он еще раз окинул взглядом девушку, потом кивнул и поспешил своей дорогой.

Дождавшись автобуса, Елена вошла в салон. Тут было достаточно многолюдно. Люди ехали, в основном, с работы; кто-то – с дачи, а некоторые, возможно, - из гостей.

 В городе шла обычная жизнь, и ей, приехавшей из горячей точки, где каждый миг рвались снаряды, вспыхивали от артобстрелов дома, кричали от горя потерявшие близких люди, было странно видеть все это, как странно было наблюдать в свое время жизнь Майдана, сравнивая ее с обычной жизнью Киева и киевлян, уверенных в том, что война, развязанная хунтой, нужна Донбассу, что война эта является очищением для людей, там живущих… И еще уверенных в том, что на Юго-Востоке Украины очень много лишних людей, которых надо просто уничтожить.

После майских праздников, превращенных Киевской властью в реквием по заживо сгоревшим в Одессе людям, жители Юго-Востока Украины переосмыслили действиительность, их окружавшую. И так не согласные с Киевской хунтой, в результате переворота занявшей места в руководстве страны, некоторые еще колебались, принимать ли участие в референдуме. Но трагедия в Одессе расставила, что называется, все точки над «І»: теперь каждый (или почти каждый) знал, за что он будет голосовать одиннадцатого мая на избирательном участке.

Утро намеченного для проведения референдума дня выдалось на редкость ясным, солнечным. С самого утра к местам голосования потянулся народ. Людской поток нескончаемой лентой вился по тротуарам, пересекал шоссе, заканчиваясь на избирательных участках.

 
Город, в котором жили Алла Тихоновна с дочерью, удивил даже старожилов: никогда не было такой активности, никогда еще со времен существования «незалежной» Украины  не шли люди с такой радостью и искренностью принять участие в политической жизни страны.

День заканчивался. Ровно в двадцать часов по местному времени  закрывались избирательные участки, и жители Донбасса с нетерпением ожидали результатов.
Чтобы скоротать время, Алла взяла в руки газету, принесенную дочерью накануне.

Решение о проведении         референдума в 2014 году
Основная статья: Донецкая Народная Республика

    1. Решение о проведении референдума стало одним из ключевых моментов местного сопротивления правительству в Киеве, поскольку процедура проведения референдума в рамках границ областей не предусмотрена действующей конституцией Украины.
    2. 10 апреля 2014 года самопровозглашённая Донецкая Народная Республика начала формировать избирательную комиссию для проведения референдума о статусе региона. «Работа по подготовке референдума идёт полным ходом. Есть контакты с другими регионами востока Украины, есть контакты с Россией», — заявил Пушилин.

Официальные власти некоторых населённых пунктов Донецкого региона, например Моспино, не собирались проводить референдум. Однако местные жители и председатель территориальной избирательной комиссии г. Моспино Андрей Лихацкий пришли в администрацию и потребовали организовать голосование. В результате 6 мая 2014 года в Моспино был открыт штаб по подготовке к референдуму.

7 мая Владимир Путин на пресс-конференции с председателем ОБСЕ Дидье Буркхальтером обратился к федералистам Луганска и Донецка с просьбой перенести намеченные на 11 мая референдумы об отделении от Украины самопровозглашённых Донецкой и Луганской народных республик. Также он указал на то, что проведение досрочных президентских выборов на Украине 25 мая является «движением в правильном направлении». Председатель центризбиркома ДНР Роман Лягин заявил: «Если руководство Донецкой Народной Республики примет решение перенести дату референдума, то мы вынуждены будем с этим согласиться, но президентских выборов в Донецке проведено точно не будет».

8 мая 2014 года депутаты Донецкой Народной Республики (как и общественный совет Луганской Народной Республики) решили не переносить дату референдума о статусе регионов на другой срок из-за продолжения боёв.

    1. 12 мая 2014 года на вопрос издания ИТАР-ТАСС о том, повлияет ли на позицию Путина о признании итогов референдума тот факт, что Президент РФ сам просил сторонников федерализации перенести референдум на более поздний срок, пресссекретарь Песков уточнил: «Президент не просил, а давал такую рекомендацию».

Подготовка

    2. Подготовка к референдуму осуществлялась в рекордно короткие сроки и заняла около 5 недель.
    3. Обязанности главы ЦИК ДНР исполнял Роман Лягин, a oбязанности координатора Центральной избирательной комиссии ДНР и сопредседателя президиума республики взял на себя Борис Литвинов. Для голосования в регионе были открыты 1527 избирательных участков.

26 апреля Денис Пушилин сообщил, что средства на референдум найдены, но сумму озвучивать он не стал. Для референдума на обычном принтере было напечатано 3,2 миллиона бюллетеней.

По словам Романа Лягина, на организацию референдума потрачено около двух тысяч долларов. Сотрудники избирательных комиссий работали бесплатно, охрану участков обеспечивала милиция и волонтеры.

Осуществлять общественный контроль на голосовании могли журналисты, в том числе иностранные, в количестве 470 человек. При этом в Луганском регионе в качестве неофициальных наблюдателей присутствовали граждане Канады.

В Центризбиркоме ДНР подтвердили факт согласования референдума с дончанами, постоянно проживающими за пределами региона. При условии предъявления паспорта гражданина Украины и прописки в Донецком или Луганском регионах, «донбассцы, проживающие в Москве, Санкт-Петербурге, Ростове-на-Дону, Сочи и Барселоне организовали  нескольких избирательных  площадок, придя на которые, они имели возможность поставить „галочку“ в копии бюллетеня, чтобы таким образом выразить своё отношение к данному референдуму и морально поддержать голосующих на родине, даже несмотря на то, что голоса за пределами двух регионов учитываться в итоговых результатах референдума не будут».

Данную информацию озвучил глава ЦИК самопровозглашённой республики Роман Лягин. В Москве на избирательном участке, место которого внезапно изменилось незадолго до начала голосования, было отмечено значительное количество голосующих.

               Вопросы
На референдум вынесен единственный вопрос на двух языках (русском и украинском): «Поддерживаете ли Вы акт государственной самостоятельности Донецкой Народной Республики?»
Предлагались два варианта ответа: «Да», «Нет».

            Процесс голосования

В целом на территории Донецкой и Луганской области избирательные участки работали с 8 до 20 часов, но в ряде шахтёрских городов их работу продлили до 23:00 для шахтёров и сталеваров, работающих в три смены.

Кроме этого, за представителями местных избирательных комиссий оставили право досрочного закрытия участков из соображений безопасности, что и было сделано в Красноармейске и Славянске (в последнем городе участки были закрыты в 20:00, а не в 23:00 из-за комендантского часа).

В Мариуполе жители голосовали по спискам и получали бюллетени согласно школе, где голосовали во время обычных выборов.
 
В Москве также организовали участок для голосования, сперва планировалось открыть в выставочном зале Фонда славянской письменности и культуры в Черниговском переулке. Но в итоге участок открылся на Киевской улице.

Представители ДНР заявили о том, что заграничные результаты при подведении итогов учитываться не будут: «в противном случае референдум потеряет легитимность».

-  Что это ты читаешь? – заглянула через плечо матери Таня. – О, нашла, что читать!
-  Что это за газета и откуда она у нас взялась? – подняла на дочь глаза Алла.
-  Не знаю… Где-то подобрала, наверное… А что, «бредятина», да?
-  Да не поняла я пока, надо ведь прочитать все… Да и выборы эти несвоевременны… Бои, вон, идут, а мы выборы затеяли.
-  Потому и затеяли, мама, что хунта с оружием на людей «поперла»! – гневно ответила дочь. – Ты когда-нибудь снимешь свои «розовые» очки? Всю жизнь через них на мир смотришь!
-  Таня, Путин же просил перенести выборы. Может, Россия помогла бы…
-  Может, и помогла бы.Но время не ждет, мама.стонет Славянск, Мариуполь стонет. нет, ждать нельзя!Ты разве не поняла, что поднялся весь народ? Ты разве не видела, какие светлые лица были у людей, стоящих в этой длинной веренице, чтобы отдать свой голос за правое дело, мама?

Состоявшийся в двух самопровозглашенных республиках референдум разорвал Украину на две части, одна из которых уже точила зубы на Донбасс, набросившись сначала на курортный город региона – Славянск. Его просто стирали с лица земли, сжигая близлежащие села, превращая в пепел то, что наживалось людьми веками. Похоже, мечта Юлии Тимошенко стала приобретать весьма реальные очертания.

     А президент «всея Украины», шоколадный король Порошенко, формировал все новые войска, готовые за «длинную зеленую гривну» американского происхождения убивать, жечь, насиловать. Видно, именно так посаженный хунтой в кресло бизнесмен понимал свое обещание, данное украинцам: "Мы должны на этой неделе прекратить огонь. Для меня каждый день, когда умирают люди, каждый день, когда Украина платит такую высокую цену, является неприемлемым. Поэтому, во-первых, надо возобновить работу государственной границы Украины для того, чтобы гарантировать безопасность каждого гражданина Украины, который живет на Донбассе, независимо от того, какие политические симпатии он имеет", - подчеркнул он.

-  Нет, какие же правильные слова он говорит, - плакала мать Светланы, соседки Аллы Тихоновны, приехавшая два дня назад из-под Славянска. – Будь ты проклят, Порошенко! – кричала старая женщина, глядя на экран телевизора. – Будь ты проклят Турчинов! Будь ты проклят Яценюк! - а сама грозила новой Киевской власти сухонькими, старческими кулачками.

Обняв мать, тихонько оплакивала Светлана и разрушенный разорвавшимся снарядом родительский дом, и сожженные надворные постройки вместе с находившмися там коровой, свиньями, курами, утками.

Долго еще будут болеть сердечные раны славянцев! Никогда не зарубцуются и будут кровоточить в сознании и памяти людской язвы, явившиеся последствиями обстрелов «градами», «ураганами», минометными очередями! Безногие коровы, трясущиеся в смертельной агонии тела овец, собаки с оторванными головами, окровавленные кошки будут до конца дней преследовать своих хозяев…
 
 «Настанет время, и потекут реки людские по всей земле, аки муравьи, и станут тыкаться носами в земли дальние, дабы избежать смерти своей и детей своих, и вода будет дороже злата и драгоценных каменьев… И ползать будут люди долго-долго, пока не придет час и не поднимет голову спящий дракон… И тяжко придется Кию-граду, и не у кого будет просить защиты и спасения тамошнему люду, потому отвернется от него и раб, и воин, которых попирал всяк живущий в стольном граде том…» - читала нараспев старая Мотря книгу в темном, неопределенного цвета переплете, держа ее у самых глаз своих.

-  Ба, что это ты читаешь? – спрашивала курносая девочка Алла, сидя у ног старенькой своей прабабушки. – Сказку про дракона?
-  Нет, лапушка моя, не сказка это. Библию читаю, книгу святую…
-  А Кий – это кто? Про град я знаю. Он был у нас летом, помнишь? Тогда насыпались ледяные, как  стеклянные, кругляшки… Весь двор был усеян… Ты что, забыла, бабуль?
-  Нет, лапунюшка, не про этот град ведется в книге… Про город Киев, где дед твой второй живет, что в офицерах служил… Приезжал он  у прошлом годе, гостинцев привозил. Ай, забыла?
-  Не забыла, нет! – маленькая Аллочка взгромоздилась на мягкие прабабушкины колени. – А почему же он про дракона не говорил? Почему?
-  Не знал тогда никто про дракона-то. Гидру эту фашистскую они убили, насовсем, напрочь изничтожили, а вот, видно, гдей-то осталося… И вот она, гидра-то эта, и станет поднимать голову скоро, и побежит всякий люд из Украины, куда глаза глядят…

-  Мать, ну вот что ты ребенку трендишь? – вошел широкоплечий Аллочкин дед. – Чем девчонке голову забиваешь? А ты, курносая, не слушай бабуню: старенькая она у нас, всякие сказки придумывать горазда.
 
-  Цыть ты, лешак кудлатый! Жисть прожил, а ума не нажил! Ты что это лапунюшке в уши надуваешь? Как взрослых не слушать! Поди вон, дурень седой! – рассердилась на почти шестидесятилетнего сына старая Мотря. - Библия еще никогда не ошибалась… Иди, иди играй, лапунюшка! Я тут пока для себя почитаю. Мамке скажися, коль с двора пойдешь! – уже вдогонку маленькой правнучке крикнула старушка.
-  Ладно, ба! – донеслось из-за двери, куда шмыгнула отпущенная на волю девочка.

…Словно молния, мелькнуло это видение перед глазами Аллы, которая по возрасту теперь почти равнялась поспорившему за нее деду. Ох, и красив же он был: вы-сокий, седой, что твой Лунь, а волосы по-прежнему густые-густые! Черные брови вразлет и черные, с легкой сединой, усы. Тогда маленькой Алле казалось, что он не просто старый, он древний, как Дед Мороз…

-  А ведь читала-то моя прабабушка о нынешней ситуации! – ахнула женщина. – Ты слышишь, Гном? Как же это мне на ум-то пришло? Чудеса! – опять и опять поражалась женщина. – Ведь мне тогда лет пять было, или шесть… И запомнила же! Вот и не верь после этого предсказаниям…

Проводив дочь, Михаил Юрьевич сразу вернулся в больницу. Бомбежки не прекращались, и в операционную поступали все новые раненые. Катастрофически не хватало медикаментов. Из России шла гуманитарная помощь, но пока она дойдет… Закончив с очередным пациентом, хирург вошел в кабинет, который сейчас был и его домом одновременно.
-  Отдохнуть хоть десять минут дай, Господи! – прошептал он, склоняясь над раковиной.
-  По счастью, вода есть и свет в больнице. В других районах все разбито. Молодцы электрики! Им бы Героев всем – в такое время чинят! Под бомбежками, взрывами – чинят. Вот тебе и простые, обычные люди! А водопровод уже сколько раз разбивали, а они… Одну бригаду «накрыло» прямо там, этих не успели похоронить, вторая пришла. И ведь починили же! – уступил место коллеге анестезиолог. – Ложись на кушетку! Хоть немного полежи, дай и костям своим отдых. Я тебе чайку сейчас принесу.

Но Михаил Юрьевич сел за свой стол. Он боялся заснуть: вдруг привезут «тяжелого»… Опустив голову на руки, все же заснул сразу, мгновенно: сказались две бессонные ночи. Заснул и видит: открывается дверь, и в  белом халате врача в кабинет входит… жена, его Лора!
-  Лора? – привстал он со своего стула. – Лора, ты?! – в голосе звучала и радость, и недоверие, и надежда.
-  Сиди, сиди, Мишенька, отдыхай! – протянула руки жена, подходя вплотную. – Господи, как же ты похудел… и седой, совсем седой, Мишенька!
-  Ты мне снишься, конечно?! Но я так рад увидеть тебя… хоть и во сне… Похудел? Так у нас война, Лорочка, ты ведь не знаешь, такая страшная война! Гражданская… Только и не война это. На войне солдаты сражаются один против другого, а в этой… бойне просто уничтожают все мирное население. Уничтожают по ночам, по праздникам, когда люди не ожидают бомбежек. Бомбы летят на дома престарелых, на детские сады, Лора! В садик,  который посещала наша Леночка, тоже попал снаряд… Ты посмотри, во что Киев превратил наш прекрасный цветущий город… Развалины, руины… Люди бегут отсюда, спасая себя и своих детей…
-   А ты что же? – услышал мягкий тихий голос жены.
-   Я не могу. Я – врач, Лора. Пока есть хоть какая-то возможность, останусь здесь.
-  А Леночку нашу предоставил Господу Богу? Нет, Мишенька, торопись! И помни: «На Бога надейся, а сам не плошай!» - она положила свою холодную руку на голову мужа. – Да у тебя жар! Вот уж точно: сапожник без сапог! Уходи отсюда, Мишенька, сам уходи и больных уводи. Хоть вон в тот дом, напротив… И Леночку, Леночку нашу береги! И запомни, - уже в дверях улыбнулась жена. – Скоро все в твоей жизни переменится, и ты почувствуешь себя самым счастливым человеком, Мишенька! Ты встретишь женщину…
-  Постой, постой, Лора, - застонал от отчаяния Михаил, не в силах даже приподняться из-за стола и открыл глаза. Рядом стояла дежурная медсестра. Она держала свою руку на лбу хирурга и участливо смотрела на него. Рано располневшая, женщина все же была удивительно красива.

-  Агнесса Карповна, что это вы делаете? – убирая руку медсестры со своего лба, спросил хирург.
-  Да я вот чай вам принесла по просьбе Сергей Григорича, - ответила женщина. – А вы тут так стонете… Я и поняла, что у вас температура. Сейчас таблетку жаропонижающую принесу, - она поспешила к двери. – А вы чай-то пейте. Он с малиной. Простуду, как рукой снимет…
-  Сергея Григорьевича позовите! – крикнул вдогонку хирург и стал собирать все, что может пригодиться в походном госпитале. – Сережа, больных надо выводить отсюда, - поднял голову на появившегося в дверях анестезиолога. - Ходячие пусть перебираются в дом напротив, а лежачих надо выносить! Звони главному. Поскорее, Сережа!
-  Ты чай-то выпей, - выходя, анестезиолог показал на чашку с пахучим, свежезаваренным чаем.
-   Да-да, конечно!
-   Пей! Ты нам здоровый нужен!

Через какое-то время, когда больные не успели даже разместиться в новом своем пристанище, в больницу угодил снаряд. Что было бы с людьми, там находившимися, останься они в здании больницы? Ничего не осталось, только развалины, осколки стекол, скрюченные от взрыва предметы. Как сказали бы в Державной Раде «Нет людей, нет проблем».

Еще одна карательная операция Киева провалилась.

Рыжий здоровила, насильник и убийца медсестры Ниночки, в миру носил имя, фамилию, отчество, как все люди.
 
В семье Гнатюков родился долгожданный ребенок, мальчик, которого покрестили в храме и назвали Миколой, в честь деда. Рос он быстро, и скоро стал самым озорным ребенком в селе. Огненно-рыжая грива его, не вовремя стриженная родителями, появлялась в самых неожиданных местах. Веснушчатый нос свой совал мальчик в дела, иногда совсем недетские. И скоро стал самым ненавистным ребенком в Жайворонах.
-  Ой, який же у Гнатюков хлопець корявий!! – вздыхала баба Ганна, поставив ведро с водой на лавку. – Та невже його ніхто не поставить на місце, поганця такого? – качала головой старушка и начинала жаловаться соседям, что он выбил у нее ведро с водой из рук, и пришлось снова идти на колодец. – Ти диви, він не відрізняє, чи то доросла людина, чи мала… Ой, Боженько ж мій, не приведи такого у нашу хату!

В школе Микола не отличался ни прилежанием, ни дисциплиной. Друзей выбирал среди хлопцев постарше и вскоре прослыл уже не озорником, а самым настоящим хулиганом. Родители мальчика перессорились со всеми соседями; школьные учителя, по их словам, «ну, просто съедали "золотого ребенка», не давая возможности хорошо учиться. На школьных и классных собраниях, куда ходили обидва родителя, Христя, мать Миколы, старалась перекричать и родителей, и классного руководителя, визгливо доказывая, что «вчителі нічого не розуміють, не вміють пояснювати шкільну програму, не можуть заохочувати дитину до навчання».

И мальчик рос, свято уверовав в свою вседозволенность. Уже в седьмом классе он курил, пил пиво и матерился так, что у всех «уши вяли».

Перед хлопцами постарше он прогибался, таскал для них у отца сигареты, подворовывал сдачу, когда мать посылала его в магазин, и уверял, что его обсчитала продавщица. Мать бежала разбираться в магазин, а сынок только ухмылялся, считая гривеники, а  иногда и гривны.

Но была у Миколы тайна: еще с первого класса нравилась ему одноклассница Ниночка, дочь сельского врача. Становясь старше, «разбошака» Гнатюк представлял ее своей подружкой. Но никакой надежды у «Рыжего» (иначе его никто и не называл в Жайворонах) не было. Как-то, идя из школы, девочка увидела поджидавшего ее около куста цветущей сирени «Рыжего» и остановилась.

-  Нино, підходь, не бійся, - позвал ее Микола. – Не бійся, кажу, - не трону! В мене до тебе є пропозиція: якщо ти будеш ходити зі мною, я завжди тебе захищатимуть. Зрозуміло? Ніхто до тебе чиплятися не буде!
-  Ходить? С тобой? Куда? – засмеялась Ниночка. – От кого защищать?
-  Від кого завгодно! – Микола посопел, потом чиркнул под носом тыльной стороной ладони и продолжил. – А як-що – ні, тоді бережись!
-  Напугал, «Рыжий»! – показала язык девочка и пошла дальше, размахивая портфелем, в котором лежал ее дневник с одними «пятерками».
-  Рижий?! Рижий?! – закричал Микола и затопал не по возрасту большими своими ножищами. – Ну, тоді бережися! Я тебе попередив! – размахивал он кулаками вслед уходящей девочке.

-  «Рыжий! Рыжий, конопатый,
   Убил дедушку лопатой…», - донеслось до мальчика из-за угла, за которым скрылась отличница Ниночка.

Возможно, с тех самых пор возненавидел Микола Гнатюк женскую половину человечества и поклялся мстить всем «Ниночкам» на свете. Только с местью все никак не получалось: ни одна девушка не хотела «ходить» с ним. Всякий раз, когда он обращался то к одной девушке из своего села, то к другой он слышал насмешливое: «Та пішов ти…».

  Закончив девять классов, дальше учиться Микола так и не захотел, и, когда кто-то из сверстников спрашивал, где он учится или работает, слышал в ответ: «У батьків на касі».

Но вот по телевизору младший из Гнатюков услышал про Майдан. Потолкался в районном центре, послушал умных людей и решил:
  -  Батько, а поїду я на Майдан, у Київ. Там, кажуть, по тисячи гривень за добу отримують… А, може, удвох?
  -  А що, синку,  поїхали! Мати, збирай нам речи: на Майдан їдемо!

По селу поползли слухи, что в райцентре записывают желающих постоять на Майдане, покричать против президента.
  -   Та навіщо? – не понимали односельчане Гнатюков, но те и сами ничего объяснить не могли. Они запомнили только одно: за сутки каждый майдановец получает по тысячи гривен.
  -   Та звідкіля ж такі гроші, якщо у казні їх немає? Хто це вам платитимуть? – удивлялись односельчане  и шли прочь, махнув рукой: за просто так денег никто не платит, деньги надо заработать.
  -   А ось як приїде мій чоловік з грошима, збудуємо такий будинок для Миколи! Люба дівка – наша! – хвастала на колодце Христя Гнатюк.
  -   Ти чула? – смеялась баба Ганна, ставшая совсем седой и худенькой, как засыхающее дерево, обращаясь к жене сельского врача. – Чула? Ось як виросте той будинок Гнатюків, твоя донька сама йому на шию кинеться… От же ж люди, ой, люди! – качала головой в тонкой белой косынке старушка.

Старый Гнатюк и, вправду, вернулся через месяц с большими для сельского жителя деньгами.
  -   А де ж твій Микола? Чи ще не всі гроші отримав? -спрашивали мужики приехавшего из Киева старшего  Гнатюка.
  -   Залишився у місті. А що йому тут робити? А там – Київ, столиця. Нехай ще трішки побуде, ще більше заробе. Кажуть, після Нового року їм платитимуть долАрами…

Но ни после Нового года, ни позже Микола Гнатюк так и не вернется домой, и не получит  старая «Гнатючиха» ни гривен, ни «доларов»…

Убив и изнасиловав медсестру Ниночку, он попадет под бдительное око ставшего сотенным десятника, Игоря Мамуты. С глазу на глаз поговорит с ним новый сотенный и отдаст приказ: «От меня - ни на шаг!»

Только после этой беседы стал «Рыжий» плохо спать, вскакивать и кричать по ночам, будя сотоварищей своих и вызывая их все возрастающий гнев.
-  Чего ты орешь? – склонился как-то над «Рыжим» мужлан с позывным «Бади». – Заткнись и не мешай спать, а то я сам заткну твою рыжую пасть!

А «Рыжий» только молчал, глядя куда-то за спину «Бади», где стояла, махая ему рукой и растворяясь, словно в тумане, девушка со смеющимся окровавленным ртом. Какое-то время «Рыжий» сидел, приходя в себя. Он уже различал спящих в палатке людей. Справа доносился храп только что угрожавшего ему «Бади», слева тоненько по-свистывал во сне маленький тщедушный львовянин с позывным «Мыша». Была середина ночи. Все спали.

И «Рыжий» закрыл глаза: ничего. Устроившись поудобнее, положил руку под голову и засопел. Согревшись, закрыл глаза и незаметно заснул. Заснул и видит: крадется к нему девушка в новенькой синей куртке с надвинутым на глаза капюшоном. Вот она подходит, ложится рядом и шеп-чет: «Согрей меня… Мне холодно, очень холодно…» И шепчет так тихо, словно засыпает. А рука ее, холодная, как лед, лезет к нему под куртку, под теплый, давным-давно не стиранный свитор, ползет змеей по телу, прямо к горлу и сжимает, давит его своими ледяными пальцами. Проснувшись от ужаса, «Рыжий» вскакивает и, вытаращив глаза, бежит к выходу, спотыкаясь о развалившиеся во сне тела спящих майдановцев карательного отряда Игоря Мамуты.

И не будет больше покоя Миколе Гнатюку ни ночью, ни днем. Едва только сон смежит его рыжие ресницы, как из ниоткуда станет появляться убитая им на Майдане девушка, девушка, примчавшаяся сюда искать свою вторую половинку, а взамен ее нашедшая страшную смерть. А разве смерть бывает красивой?
 
И в Славянске, куда перебросит командование карательный отряд Мамуты, «Рыжий» будет идти рядом с сотенным, стараясь выполнять все его команды точь-в-точь. Но стоит ему только поднять свой «калаш», снова появится перед ним Ниночка и станет звать его за собой, маня указательным пальчиком с наманикюренным ноготком.

Увидя на ступеньках лестницы жену своего командира, решит «Рыжий», что это снова его преследует призрак убитой девушки, и сбежит от Мамуты.
 
Завершив операцию по зачистке в доме, где столкнулся со своей беременной женой, сотенный пойдет дальше, окликнув «Рыжего».
-  Его нигде нет, командир! – ответит «Бади». – Свалил он, что ли?

И только завернув за угол пятиэтажного дома, увидит Игорь Мамута сначала автомат, поставленный у ствола тополя, а над ним – висящее в петле из собственного ремня тело «Рыжего».
-  Вот дебил! – в один голос произнесут сотенный и «Бади».
-  Как его звали хоть, командир?
-   «Рыжий», - осклабится тот. – Пошли. Ребятам – ни гу-гу!
-  Понятно…, - протянет «Бади», бросив последний взгляд на висящее неподвижно тело товарища. – «Даже имени не знаем… Как помянуть-то его, при случае?» - поду-мает и, может, впервые усомнится в верности выбранной дороги, по которой так бесстрашно ведет его нынче сотенный Игорь Мамута.

-  «Калаш» забери! – услышит «Бади» приказ командира и вернется за автоматом, стараясь не смотреть на высокое красивое дерево, обезображенное  висящим трупом «Рыжего».

Елена добралась до бабушкиной (она по-прежнему так называла свою нынче, доставшуюся ей от Валентины Николаевны) квартиры, остановилась у двери, стараясь достать из сумки завалившийся куда-то ключ.

-  О, Елена Прекрасная, здравствуй, здравствуй! – вышла на площадку пожилая соседка, на ходу повязывая цветастый платок на свою каштановую от недавней покраски голову. – Насовсем или так наведалась? Оставалась бы ты тут, Лена! У вас ведь вона, что творится: ни домов, ни людей… Кто уехал, - хорошо, а сколь полегло-то от бомб этих «парашкиных»! – сокрушенно качала головой женщина. – Что ты ищешь? Ключ потеряла? Так я тебе свой отдам. Валентина Николаевна, бабушка твоя, мне завсегда его оставляла, на всякий случай… Ну, там батареи прорвут или еще чего. Сейчас, постой, принесу, - снова открыла дверь своей квартиры говорливая Галка «Трындычиха», прозванная так за необычную скорость в разговоре. – На-ко, вот он! – протянула она ключ не успевшей сказать ни слова девушке.

Открывая дверь, приехавшая молодая хозяйка квартиры повернулась сказать «Спасибо», но не успела, огорошенная целым потоком слов соседки.
-  Лен, а я слыхала, что ты на Майдан уехала, в Киев. Правда - нет? – и, не дожидаясь ответа, затараторила снова. – Вот же брешут люди, вот же брешут! Это мне в больнице девки сказали, что давно, мол, уехала, еще зимой. Ну, брехо-овки, - протянула она. – Все, все, иди, устраивайся. А воды у нас нету. Мы ходим в частный сектор. Уже вторая неделя пошла… Если – что, пойдем вместе. Я покажу. Есть у тебя емкости какие? Ладно, иди, иди! Потом позовешь, если что…

-  Ох и, правда, «Трындычиха»! – улыбнулась Елена, закрыв за собой дверь квартиры, и почувствовала, что от встречи с этой соседкой стало как-то легче, словно она шагнула из темной холодной ямы на светлую теплую землю.

В больницу Лена пошла на следующий день, предварительно наносив воды и наполнив ею большое бабушкино корыто, столько лет висевшее в кладовке без надобности, все три ведра и пластиковые баклажки разной емкости.

Постучавшись, открыла дверь кабинета главного врача.
-   Можно, Владимир Павлович?
-  Можно, можно! – не поднимая головы от бумаг, кивнул седеющей гривастой головой главный врач. – Одну минуту…, - поставил он подпись и отложил бумаги в сторону. – Слушаю… вас? – подняв голову, Владимир Павлович какое-то время смотрел на сидящую перед ним женщину через стекла больших очков в черной роговой оправе. – Итак? – так и не вспомнив имени этой знакомой, на первый взгляд, посетительницы, произнес он, поправляя очки.
-  Владимир Павлович, я пришла узнать, нет ли вакансии медсестры…,  -  начала Елена, но доктор перебил ее.
-  Да-да-да, узнал, конечно, узнал! Долинская Елена, так? Есть вакансия, есть! И не одна. Многие уехали из города, спасая свои жизни и жизни своих близких, и мы их не вправе осуждать… Вы-то откуда, милая барышня?
-  Из Славянска.
-  А-а, понятно… И как же вы прорвались сюда? Ведь Славянск закрыт, или – нет?
-  Закрыт, да… А я автостопом. Где пешком, где – на грузовике, где частник подвез… Так и приехала, - и улыбнулась невесело.
-  Так, Елена – э-э-э?
-  Михайловна, - подсказала медсестра.
-  Да, Елена свет Михайловна, пойдешь на свое старое место, то есть в поликлинику, но…, - он поднял вверх указательный палец. – Но – два раза в неделю будешь дежурить в больнице. Это не обсуждается: нет людей, некому работать, Леночка! А там больные, раненые… Да-да, и у нас тоже, - кивал головой главный.
-   Я не поняла, а в какую больницу?
-  В нашу, в нашу, сюда.. Сейчас, как и раньше, поликлинику разделили на две части. Левый вход со двора – это больница, куда госпитализируют больных, а правый – это поликлиника. Все увидишь, все поймешь… Так, документы с собой? Давай сюда.
Полистав трудовую книжку, отложил ее в сторону.
-  Вот тебе лист, пиши заявление, я подпишу его сразу, чтобы сто раз в одну дверь не стучать, и пойдешь в кадры. Там все дооформишь. И, Елена Михайловна, - перешел на официальный тон главный врач, - сегодня прошу тебя выйти на дежурство в ночь. Или…?
-  Да никакого «или» не будет. Надо - значит, выйду сегодня.
-  Вот и умница! Вот и ладненько! А то у нас там молодая мамочка работает, муж в ополчении, свекровь уехала в Ростов, а у нее ребенок маленький. Сама понимаешь…
-  Хорошо! – девушка встала. – Спасибо, Владимир Павлович.
-  Тебе спасибо. И - работай в радость, Елена Прекрасная!

Отдел кадров, как и раньше, находился на первом этаже в кабинете с номером «1». Постучав, медсестра Долинская дождалась «Войдите» и открыла дверь. За длинным столом восседала маленькая кругленькая Нина Ивановна в высоком докторском колпаке. Перед ней стояла большая чашка с дымящимся напитком. «Как всегда – кофе», - улыбнулась про себя Елена и поздоровалась.
-   Здравствуйте, здравствуйте! – отставляя чашку с кофе, стала приподниматься Нина Ивановна, в упор разглядывая вошедшую девушку. Потом вышла из-за стола, водрузила на глаза очки и подошла к Елене, глядя снизу вверх. – Вернулась, Долинская Елена… Михайловна? Насовсем, или так, мимо проходила?
-  Теперь уж насовсем, - вздохнула медсестра. – В город моего детства не вернусь никогда.
-  Так уж и «никогда»? – села на свой стул Нина Ивановна. – Это почему ж так?
-  Без комментариев, - покачала головой Лена и опустила голову, чувствуя, что готова расплакаться.
-  Ну-ну, дорогая, ты это чего? Тяжко тебе не одной, детонька, думай об этом. Легче от этого не станет, но просто и с этим надо жить. А у тебя еще вся жизнь впереди! Вырвалась из ада – уже хорошо, хорошо, Лена! Что отец? Жив?
-  Не знаю. Вчера был жив. А сегодня…
-  А сегодня там «укры». Я знаю. Уже и флаг повесили украинский. Теперь там зачистки идут.
- Они начались еще при мне, - вздохнула Лена, вспомнив о встрече с мужем-карателем и о последствиях этой встречи. – Больницу разбомбили, а там столько раненых… Не знаю, куда их спрятали… Да и можно ли всех спрятать, а каратели, Господи, там такие каратели! – она закрыла лицо руками и посидела так,  немного успокаиваясь.

-  Нас тоже начинают бомбить, - наливая гостье кофе в синюю стеклянную чашку, говорила Нина Ивановна. – Мы все думали, что нас трогать не будут: у нас же «Сти рол», химзавод… Сама знаешь, что это за предприятия, но начали бомбить и нас. Они там, в Киеве, совсем безголовые дебилы, что ли? Ведь если взлетит «Стирол», не только Донбасса не будет, но и от Украины останется пепел, как Юлька и мечтает… Только и Юльке с ее накраденными миллионами не спастись. Идиоты! Господи, на все твоя воля! – перекрестилась старая женщина. – Спаси и сохрани нас от иродов! – и повернулась к Елене. – Подвигайся! Садись со мной, кофе попьем...  Работать на прежнее место пришла?

Елена кивнула.

-  Только главный сказал, что два раза в неделю надо будет в больнице дежурить.

-  Да-да, это всех касается. И я тоже дежурю. Мне – что? Я одна. Вот и выхожу в субботу и воскресенье. Мне дома – как одинокой собаке в поле: пусто и страшно. А тут больные, раненые… Кому ласковое слово, кому – водички принесу, кого-то покормлю с ложечки… И это приходится, а как же… Ничего, Лена, живым надо жить и другим помогать! Ты знаешь, у нас тут тяжелый один лежит… Ни имени, ни фамилии… Мужчина один на «Москвиче» своем привез. Так на нем даже живого места не было! Он, мужик-то этот, подобрал его на шоссе, когда из вашего города уезжал, окольными путями выбирался, так этот безымянный прямо на дороге лежал, свернувшись в комочек… Ну, в «комочек» - это слишком мягко сказано. Скорее, в большущий ком, потому что когда его «развернули» в полный рост, он оказался очень крупным человеком. И никаких опознавательных знаков. Сперва думали: «укроп». А у него, раненого этого, левая рука в кулак была зажата. Никак разжать не могли, пока Иван Иванович не приехал. Это ведущий хирург из второй больницы. Помнишь его?

Елена отрицательно покачала головой.

-  Да помнишь, помнишь! Весь седой, прямо белый, и усы тоже белые. Ну, вспомнила? Ну, да ладно! Уж что он там делал, одному Богу известно, только разжал он руку-то раненому этому, а в руке – георгиевская ленточка зажата. Иван Иванович еще и пошутил тогда: «Ну, вот и пропуск в рай». А потом целый день с ним возился. Ассистировал наш главный… Выйдет, хлебнет кофе, - и снова в операционную.  Только вот третья неделя пошла, а он все в коме… Растение. Ничего не видит, не слышит. Даже не дышит. Его специально в кому ввели, чтоб болевой шок прошел, пока он в коме находится, но это на неделю. А уже третья пошла – и ничего… Да сама сегодня увидишь. Он в семнадцатой лежит, один. Главный сказал: следить и каждое мало-мальское движение его записывать… Да ты пей, пей кофе-то… И не волнуйся. Я все оформлю, как надо. Это приятно: на работу оформлять, не то что – увольнять по собственному…
-  Спасибо за кофе и за то, что ввели в курс дела, - встала Елена. – Пойду, покормлю свою живность, если есть станет, конечно, и буду готовиться к своему первому рабочему дню.
-  Ну, не первому, - улыбнулась, ставя чашки в раковину, Нина Ивановна, - и не к рабочему дню, а к ночному дежурству… Это – во-первых, а во-вторых, о какой живности ты говоришь?
-  Да вчера, когда в магазин ходила, подобрала котеночка. Маленький совсем, белый-белый. Принесла его, выкупала, выбрала всех блох (они его совсем загрызли!), а он проспал всю ночь и утром есть не стал. Такой слабенький... А сегодня еще заметила, что правое ушко гноем заполнилось. Промыла его теплой водой с питьевой содой. Сейчас приду, обработаю еще раз ушко. Может, хоть из шприца покормлю молочком… Главное, искупала, он высох и пошел к кошачьему туалету. У бабушки кошка была, Муська, - пояснила удивленной Нине Ивановне. - Так ее «туалет» так и стоит в коридоре. Я скорее бумажек туда набросала, слышу: скребет. Это ж кто-то приучил и, видно, выехать пришлось, а документ на вывоз животного – фиг оформишь! Вот и бродят теперь и собаки породистые, и кошки с котятами…

-  Да-а, - протянула гостеприимная хозяйка кабинета. – Теперь людей, вон, жгут, как в Одессе, и убивают, как в Славянске, Краматорске, Шахтерске… да и в других наших городах… А то - собаки, кошки! Кому они теперь нужны?
-  Но человек всегда должен оставаться человеком, в какой бы ситуации он не оказался! – возразила девушка. - До свидания, Нина Ивановна! – не желая продолжать разговор на затронутую тему, вышла Елена и направилась к выходу.

За время ее отсутствия в больнице произошли перемены: Справа от входной двери появилась встроенная в просторный коридор аптека; за углом, слева – еще одна. Обе, конечно, частные. Была аптека и на третьем этаже, в гинекологии, но об этом Елена узнает немного позже, когда станет свободно ориентироваться в заново перепрофилированной больнице-поликлинике.

Вечером Таня пришла домой одна.
-  Ма-ам, - позвала она Аллу Тихоновну, - смотри, что Костя мне подарил! – девушка протянула правую руку, на безымянном пальце которой поблескивало золотое колечко с бриллиантом. – Красота, правда?
-  Это очень дорогое кольцо, - разглядывая камень, проговорила мать. – И откуда оно у Кости? Даже если бы он не тратил всех заработанных им денег, он не смог бы его купить… Камень очень большой. Таня?
-  Мама, уговорил Костик меня заехать сегодня к его крестной…, - начала дочь. – Ну, заехали. Она стала ахать, какая, оказывается, у Кости красивая девушка, то есть, я, - засмеялась Таня, взглянув на мать.
-  А что тут смешного? Как будто ты не знала, как выглядишь.
-  Ну, как?
-  Как сказочная принцесса.
-  Угу, на горошине, - усмехнулась Татьяна. – Ну, будешь дольше слушать?
-  Я вся внимание, - повернула голову Алла, разглядывая свою взрослую дочь: как же быстро ты выросла, доченька!

-  Ну, вот… Тетя Алла (ее тоже Аллой зовут!) достала коробочку и оттуда все вот это. И кольцо это там лежало… «Вот, - сказала крестная Костика, - это золото твоей матери. Теперь оно твое. Ты сделал предложение Танечке?» Костя что-то промямлил, я даже не поняла, а она настояла, чтобы он сделал предложение при ней и надел на мою руку вот это обручальное кольцо. А еще там было вот это, - Таня достала из коробки широкое золотое кольцо, длинную золотую цепочку с рубином и золотую брошь с очень крупным граненым камнем. – Мама, ну это же не может быть бриллиант? – протянула брошь матери. – Сколько же тогда стоила эта брошь?

-  Ты знаешь, я никогда не видела бриллиантов. Но мне кажется, что этот камень ничем не отличается от камня в кольце. Сходи в ювелирный, поинтересуйся.
-  Ага, они вытащат и глазом не моргнут, а вместо него вставят стекляшку.
-  Да, это тоже возможно. И что вы решили? Когда же свадьба?
-  Сразу после войны. Пока мы сделаем колечки... У Лили муж – ювелир. Я уже узнавала: он возьмет всего триста гривен за работу. Из этого кольца, - она покрутила в руке золотое кольцо покойной матери своего жениха, - вполне выйдут два обычных, удобных колечка.
-  Да, знать бы еще, когда закончится эта, с позволения сказать, война, - вздохнула Алла и услышала стук в дверь. – Это ко мне, Таня. Соседка. Мы собираемся за водой, на Финские.
-  О, ну, и я с вами. Знаешь, что? Давай возьмем коляску, нагрузим ее баклажками и привезем. А в руках еще можно будет по ведру нести. Нет, лучше - идите. А мы сейчас с Костей - за вами следом.

Через железную дорогу от пятиэтажных жилых домов тянулась на сотни метров улица Янко с частными домами. Во дворе каждого из них был колодец с питьевой водой. Но только в одном дворе дома номер сто девятнадцать сердобольный хозяин разрешил брать воду всем, кто в ней нуждался.
-  Никаких денег он не берет, - рассказывала соседка Аллы, Валентина, неся в руках две баклаги по десять литров.
-  Нет, я так не могу! – Алла взяла с собой  десять гривен. – Суну ему в карман и все.
-  Да не возьмет он, Тихоновна, – качала головой Валентина. – Сказал вчера: «Сегодня я деньги за воду возьму, а завтра мой дом сгорит!»
-   Почему – сгорит?
-  Не знаю. Может, Бог накажет, что в такую минуту на людской беде нажиться захотел.
-  Да? Его накажет за то, что он будет за услуги какие-никакие деньги брать, а соседей не накажет, что никто ни капли воды людям не дает? Ничего себе – «нажиться». Ведь насос же электрический. Хоть бы за это платили…

У колодца во дворе стояла заметная очередь. Пока она медленно двигалась, пришли Таня с Костей. Когда подошла очередь Аллы, она вошла во двор и увидела хозяина: очень серьезный крупный мужчина стоял поодаль, наблюдая за качающим воду насосом.
-  Вот, возьмите, пожалуйста, - Алла засунула в карман мужчине десятку. – Хоть за свет заплатите. Электричество у вас не бесплатное ведь. И - спасибо вам огромное от всех людей! – и отошла за спину Кости.
-  Женщина, женщина! Я не беру денег! – пошел к ней хозяин колодца.
-  Да разве это деньги? – обезоруживающе улыбнулась Алла. -  Это мое вам «спасибо».

Дети с водой ушли далеко вперед, а Алла с Валентиной и ее кумой из дома напротив, что по улице Богуна, шли чуть медленнее. За ними растянулась цепочка людей с ведрами, баклажками, банками. Шли за водой и навстречу, неся пустую посуду или везя ее на тачках и колясках. Над головой загудел самолет, и люди испуганно присели.

-  Ты глянь, как низко летит, паразит! – поставив наполненную до краев водой баклажку на дорогу, погрозила кулаком Валентина. – Ишь, ирод, прямо чуть голову крылом не зацепил! – ругалась женщина. – Проклятый! Погоди, найдется и для твоей головы пуля!

Внезапно, когда Валентина с кумой пошли по  узкой, протоптанной наискось тропинке, самолет развернулся, и к ногам идущих с водой (и за водой) людей полетел снаряд, но летчик не рассчитал: снаряд разорвался за посадкой, вырвав кусок рельсов и подняв столб земли и камней. Осколки его зацепили идущих вдоль посадки Валентину и ее куму. Закричав от страха и боли, обе повалились на землю, сразу ставшую красной от крови.
-  Таня! – закричала испуганно Алла Тихоновна. - Таня! Скорее звони в «Скорую»!

«Скорая» приехала очень быстро, и раненых женщин госпитализировали. Ноги обеим удалось спасти. Особенно пострадала кума Валентины. Одинокая, она жила в доме, окна которого выходили на продовольственный магазин «Виктория».

-  Кого, кого ранило? – переспрашивали соседки, когда Алла подходила к подъеду.
К матери навстречу из подъезда вышли вернувшиеся чуть раньше Таня с Костей,
забрали ведра с водой. Сама она, бледная, напуганная, еле двигала ногами.

-  Валентину и куму ее, - ответила на вопрос соседей и пошла к двери.

-  Да Галку «Трындычиху» сильно задело, что зеленью на рынке торгует, - услышала мать Татьяны, закрывая за собой дверь подъезда.
-  Вот и до нас добрались «укры», - вздохнула, снимая легкие «лаптики». – Говорят, что из нашего города хотят сделать второй Славянск.
-  Не сделают! – уверенно заявил Костя. – Стрелков сюда всю технику стянул. Оборона будет достойной.
-  Да, Стрелков этот еще… Он и Славянск оборонял достойно, пока в нем камня на камне не осталось, - усмехнулась Алла
-  Вот что ты такое говоришь? – возмутилась дочь. – Костя, найди ту статью… Мама, прочти вот это. Может, тогда твоя позиция относительно Игоря Стрелкова изменится. Читай, читай! – подвинула Таня монитор матери.

«…Ополчение было вынуждено уйти из Славянска. Конечно, мы готовы были стоять до конца,  были готовы исполнить и такой приказ главнокомандующего. Все мы уже составили завещание и попрощались с родными. Но мы — люди военные, поэтому будем выполнять и другой приказ. Тем более, что мы абсолютно доверяем как порядочности Игоря Стрелкова, так и его военному опыту. Ведь этот человек прошел уже четыре войны, причем,  добровольцем.

Что было бы, если бы русская армия решила до конца отстаивать Москву в 1812-м, или Киев — в 41-м? Не было бы взятия Парижа и, соответственно, Берлина, а была бы напрасная гибель армии — «единственного союзника России».

Я абсолютно убежден в нашей победе, в том, что мы освободим и Киев. Хотя неизвестно, какой кровью и за какое время. Поэтому очень странно читать ныне домыслы от некоторых, вроде как патриотов, о том, что Игорь Стрелков виноват просто «во всем на свете». В том числе — в сдаче города. Вспомнили бы лучше о том, что он и его бойцы месяцами героически останавливали наступление целой армии, хотя наших были только сотни, в конце — пару тысяч. Вооруженные почти только стрелковым оружием, они сдерживали наступление пятнадцати тысяч профессииональных военных.

Игорь Стрелков при этом просил помощи, говорил о необходимости введения миротворческих войск, или хотя бы массированных поставок тяжелого вооружения из России. Но его никто не услышал. Мало того, в последние дни произошла измена нескольких командиров, которые оголили фланг обороны Славянска со стороны пригорода — Николаевки.

Дальнейшая оборона силами малочисленных ополченцев против регулярной армии, без надежды на помощь со стороны России, означала бы напрасную гибель практически единственных боеспособных, обстрелянных частей Народного Ополчения Донбасса. А также и полную гибель города с его мирными жителями.

Ведь тактика армии «укров» — это своего рода артиллерийский геноцид. Они очень боятся потерь своей живой силы, поэтому просто подтягивают к нашим населенным пунктам гаубицы и «Грады», а потом бьют по ним, методично разнося квартал за кварталом. Что интересно, «укропы» почти полностью снесли улицу Русскую в Славянске. Думаю, командир батареи посмотрел на навигатор, на карту города, увидел ненавистное название, и решил разнести именно Русскую улицу. Впрочем, и на других улицах хватало разрушений.

Сцены, которые я видел, непередаваемы… Контуженный трехлетний ребенок, который на твоих глазах сходит с ума, кричит не своим голосом… Священники, которые отпевают сразу целый подъезд, обходя десяток гробов, выставленных рядом с родным домом покойников…

Вот для того, чтобы остановить это чудовищное «укровское» «миротворчество» и решил отвести войска главнокомандующий ополчением Стрелков.

Но тут уже пошли домыслы о том, что, якобы, отряды ополчения ушли по некоему специальному «коридору», который устроил для них Порошенко. Это  полный бред. Дело в том, что блокада Славянска не была полной. И по проселочным дорогам еще можно было выйти. Другое дело, что эти дороги тоже простреливались артиллерией, более всего — с Карачуна. Поэтому Игорь Иванович и приказал сделать отвлекающий маневр — провести атаку нашей малочисленной бронетехники на позиции укроармии.

Наша «Нона» и танки начали наносить удары по ним, а в это время ополчение на «Уралах», «Камазах», микроавтобусах и легковых автомобилях поехало в сторону Краматорска. Некоторые танкисты героически погибли, их наградили Георгиевским крестом Новороссии посмертно.

Конечно, не обошлось и без неразберихи, неизбежной при такой довольно масштабной операции. Часть водителей, забыв о приказе соблюдать светомаскировку, поехала с  включенными фарами, забыли заклеить «габариты». А противник запустил свои «беспилотники», осветительные ракеты.

У них есть огромное количество «беспилотников», в чем я лично убедился и ранее, участвуя в ночной боевой вылазке. Поэтому «укропам» в конце концов удалось обнаружить нас, и хвост нашей колонны все-таки попал под обстрел «Градов».

Нам лично повезло: я и мои люди попали в голову колонны и не пострадали. Хотя изначально как раз наша машина ехала в хвосте, но потом нам в силу ошибки местного проводника пришлось развернуть колонну, и мы из последних стали первыми. При этом обстреле, увы, пострадали семьи ополченцев, которые они вывозили, чтобы  спасти от карателей. Была ранена женщина и девочка, был поврежден автотранспорт. Наши потери при выходе из Славянска все еще уточняются.

Но особенно обидно слушать при этом критику «справа» и «слева». Ведь ни о каком «сговоре» с  укровластью, которая пыталась в очередной раз уничтожить нас при выводе войск, и речи быть не могло. Также и речи не может быть о наших «страшных потерях» при выводе войск. Зачем же  повторять вранье «укров»?! Ведь в целом операция Стрелкова блестяще удалась, и, несмотря на неизбежные в таких ситуациях накладки, ему удалось успешно вывести почти весь личный состав, более девяноста процентов. И практически, все оружие. Этим сильно укрепляется оборона Донецка, что теперь важнее всего.

А офисным патриотам, которые издали критикуют Стрелкова, я могу сказать одно: приезжайте сюда, и продемонстрируйте ваши таланты здесь, если вы считаете, что вы умнее и храбрее его. Добровольцы нам нужны. Извините, что мы не умерли под Славянском. У нас есть все шансы погибнуть под Донецком, если Россия нам не поможет».

Прочитав эту статью очевидца событий, ополченца, Алла испытала стыд. Она почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, особенно, когда читались последние две строчки этого «Обращения».

-  Да, я была не права, - громко сказала она. – Но ведь одно дело смотреть то, что показывают по телевизору, и совсем другое – наблюдать, как  бомбят живых людей вот так, просто выследив, когда они несут воду издалека, потому что укры водопровод разбили.
-  Мама, никогда не повторяй чужие слова! – вышла из спальни Таня. – Ты даже не представляешь, как ему сейчас тяжело, Стрелкову. «Кому-то» надо было, чтобы они там, в Славянске, все полегли, и он это понял. И вывел людей живыми. Он не подчинился «кому-то». Теперь, наверное, его главный «дирижер» стал в тупик, не зная, что же делать  дальше. И, похоже, его выведут из игры…
-  А что будет дальше? Бомбежки, залпы «градов», «ураганов»… Что там есть еще у шоколадного барона?
-  Есть еще «Смерчи», фосфорные бомбы, кассетные мины, - встал рядом с Таней Костя.
-  Не «барона», мама, а – шоколадного БАРАНА! – поправила мать девушка. – Ладно, хватит переживать! Никто не умер, все живы. Можешь завтра проведать эту крикливую соседку и ее куму.
-  Ты все перепутала, Таня, - вздохнула Алла, - в очередной раз удивляюсь твоей возможности все перекручивать! Это наша с тобой соседка попала под бомбежку и ее крикливая кума…
-  Да? О, а я думала наоборот… Ну, ладно, главное, что они обе живы и целы, - засмеялась девушка, блеснув ровными белыми зубами.
-  Да не знаю, целы ли… Вдруг, что с ногами? Не дай Бог! – перекрестилась мать, вставая. – Есть будете?
-  Угу! Мы уже голодные, - схитрила дочь, чтобы успокоить Аллу и отвлечь от тяжелых событий сегодняшнего дня.
-  Да, да, Алла Тихоновна, дайте мне рецепт курицы под соусом… Так вкусно! – вышел к теще в кухню Костя.
-  Тебе? – подняла глаза на зятя мать Татьяны.
-  Ему, ему, мам! Ты же знаешь, что я готовить умею только чай… Ну, или кофе, - и засмеялась, обняв Костантина.
-  Костя, это курица для ленивой хозяйки…
-  Что, так и называется блюдо?
-  Думаю, что именно так, потому что ее поставил на огонь и занимайся, чем хочешь. Хоть спи…
-  И как же ее готовит ленивая хозяйка?
-  Очень просто: курицу надо разделать, вымыть, сложить в глубокую миску. Потом посолить по вкусу,  добавить майонез, кетчуп и чайную ложку горчицы, можно добавить черный перец по вкусу. Все это перемешать и выложить в утятницу или в глубокую сковородку. Затем поставить на слабый огонь. Все. А потом – делай свои дела, огонь сделает все, что от него зависит.
-   Ну, а мешать, то – се?
 -  Можно мешать, а можно вовсе не подходить, пока курица не будет готова.
-   И – все?
Алла кивнула и позвала дочь к столу.

Вечерняя смена Елены начиналась в восемь часов. Но девушка решила прийти пораньше, чтобы посмотреть назначения, запомнить, кто - где лежит, познакомиться с людьми, которые будут находиться рядом. Уже в семь вечера она была на месте.
-  Ой, здравствуйте! – подошла к ней молоденькая симпатичная девушка. – Меня Людмилой зовут. Это из-за меня вас Владимир Павлович на сегодня вызвал. Мне даже неловко, - начала извиняться дежурная медсестра. – но у меня…
-  Да нет проблем, Людмила! – остановила поток извинений Елена и представилась. – И вообще, если вам так удобно, давайте и впредь будем так работать: вы – в день, а я – в ночь. Мне вполне подходит. Ну, как?
-  Ой, спасибо вам, Леночка! Вы меня так выручаете! Я так благодарна вам.
-  На том и порешили! А теперь расскажите мне, что и как, и можете идти к своему малышу.

Выслушав обстоятельные объяснения Людмилы, Лена отпустила ее домой, пообещав выполнить за последнюю все предписания лечащих врачей.
 
Так и повелось: Лена приходила к семи на ночное дежурство, отпуская домой молодую маму. И сегодняшний вечер не был исключением.

 Когда она обходила палаты, чтобы познакомиться с новыми больными, увидела вдруг знакомое лицо, бледное до неузнаваемости.
-  Тетя Галя? – удивленно спросила, узнав в лежащей в углу палаты пациентке свою соседку Галку «Трындычиху». – Вы-то как тут оказались?
-  Ой, Леночка, - запричитала женщина. – Меня же этот гад поранил.
-  Кто? Когда?
-  Да «Парашка» этот окаянный! Своими бомбами и поранил! За водой мы с Валентиной ходили. – кивнула в сторону полулежащей на подушке женщины с густыми, темно-каштановыми волосами, собранными в тугой узел на затылке. – Сегодня, ты же пошла на работу в поликлинику, а мы – за водой. А тут он самолет свой прислал, чтобы нас, значится, и пострелять своими бомбами... А бомба – возьми и разорвись за посадкой! И не попал бы, если б мы, дуры, по асфальту пошли. А мы решили путь сократить и свернули на тропинку, что за трансформаторной будкой. Вот нас и «садануло»! Валентине повезло: ее раны полегче моих, а мне правую ногу так искорежил… Столько времени мне мышцы мои складывали на место! Не знаю, буду ли ходить, - запричитала неунывающая раньше Галка «Трындычиха».
-   Да будешь ты ходить, угомонись! – низким грудным голосом успокоила куму Валентина. – Тебе же доктор сказал, что кость не задета… Полежим тут немного, отдохнем, а то когда б еще момент такой подвернулся?
-   А кто оперировал? Папа? – подняла голову на соседку Елена.
-   А я почем знаю? Без сознания я была… Может, и он… Не видала я.
-   Ну, ладно, это я сейчас узнаю. А вы отдыхайте! Если оперировал отец, то вы без ног не останетесь и  еще танцевать будете!
-  Это кто ж такая? – заинтересовались новой медсестрой «старожилы» больницы, которые часто лечились тут. – Ты откуда ее знаешь?
-  Да соседка она моя теперь, Валь… Да ты помнить должна Валентину Николаевну, что квартиры наши рядом… Учительницу… Померла она, а это внучка ее, дочка Лоры… Ну, помнишь?
-  Помню, конечно. Дочка-то умерла у нее давно?
-  Да. Рак был у дочки. А квартиру она внучке своей отписала. Вот она из Славянска приехала еще дней десять назад, а на днях приехал и отец. Он у нее хирург.
-  А какой он из себя? – не унималась Валентина.
-  Ну, видный такой, солидный. Седой, правда, белый совсем, что твой Дед Мороз, - улыбнулась наконец-то Галка «Трындычиха». – А так – ничего!
-  А, ну так это он нас с тобой и зашивал, - успокоительно заявила Валентина. – Значит, жить будем!
-  Дай-то Господь, а этому шоколадному барану нехай все снаряды на голову кинет! И ему, и его детям, и его внукам! – затараторила-запричитала Галка, засовывая под платок выбившиеся волосы.
-  Да сними ты платок! На, расчешись. Жара в палате, а она в платке парится! – сердилась на куму Валентина. – Не кума, а мороки тьма!

Молча сняв платок, Галка сложила его аккуратно, открыла тумбочку и положила в верхний ящик. Потом причесала коротко подстриженные волосы и так же молча улеглась.
-  Ну, вот, и на человека стала похожа. А то накроешься, как баба – Яга, и ходишь целый день, не снимая…
-  Баба - Яга и есть, - вздохнув, ответила женщина, - баба Яга - костяная нога, -  и притихла.

Усталость, пережитый страх, боль сделали свое дело: Галка заснула. Больные в палате тоже притихли, каждая думала о чем-то своем, каждая считала свою хворь больнее, внимания хотелось больше, чем к другим… Все шло – как всегда.

За окном становилось все темнее. Легкий ветер покачивал деревья, заглядывал в форточку, но спасительной прохлады пока не было.

Елена, не признаваясь себе самой, приходила на ночное дежурство с радостью, приходила на час раньше, чтоб подольше побыть в семнадцатой палате, где лежал, не подавая признаков жизни, опутанный проводами, человек без имени и фамилии.
-  Ну, как он? – спрашивал каждое утро Иван Иванович, звоня главному врачу четвертой городской больницы.
-   Никак. Овощ овощем. Может…?
-  Ты что, спятил?! Мы же  его вместе целый день по частям, нет, по частичкам собирали, а ты?! Встанет, встанет, я верю в него!
-  Ну, что ты кипятишься? Представь, пока мы его медикаментозно поддерживаем, но ведь скоро все закончится, что будем делать? Препараты заканчиваются, Ваня!
-  Россия «гуманитарку» отправила. Скоро придет. Я в него верю. Разговаривать с ним надо, вот что… Разговаривать…
-  Да кто тебе сказал, что комотозники что-то слышат, чудак? – не унимался Владимир Павлович.
-  А кто утверждает, что не слышат? Все они слышат, только говорить не могут… пока не могут. Ладно, бывай!
-   И тебе – до свидания!

Лена ничего не знала о спорах главного врача с ведущим хирургом города. Просто она так чувствовала, что надо с ним говорить. Даже в свой самый первый вечер дежурства она вошла к  больному в палату с миской прохладной води и куском марли.

Подойдя к обмотанному бинтами человеку, который очень напоминал сейчас египетскую мумию, внимательно разглядела его, отметив строгость очертаний лица, упрямый подбородок, упирающийся в израненную, перевязанную сейчас шею, резко очерченные губы, мертвенную бледность щек.  Из-под бинтов выглядывали пальцы обеих рук и ног, от плеча до локтя смуглела кожа на левой руке, правая же была забинтована вся, кроме пальцев.

-  Ну, вот, миленький, - тихо, словно себе самой, проговорила Елена. – Сейчас мы с тобой будем принимать водные процедуры… А у нас семь часов вечера, и мы с тобой каждый день в это время будем делать обтирание… Ну, родненький, давай протрем твой высокий лоб, щеки… Вон, какой ты бледненький, так нельзя… Надо стараться, стараться изо всех сил, стараться выкарабкаться из этого бинтового панциря… Совсем неправильно будет, если такой красивый мужчина станет все время лежать, как завернутый в пеленки ребенок, - она промокала прохладной марлей выступавший на лбу пот, проводила ею по впалым щекам, касалась губ и подбородка. Потом тихонько брала своими длинныеми пальцами  его руку. – И пальчики мы сейчас освежим. Негоже, чтоб такая сильная рука тоже испытывала нехватку влаги… А хочешь, я буду приходить к тебе каждый день? Молчишь? Вот пока не скажешь «Да», я не буду навязывать тебе свою компанию… Ну, вот и все, миленький. Отдыхай, мой хороший. И помни: я жду твоего пробуждения. Очень жду.

 Елена легонько пожимала свободную от бинта часть руки, каждый раз таким образом прощаясь с безмолвным пациентом. Но он по-прежнему не подавал никаких признаков жизни.

И сегодня, наполнив миску холодной водой, девушка пошла в семнадцатую палату.
-  Ну, пошла мать Тереза разговаривать с комотозником, - смеялись больные, встретив девушку в коридоре.
-  И пусть ходит! – резко оборвал кто-то насмешника. – С тобой бы так обращались, ты бы был против?
-  Да я бы хоть поблагодарил, а он… Толку-то все равно нету! И почемуй-то она одна с ним так разговаривает? А другие медсестры чем хуже? – стал оправдываться высокий, худой больной в длинном клетчатом халате.
-  «Хуже – не хуже», - не унимался Ленин защитник, зачесывая левой рукой (он был левшой) темные волосы назад. – А вот никто так и не знает, что ставит иного человека на ноги. Врачи, вроде, отписались и даже день смерти назначили, а он все живет и живет, назло всем. А, может, это такие вот разговоры и ставят человека на ноги, разговоры, которые вселяют в безнадежно больного человека веру, что он сможет победить болезнь, и ведь побеждает!
-  И много ты таких победителей знаешь? – не унимался насмешник.
-  Немного. Да ведь и медиков таких, практически, нет. А если бы их было много, и больные выздоравливали бы скорей! – парировал «левша».

-  А ведь он, пожалуй, прав, - почесал затылок невольно подслушавший спор больных Владимир Павлович. – Может, Елена Долинская и сможет «разговорить» комотозника? Э-э, хорошо бы, но – вряд ли, вряд ли…

-  Ну, добрый вечер, миленький мой! – запела медсестра, входя в палату, и поставила миску с водой на табурет рядом с больным. – Признавайся, ты меня ждал? Ну, признайся, что скучал без меня эти дни, ведь скучал, да, родненький? – Елена намочила марлю в холодной воде и стала мягкими движениями обтирать лицо пациента. – Ну, вот, мой хороший, лицо мы уже умыли, теперь будем мыть наши сильные красивые руки… Сначала один пальчик, потом другой… Не волнуйся, мой золотой, я и правую руку твою освежу. Главное, не волнуйся. Все у нас с тобой хорошо и распрекрасно… Вот так… Ты, наверное, пить хочешь? Ну, так скажи, покажи мне, и я помогу тебе избавиться от жажды.

 И вдруг Елена замерла: ей показалось, что пересохшие губы больного шевельнулись. Она пристально всматривалась в это, ставшее ей совсем не безразличным, лицо и вновь заметила какое-то еле уловимое движение. Вот губы вздрогнули, искривились и изо рта вырвался то ли тихий стон, то ли еле уловимый вздох.

 -  Ты хочешь пить, родненький? – радостным голосом спросила девушка. – А у меня есть водичка, мой хороший. Целый стакан. Но много тебе нельзя, я дам тебе пока ложечку, одну только ложечку! – с радостью поднесла она ложку воды к горячим губам пациента и осторожно, чтобы не пролить даже каплю, вылила содержимое ему в рот. Видя, что больной проглотил воду, Елена чуть не закричала от радости. – Умница моя, - заворковала она над ним. – Радость моя! Еще ложечку сможешь проглотить? – девушка вновь по капельке влила содержимое ложки в полуоткрытый рот оживающего человека. И, когда он проглотил и эту порцию живительной жидкости, медсестра даже заплакала. – Ну, вот мы и дождались, вот мы и проснулись, славный мой! Твоя Елена Прекрасная принесла тебе в клювике живой воды… Да слышишь ли ты меня, сокол мой ясный? Если слышишь, пошевели пальчиками, - она прикоснулась к пальцам его левой руки и почувствовала, как вздрогнули в ответ его пальцы. – Подожди, родненький, подожди одну минутку!

-  Владимир Павлович, вы еще в больнице? – шепотом спросила в трубку, набрав номер телефона главврача. - Нет, это Долинская. Он проснулся, Владимир Павлович! Проснулся! Он меня слышит, понимаете, слышит! Нет, не бред! Он меня понимает и слышит…
-  И… ви…ди…т, - услышала тихий, прерывающийся голос Елена и повернулась.
Сквозь полуопущенные ресницы смотрел на нее человек, в выздоровление которого верили в городе, во всем городе! -  только двое: хирург Иван Иванович и она, при-шедшая недавно в эту больницу, медсестра Елена Долинская.
-  И видит, - машинально повторила в трубку Елена и выключила телефон. – Ты, правда, видишь меня, родной мой? Видишь?
-  Да…
-  Чего тебе сейчас хочется, скажи, миленький?
-  Ча…я
-  Чая? – переспросила девушка. – Просто – чая?
-  Го…ря…че…го…
-  У меня есть чай, но горячего тебе нельзя, тепленьким напою, ладно? Я сейчас, родненький, я быстро!

Она ворвалась в ординаторскую, схватила свой термос и чашку и вихрем помчалась в семнадцатую палату. Тетя Паша, санитарка, с удивлением посмотрела ей вслед.

-  Чего это с ней такое? Никогда она не была такой суматошной, - протирая пол в коридоре, произнесла женщина. – Ну, чего вытрещился? Баб молодых давно не видал? Иди в свою палату. Не видишь, пол мою! – налетела она на стоявшего у окна больного.
-  Вот вам пример еще одного общения с больными, - входя в свою палату, вернулся мужчина к недавнему спору. – Вот выздоровеет человек после такого общения с работником больницы? Вот те  - и «А-а!».  А Елена наша Прекрасная, действительно, наверное, разбудила парня из семнадцатой, - задумчиво произнес вошедший в палату «левша». – Разбудила. Вот такие вот дела…

-  Ну, вот, мой золотой, я и чаек принесла. С мятой. Ты любишь чай с мятой? – она наливала из термоса пахучий напиток. – Сейчас я тебя буду поить чаем, а потом, если захочешь есть, я покормлю тебя… Все в наших руках, миленький мой!

Глаза больного следили за каждым движением девушки. Он видел, как она, набрав ложку горячего чая, дует на него, чтобы не обжечь его воспаленные губы. И, когда вкусная теплая жидкость попала в рот столько времени спавшего пациента, ему показалось, что никогда ничего вкуснее он не пил в своей жизни.

-  Еще? Сейчас дам еще… Пей, пей, мой хороший. Этот чай успокаивает, расслабляет… Не думай ни о чем плохом, родненький, все плохое, что могло случиться в твоей жизни, уже произошло, а впереди – только радость, только большое человеческое счастье…, - и она вновь и вновь вливала сладкую пахучую жидкость в жаждущий рот спасенного волшебными руками Ивана Ивановича человека.

-  Ну, вот и хорошо! Молчи! Тебе надо набираться сил, чтобы поскорее избавиться от этого панциря, - девушка дотронулась до бинтов. - Но мы ведь справимся, правда? Вместе мы обязательно справимся. Я тебе помогу, обязательно помогу! Только верь, верь, мой дорогой, и мы все преодолеем! А теперь – поспи, поспи, родненький!
-  Ч…то со …мно…й, - не спросил, прошелестел человек в бинтах.
-  Ранили тебя, очень сильно ранили. Но оперировал самый главный хирург. Так что, не волнуйся: все в порядке... Ты потерял много крови, но, по счастью, твоя группа крови оказалась у нашего главного врача и хирурга Ивана Ивановича… Так что они теперь твои кровные братья… Видишь, как все славненько вышло.
-  Ру…ки…  но…ги…
-  Все цело. И руки, и ноги, и все остальное. Завтра придет твой врач и все расскажет тебе. Спи, спи, мой золотой.
-   А …ты….?
-   Что – я? – вдруг смутилась Елена, словно говорила не с человеком, который только пытается вырваться из когтистых лап смерти, а с обычным мужчиной где-нибудь на улице.
-  При…де…шь?
-  Завтра я работаю в поликлинике. А вот послезавтра обязательно приду. Послезавтра я - в сутки, так что я еще успею надоесть тебе…
-  Не…т… дол…го…
-  Ты хочешь, чтобы я забежала завтра? Хорошо. Я забегу. А теперь – спи, спи. Тебе надо теперь много спать, чтобы быстрее выздороветь.
-  По…чи…тай…
-  Что тебе почитать, родненький? У меня на столе только местная газета с какими-то стихами. Может, стихи почитать?
-    Да…
-    Хорошо. Сейчас принесу и почитаю.

Лена вернулась в ординаторскую, взяла газету. Потом заглянула в палату к раненой соседке и предупредила, что она скоро вернется, только почитает стихи «больному из семнадцатой».
-  Ой, Лена, да какие ему стихи? Он же все равно ж нич;го не чуе, - покачала головой баба Женя.
-  Да вы же не знаете! Я с ним разговаривала и чаем его поила! – выпалила медсестра и помчалась-полетела по коридору,  словно у нее только что выросли легкие быстрые крылья.

-  Долго я, миленький?
-  Не…оче…нь…
-  За качество стихов не ручаюсь. Стихи местной по-этессы. Я их не читала, почитаем вместе, да?
Ее «разговорчивый» собеседник опустил ресницы:  да.

-  Арина Соловьва. Называется «Как мало пройдено дорог», - прочитала Елена и села на табурет рядом с постелью больного.

«Как мало пройдено дорог,
Как много сделано ошибок.
Перешагнув за мой порог,
Ты мне забыл сказать: «Спасибо».
Я не виню тебя, отнюдь:
Насильно сердцу мил не будешь.
Что жили двадцать лет – забудь,
Неважно, что нам скажут люди.
Совсем неважно, что твой сын
Уж без тебя закончил колледж.
Чужой державы гражданин,
Он лучшей доли был достоин.
Неважно, что малышку-дочь
Одна веду за руку в школу.
От нас троих ушел ты в ночь.
Совсем. К чему тут разговоры?
Как много сделано ошибок
.На моем жизненном пути!
Ты мне забыл сказать «Спасибо»,
Ты так спешил от нас уйти».

-  Хорошие стихи, - сама себе сказала Елена и спохватилась. – Тебе понравились?
-   Да… Еще… ес…ть?
-  Да. Тут целая страница ее стихов. Читаем дальше, - она говорила, а в голове звучали только что прочитанные строчки. – Так, это без названия… Читать без названия?
-   Да…
-  Хорошо. Давай это прочитаем…

«Ну, вот и все. Закончен отпуск,
Прощальный замер поцелуй.
И мне взгрустнулось отчего-то
Под говорок молочных струй
Крикливо, голосисто, звонко
Запели где-то петухи.
«Вернись! – стучало сердце громко. –
И стать счастливой помоги!»
Ты уходил, а я стояла
С тоской тяжелой глядя вслед.
Я столько лет тебя искала,
Ждала, как чуда, столько лет…
Мне тяжело и одиноко,
Но силы я в себе найду.
Не думай, милый мой, далекий,
Что я к тебе сама приду».

Дочитав последнюю строчку, она подняла глаза. Ее слушатель смотрел прямо ей в лицо, словно хотел спросить о чем-то, но или не решался, или не мог собраться с силами. Потом он опустил ресницы.
-  Устал?
-   Да… Но… сти…хи… оче…нь … хо…ро…ши…е. Спа…си…бо… Е…ле…на… Пре…кра…сна…я…
-  Вы запомнили мое имя? Но я ведь называла его, когда вы были без сознания. Неужели вы все слышали? – неожиданно даже для себя перешла на «вы» Елена.
-  По…че…му… «вы»…? Ты! – громко, уверенно сказал и закрыл глаза.
-  Хорошо, хорошо! – улыбнулась медсестра, а сердце подпрыгнуло куда-то очень высоко, туда, где поутру поют жаворонки, откуда льется их тонкая красивая трель, падая живительным бальзамом на сердце путника или косаря, или пастуха, или маленькой девочки, бегающей по цветущему лугу. Именно такой девчушкой почувствовала себя медсестра Лена после слов разбуженного ею от смертельного сна человека.

Михаил Юрьевич шел с работы. Конечно же, он устал, требовали отдыха ноги и руки, немного побаливала голова, но он испытывал умиротворение, и именно поэтому был несчастлив. Он никак не мог простить себе бегства из опаленного войной Славянска. Умом он понимал, что во время зачистки его первым  призовут к ответу, к ответу перед Киевской хунтой уже за то только, что постоянно оказывал всякую помощь ополченцам, оперируя их, возвращая в строй готовыми опять сражаться за родную землю с укрофашистами.

«Как там ребята? Удалось ли их спасти?» - подобные вопросы постоянно жгли его разум. Сегодня, не выдержав, он позвонил приятелю. Ответа долго не было. Наконец хирург услышал четкий голос своего анестезиолога, словно тот стоял с ним рядом.
-  Здравствуй, Сережа! Расскажи, как вы?
-  Приветствую! – отозвался бодренько приятель. – Ну, как мы? Зализываем кровавые раны…
-  Скажи, что раненые?
-  Их разобрали по домам, по квартирам женщины и представляют как своих родных. С ними все будет хорошо…
-   Не донесут ли на них, как тебе кажется?
-  Думаю, что уже нет. Но у нас другая проблема, Миша. Сейчас нет взрывов, выстрелов, но стали пропадать люди, Миша. Просто за ними приходят «укры», якобы, для беседы забирают, но не вернулся еще никто… Недавно Ирину Козловцеву забрали. Помнишь ее? Две дочки остались,  двенадцати и девяти лет…
-  Постой, постой… Это женщина, что пирожки пекла, а потом хлеб  к нам приносила для раненых?
-  Да, она самая. Сдал ее кто-то, думаю… Из своих, из местных… Девочки везде ее искали, и мы все помогали… А «эти» говорят, что ее террористы выкрали и расправились с ней… Девчонок жалко. Квартира их уцелела, но что они без матери? А ты сиди там и не рыпайся. Особенно сюда приезжать не вздумай ни при каких обстоятельствах. Это с виду тут тихо… Флаг жовто-блакитный развевается, а на са-мом деле…
-  Ты-то как? Семью привез?
-  Да ты что? Нет, конечно! И не привезу, пока «эти» будут в городе… Так я один у них на мушке. Сам. И ты живи с дочерью, кто тебе еще нужен? Ты знаешь, только на краю пропасти осознаешь, насколько дороги тебе близкие, родные люди! Все, Миша, все! Пока, береги себя!
-   И тебе всего доброго, Сергей! Спаси нас всех Бог!

Не сказал товарищу анестезиолог Сергей Григорьевич, что не один и не два раза вызывали его  командиры частей национальной гвардии Украины, занявших город, не один раз пытались выяснить место нахождения хирурга Долинского Михаила Юрьевича и его дочери, которую разыскивает сотенный, командир карательного отряда Игорь Мамута. Поговорив с бывшим своим начальником, вытащил сим-карту из своего сотового славянский анестезиолог и, проходя мимо костра, в котором горели сухие ветки поваленных взрывами деревьев, выбросил ее в огонь.

-  Ну, что, Сонюшка? – Михаил Юрьевич взял на руки бросившегося навстречу ему белого котенка. -  Проголодалась? Сейчас, сейчас покормлю тебя и пойду обмоюсь… Хорошо, хоть воду дали, пусть не питьевую, а все-таки… Спать опять на полу будем, прямо тут, под дверями ванной и туалета? Хотя, если бомба угодит в дом… Но мы будем надеяться, что этого не произойдет, правда, малышка?

Уже вытираясь полотенцем у окна кухни, услышал новый хирург четвертой больницы разговор под окном, которое было распахнуто настежь.
-  А кто это живет в шестой квартире? – подняв голову, спрашивала соседку с первого этажа полная блондинка с пышной шевелюрой и ярко накрашенными губами. – Который день наблюдаю, что он приходит туда, как к себе домой… Или это внучка покойной Валентины Николаевны «хоря» себе завела?
-    Может, и завела. Тебе-то какое дело?
-    Нет, вы только посмотрите: он же ей в отцы годится! – не унималась блондинка.
-  Ну, и что с того? Может, у них любовь до гроба…
-  Вот именно: до гроба. А гробы-то так и летают кругом… Вон, опять летит, слышишь? Может, его в подвал позвать, к нам, в «Звездный»? А то еще зацепит снарядом… Жаль будет человека…
-  Ишь ты, пожалел волк кобылу, - усмехнулась соседка с первого этажа. – Что это ты, Маргарита, о людях печешься? Свою жизнь спасай…
-  Да, вот такая уж я уродилась, - кокетливо поправляя пышную прическу, посмотрела вверх на окно Елены Маргарита. – О других больше, чем о себе, думаю…
-  Да-да, заметно, очень заметно! Только не напрягай зрение, дорогуша, - усмехнулась вновь соседка с первого этажа. – Орех не по твоим зубам!
-  Это ты о чем? – поджала яркие губы Маргарита.
-  Да все о том же! – и продолжила, обращаясь к кому-то в окне первого этажа, когда блондинка, фыркнув, пошла мимо дома, поводя круглыми пышными бедрами. -  Ты подумай, Александровна, не-ет, ты только подумай: она опять себе мужа ищет. Вот же не зря говорят, что не всех больных война убила!

-  Ну, за что же ее убивать-то? – услышал Михаил Юрьевич  хрипловатый женский голос. – Пусть себе живет… Тебе что, жалко, что ли?
-  Да нехай живет, леший с ней! Ишь, размалевалась, вроде, у нас – мир, гладь да Божья благодать… Тьфу, чтоб ее!

«Ну, вот, - усмехнулся отец Елены, - и обо мне уже судачат досужие старушки! Может, эту женщину пророчила мне Лора? А Лена-то, пожалуй, очень увлеклась миссией спасительницы больного из семнадцатой палаты! –подумал о дочери. - Столько разочарований будет, если не придет в себя этот раненый!»

Не знал отец, что его дочь, как принцесса из сказки, разбудила спящего смертельным сном принца, и уже не долог тот час, когда все узнают не только паспортные данные «больного из семнадцатой», но и все остальное, что хранится пока за семью печатями его нестабильной памяти.

Алла Тихоновна решила навестить соседку Валентину, раненую осколком снаряда. Купив кое-что в единственном, работающем на их микрорайоне магазине, зашла по пути на рынок, где жители частного сектора продавали излишки овощей и фруктов. Положив купленные овощи в пакет, приценилась к грушам.
-  Хорошо, дайте пять штук. В больницу иду. Вчера осколком двух женщин ранило, - сказала Алла женщине с зеленым ведром, в котором та принесла на базар фрукты. – Воду несли от вас, с Финских.
-  А-а, я слыхала, слыхала, - закивала головой та. – А она вам кто будет?
И, услыхав от Аллы, что Валентина ей просто соседка, сказала:
-  А знаете, что: отнесите ей эти груши от меня… Не надо, не платите за них. И вот еще возьмите. Их же там двое пострадало…

Поблагодарив незнакомую женщину, Алла пошла вдоль пятиэтажек, расположенных около рынка. Выходя на улицу, ведущую к больнице, остановилась, чтобы угостить бездомную собаку, которой всегда приносила оставшиеся после обеда косточки.

Поднявшись по лестнице, открыла заскрипевшую дверь и едва не столкнулась с абсолютно седым  доктором, выходящим на улицу с сигаретой в руке.
-  Ой, простите, пожалуйста! – сделал шаг в сторону врач, пропуская женщину. – А вы, собственно, куда идете? Здесь – лежачие больные.
-  А я и пришла навестить соседку. Она вчера сюда попала, после бомбежки.
-  Тогда вам придется подождать, - мужчина  посмотрел на часы. – Через пятнадцать минут закончится «тихий час», и вы сможете навестить свою знакомую.
Он прикурил сигарету и с удовольствием затянулся.
 
-  «Тихий час»? Во время войны? – удивилась женщина.
-  Именно так, - бросил на нее оценивающий взгляд седой доктор. – А кого же из двух женщин вы пришли навестить?
-   Валентину.
-   Это – которая очень быстро говорит? Или  - другую? – и, увидев кивок посетительницы, заметил. – А-а… А то у ее подруги серьезное ранение… Правая нога очень пострадала. Как я не старался, а швы обезобразят ногу.
-   А она, что? Будет сильно хромать?
-   Нет, не думаю. Просто швы, сами понимаете…
-   Да  какая разница в нашем возрасте, есть швы – нет швов? – пожала плечами Алла. – Главное, чтобы функции все были сохранены.
-  Ну, я не думаю, чтобы вам было безразлично, - он вновь бросил заинтересованный взгляд на пришедшую навестить соседку женщину, - если ваши красивые, заго-релые ножки обезобразит уродливый шрам…
Алла внимательно посмотрела на стоящего с сигаретой доктора.
-   Я думаю, что вы правы. Но и то только потому, что я работаю учителем. И каждый урок меня, словно под микроскопом, разглядывают мои ученики, а еще больше – их молодые родители, с которыми нынче гораздо труднее общаться, чем с их детьми…,  - она посмотрела на часы. – По-моему, я могу уже подниматься?
-  Нет, еще пять минут. Вас ведь все равно не пустят раньше положенного: приказ главного врача. Простите, я не предложил вам сигарету. Пожалуйста, - доктор вытряхнул из пачки сигарету.
-  Нет, что вы! – покачала головой Алла. – Не имею такой привычки.
-  А что же вы любите? Мороженое, возможно?
-  Иногда, когда очень жарко.
-  Как сегодня, например?
-  Нет, сегодня я жары не испытываю. Спасибо, - женщина посмотрела на часы и, кивнув на прощание слово-охотливому доктору, вошла в полутемный прохладный коридор, через несколько шагов повернула на лестницу и поднялась на второй этаж.

А хирург Долинский с удивлением заметил, что неотрывно следит за ее ладной фигурой, загорелой явно под черноморским солнцем.

-  Успела побывать на море, - мелькнула короткая мысль и исчезла, а лицо ее, наполовину закрытое темными красивыми очками, все еще стояло перед его глазами.

Да, доктор Долинский не ошибся: Алла действитель-но отдыхала на южном берегу Крыма со своей коллегой. Они взяли билеты еще задолго до боевых действий в го-роде. Пару раз откладывали отъезд, но потом все-таки решились.

-  Знаешь что, дорогая! – начала подруга, позвонив  ей на сотовый, - вот прямо сейчас садись в автобус, а я буду ждать тебя уже на вокзале. А то отпуск на исходе, а мы так никуда и не съездили.
-  Хорошо! – Алла переоделась, взяла деньги,  паспорт и пошла к остановке. -  Не скучай, Гномик, - потрепала по голове умную свою собаку перед уходом. – Я скоро.

Билеты коллеги купили без проблем. У них было восьмое купе, правда, верхние места. Зато на обратный путь им достались нижние полки.
 
-  Все решено: мы едем в Ласпи. Правда, как туда добираться, пока не знаю. Но не волнуйся, я позвоню Оксане (моя школьная подруга уже там), и она нам все расскажет, - уверяла Алена.
-  Да мне, в принципе, без разницы, куда… Лишь бы море, песочек и опять море, - мечтательно проговорила Алла, провожая Алену к автобусу. – Ладно, пока-пока! Встречаемся на вокзале двадцать второго! – помахала на прощание рукой и пошла на небольшой привокзальный рынок.

Последние дни перед отъездом пролетели незаметно. Таня пропадала у своего Костика, а Алла все время сидела перед монитором компьютера и смотрела российские новости. Смотрела и ждала: вот-вот диктор скажет о том, что Россия окажет действенную помощь Юго-Востоку Украины, как теперь стали называть охваченный пожаром войны Донбасс.

Она смотрела все передачи, посвященные этой теме, слушала высказывания российских политологов, политиков, В.В. Жириновского, который требовал ввести российские войска и задавить, погасить разгорающийся пожар фашизма на территории Новороссии, пока он не охватил и другие регионы.

Незаметно для себя Алла стала поклонницей михалковского «Бесогона», пока он не разозлил ее окончательно. Особенно поразил женщину монолог, читаемый автором передачи, монолог «А Россия молчит…» Не выдержав, обратилась она к своим друзьям-россиянам с эссе, предварительно переговорив с дочерью.

Алла никогда не была стратегом и ничего не понимала в тактике ведения боя, в дипломатии. Сердцем она чувствовала, верила, что Родина, как мать, у человека одна и она не может равнодушно смотреть на происходящее, но глаза ее, как зеркало,  важдый день показывали обратное.   Все ее существо кричало, взывая о помощи, хоть  она и понимала, что всем тем, кто хоронил останки разорванных снарядами, сгоревших и обезображенных своих близких, уже все равно, каков будет исход этой бойни, как безразлично и то, кто ее развязал или навязал народу  Новороссии.

-   Мама,ты не дипломат, не глава государства, - убедительно доказывала матери Таня. - Откуда ты можешь знать, что и как надо делать в подобной ситуации? Успокойся! Президент России - мудрый человек, и потом - при чем тут Россия? у нас уже двадцать три года другое государство. Не Советский Союз! Ты не забыла? Мама, оглянись!
-   Нет, доченька, я ничего не забыла. Но как же здорово жилось в Советском Союзе, где каждая республика жила по принципу "Один за всех, и все за одного!"

Алла вспомнила вдруг, что перессорилась со своими подругами, которые когда-то вместе с ней бегали на лекции, готовили шпаргалки на экзамены... А теперь они жили в другом государстве, тогда как Алла при распределении выбрала город Горловку Украинской ССР, где и осталась, и теперь была уверена, навсегда. Но тогда они жили в единой стране, именуемой Союзом Советских Социалистических республик.

Разве мог кто-то тогда даже предположить, что произойдет через несколько лет с огромной, непобедимой страной, которая развалилась на части прямо на глазах изумленных жителей, строивших эту страну! И содействовал этому Генеральный секретарь КПСС М. Горбачев.

Чего ей только не писали на сайт, в чем ее только не упрекали!  И в том, что она, как и все хохлы, не благодарна россиянам за то, что те встречают беженцев, обогревают их, кормят, обеспечивают жильем...

Все это было правдой и неправдой одновременно, потому что ни один нормальный человек никогда не бросит свой дом ради того, чтоб стать беженцем, беженцем, о котором обязательно кто-то скажет: «Понаехали тут!» или еще выразительнее: «Вы что там, на своей Украине, яблок смелых наелись, что смеете тут рот раскрывать?»

И это в то время, когда на Донбассе горят дома, гибнут мирные люди, сходят с ума малолетние дети, на глазах которых ревущий над головой снаряд падает на землю,  разрывая на части тело матери, и ребенок видит оторванную мамину голову у своих ног…

Алла не защищалась. Она недоумевала: как, почему ее друзья не понимают, что происходит на земле Донбасса? Не понимают ее друзья, единомышленники, а как же тогда это может понять народ Европы, Америки, подогреваемый лживыми средствами массовой информации? Весь мир считает их террористами. Как можно доказать всему миру, что террористы не они, а те люди, которые пришли на их землю, пришли уничтожать их дома, их школы, их больницы, их детские сады, пришли убивать их детей, отцов, матерей, пришли насиловать их девушек и совсем еще девочек. Кто же тогда - террористы?

Алла никогда не была стратегом и ничего не понимала в тактике ведения боя, в дипломатии. Сердцем она чувствовала, верила, что Родина, как мать, у человека одна и она не может равнодушно смотреть на происходящее, но глазам ее, как зеркало,  важдый день показывали обратное.   

Все ее существо кричало, взывая о помощи, хоть  она и понимала, что всем тем, кто хоронил останки разорванных снарядами, сгоревших и обезображенных осколками своих близких, уже все равно, каков будет исход этой бойни, как безразлично и то, кто ее развязал или навязал народу  Новороссии. Они уже никогда не смогут увидеть своих детей, братьев, сестер.

А с экрана телевизора показывали все новые и новые жертвы этой подлой войны. Под Донецком, в районе шахты № 22, были обнаружены захоронения … обезглавленных тел, среди которых более  половины составляли тела молоденьких девушек. Их головы с пересыпанными землей волосами варвары сложили в одну чудовищную в своей бесчеловечности кучу. Среди этой страшной находки, которую обнаружили жители области после освобождения территории от укрофашистской армии, от батальона «Айдар», было тело беременной женщины, тоже обезглавоенное.

В жутком молчании стояли окружившие место захоронения дончане. С удивлением смотрели на следы чудовищных развлечений айдаровцев члены ОБСЕ, не в силах осознать и оценить это страшное, убийственное доказательство «деятельности» украинского президента.

 А позже по всем СМИ пройдет информация, что почти все тела были изуродованы грубыми швами, проходящими от подбородка, то есть, из них были извлечены внутренние органы … Такие факты очень часто освещались не только местной прессой, они демонстрировались и по Российским каналам, и конца этому бесчинству, этой бесчеловечной бойне не было видно...

И обращаясь к адекватным людям планеты, Алла вновь писала эссе, публиковала в интернете свои стихи, рассказывающие о "мирном" урегулировании вопроса  Юго-Востока Украины, а ОБСЕ,  призванное информировать мир о происходящем на Донбассе, упорно молчало,  сидя в дорогой гостинице Донецка и потягивая свое виски.

А в Горловке бомбежки не прекращались Услышав звук летящего самолета, даже маленькие дети пытались забиться в темные углы, чтоб не видеть огонь взрывов и черный дым смерти, окутывающий и уносящий с собой все, что еще минуту назад бегало, смеялось или лаяло...

Дети уже знали,что такое война.
 
По вечарам Анна, разговаривая с Михаилом о происходящем, доказывала ему, что скоро это должно прекратиться, должно! Михаил не соглашался с ней, напоминал о "чеченском вопросе", его продолжительности, сравнивал с событиями, происходящими у них на Донбассе.
 
-  Родная моя, а ты не права, - прочитав заметку, посвященную России,  через некоторое время, скажет он Алле. – Кто прочитает твою заметку? Те, кому положено реагировать, прекрасно знают, что война  - очень прибыльная кампания. И Путину я верю. Я верю и в его порядочность, и в его мудрость. И потом, я уверен, что к этой войне в определенных кругах России есть свой интерес. Но есть и другая часть населения, - и я думаю и надеюсь – большая ее часть! – которая солидарна с народом Новооссии, которая помогает нам, присылая сюда не только гуманитарную помощь, но и своих добровольцев, готовых жизни отдать, чтобы задавить фашизм, рожденный и взращенный бандеровцами. А Чечня? Один мой приятель прошел Чечню, и вот он утверждал, что ту войну затягивали тоже намеренно, отдавая приказы отступать или наступать несвоевременно. Помнишь, сколько она длилась?
-   Кто отдавал приказы? Наши командиры?
-   Конечно, таким образом продлевая военные действия в Чечне. Иннокентий прошел всю Чечню и утверждает, что они могли управиться с ней за полгода, а, может, еще быстрее. Но как только они начинали теснить противника, отдавался приказ либо не стрелять, либо отступить и уйти в укрытие. Посмотри: то же делается и у нас. И, пока полевые командиры не поймут, что их попросту предали, заменив Стрелкова на никому не известного человека, дела не будет. Подожди, они сейчас с новым глав-нокомандующим подпишут договор о перемирии, дав таким образом Порошенко возможность передислоцировать армию и вооружить своих бойцов новым, пришедшим с Запада оружием.
 -  Но причем тут мое эссе? Я не знаю, как еще кричать, чтоб все матери мира услышали мои слова, услышали и не пускали своих сыновей, мужей, братьев на эту бойню!
-  Еще несколько слов о российском президенте и о лидерах ДНР и ЛНР, если позволишь? Ты ведь с уважением относишься к Мозговому? Веришь, что он дойдет до Киева и посчитается с Порошенко? Ты слушаешь меня, дорогая?
-   Слушаю. Да, абсолютно в этом уверена, - кивнула Алла.

Но ни Михаил, ни сама Алла  даже предположить не могли, что не пройдет и года, как Алексей Мозговой будет уничтожен. Уверенный в себе, твердо стоящий на позиции  правды и справедливости, он станет очень неудобен и погибнет следом за Александром Бедновым, Максимом Ищенко - лидерами народного ополчения, символами чести и достоинства ЛНР. И никто не будет наказан. Никто.

-  А в своем последнем интервью - что  сказал Мозговой о Президенте РФ? Забыла?  Дословно не помню, но смысл в том, что главнокомандующий ЛНР ценит президента России, называет его настоящим другом Новороссии. Мы многого не знаем, а верить СМИ нельзя. Идет информационная война. Ты же умная женщина, солнце мое, не слушай украинские новости. Сама же всегда утверждаешь, что они лживы.
-  Я и не слушаю и не смотрю украинские каналы, - вздохнула Алла. – Мне и российских хватает…
-  Но и российским не всем нужно доверять.
-  В любом случае, заметка эта уже опубликована.
-  Ну, тогда приготовься и к обвинениям, и к упрекам.
-  Всегда готова! – горько улыбнулась женщина.

После публикации на голову Аллы обрушился поток обвинений уверенных в себе россиян, которые считали и считают, что, накормив и приютив спасающихся от фашистов людей, они тем самым выполнили свою миссию. «Обращайтесь к своим правителям. Причем тут Россия?» - написала Алле московская подруга, с которой они учились и в педучилище, и на одном факультете пединститута.

А то, что ополченцы ДНР и ЛНР, защищая свои города, прикрывали своими телами границы России, не давая возможности ни одному вражескому солдату посягнуть на земли Российского государства, не брал во внимание никто из, так называемых, друзей Аллы…

Она хотела уехать отсюда, уехать хоть ненадолго, чтобы со стороны увидеть все это и, возможно, переосмыслить то, что происходило и происходит в ее городе и в других городах Новороссии, стираемых с лица земли посаженным в кресло президента Украины фашистской хунтой Петром Порошенко. По всем канонам – нелегитимного пре-зидента, признанного, однако, Путиным, тогда как прошедший в мае референдум Донецкой и Луганской народных республик Россия не признала до сих пор, и они вынуждены кровью прописывать волеизъявление своего народа. По этому поводу у жителей объятых пожаром войны городов и сел Новороссии возникает много вопросов к соседнему государству.

В Севастополе их ждала на своей машине хозяйка пансионата, в который они ехали. Бухта «Мечта» растянулась по побережью Черного моря, возвышаясь горами, местами поросшими можжевеловыми деревьями. Алла никогда не бывала в этой части полуострова и, не отводя восхищенного взгляда, смотрела по сторонам.

-  А вот и пансионат «Дельфин», - певучим голосом произнесла тридцатилетняя женщина, обладающая таким сокровищем на черноморском побережье. Она ловко въеха-ла в раскрытые неширокие ворота и, остановив свою «Мицубиси» цвета спелой вишни, прямо из окна машины подозвала невысокую молодую женщину.
 – Это наши гости. Объясните им все и устройте в белый коттедж.
-  Хорошо, Оксана Григорьевна! – молодая сотрудница завела приехавших отдыхать женщин в невысокое здание, оказавшееся администативным центром, где и оформила все надлежащим образом. – Кстати, меня зовут Аней, - улыбнулась она, сверкнув белыми крупными зубами.

-  Анечка, - попросила администратора Алла, - а можно деньги занести завтра? Просто меня так укачало на ваших дорогах, что спуститься сюда, а потом подняться назад я уже не смогу.
-  Конечно, конечно! Когда вам будет удобно! Хоть в конце отпуска, - снова улыбнулась Анна, поправив каштановые, красиво уложенные волосы. – Ира, - позвала горничную, - проводи девушек в номер.

Их номер располагался на втором этаже. На открытую террасу заглядывались ветки высоких можжевеловых  деревьев, наполняя знойный воздух незабываемым ароматом. Приняв душ, подруги повалились на кровати, пахнущие свежевыстиранным бельем и ни с чем не сравнимым запахом моря!

-  Ну, как? Нравится? – Алена открыла дверь на террасу, в которую с любопытством заглядывали высокие горы. – Посмотри, там бежит дорога… Во-он, прямо к тому пику, - удивлялась женщина, показывая подруге куда-то вверх. – А внизу… Господи, какая же тут красота!
   
 Но то, что они увидели утром следующего дня, превзошло все ожидания. Место, где уютно расположилась бухта «Мечта», было небольшим, но таким объемным, таким красивым, что «новенькие» отдыхающие, приехавшие сюда с Юго-Востока Украины, не находили слов от восхищения.

Теплая, абсолютно прозрачная вода, через которую на любой глубине виден весь подводный мир; горы, окружающие бухту, растущие на глазах разноцветные коттеджи – все это захватывало дух, давая возможность хоть ненадолго забыть об ужасах войны в Новороссии. Именно, ненадолго, потому что на следующий же день Алле стала звонить дочь и, истерически всхлипывая, рассказывать о бомбежке их района.

-  Мама, мамочка, в доме Костика повылетали все окна! – кричала она. – Снаряд разорвался в районе деткого сада, там все разрушено, мамочка! Я боюсь, я не знаю, куда нам прятаться, не знаю, что делать! Мы хотим срочно уехать, убежать от этого ужаса! Ты не представляешь, что творится в городе! Люди бегут, нанимают машины и куда-то едут! Я боюсь, я не знаю, куда нам деваться! – а сама взахлеб рыдала.

-  Успокойся, не плачь. Сядь и давай обсудим ситуацию. Вот прямо сейчас что ты можешь сделать? Куда деть собаку, кошку, твоего котенка?
-  Костя позвонил своим теткам. Они живут в частном секторе. Собаку и нашего котенка они присмотрят, пока нас не будет…, - успокаиваясь, говорила дочь. – А твою Белочку с котенком придется выпустить на улицу. Они уже большие, не пропадут, пока ты не вернешься.
-  Ладно: человеческая жизнь важнее, - согласилась мать. – Вам надо приехать сюда. Я же оставила тебе четыре тысячи гривен. Приезжайте ко мне. У нас рядом номер свободен.
-  Да мы поедем, наверное, с Еленой Ивановной. Это Костина знакомая докторша. Он у нее всю компьютерную систему делал…
-  А-а, это та, которая не заплатила ему, а вместо этого пригласила на шашлыки, не назвав дату и время?
-  Ну, да... Она утром сама позвонила Косте и предложила поехать с ними. У ее сына своя машина. Она боится одна с ним… Мы уже дали согласие. Сейчас Гнома отведем к Костиной крестной и поедем вместе с ними…
-  Хорошо. Только я не поняла: вы пешком пойдете на «Строитель»? А Гном-то дойдет? Он же на такие расстояния никогда не ходил. Это же очень далеко, на другой конец города…
-  А что же нам делать? – опять заплакала дочь.
-  Такси возьмите…
-  Мама, ты не понимаешь? Тут всюду стреляют! Мы будем идти посадками, чтоб не попасть под бомбежку… Ладно, все. Мы уходим…
-  Звони мне, Таня! Обязательно звони! – Алла повернулась к подруге. – Ален, и наш город стали бомбить. И «Стирол» их не остановил. Они что там, в Киеве, совсем бараны безмозглые? Не понимают, чем это может закончиться?
-  Что сказала твоя Таня? – раскладывая карты, спросила Алена. – Вот, смотри: пустые хлопоты, кругом – пустые хлопоты. Пусть едут домой, отдыхают. Нет им сегодня дороги, только слезы и разочарование. Завтра – другое дело…

Алла рассказала Алене все, что поняла из слов дочери.

-   А кошку твою с котенком – на улицу?
-   Да… Костя убедил Таню, что с ними ничего не случится… Ну, а что делать, Алена? Не погибать же там из-за кошек?
-   А почему она с тобой не поехала?
-   Потому что Костю оставлять не хотела, я думаю. Да и животные опять же… А Костя теперь для нее – свет в окошке…
-  Ну да! – усмехнулась подруга. – Луч света в темном царстве.

Мягкая прелесть моря пропала. На душе стало тоскливо и пусто, а еще там поселились страх за жизнь дочери и ужас от услышанного. Собрав на пляже свои вещи, подруги пошли к своему коттеджу, обзванивая родных и знакомых, чтобы подробнее узнать ситуацию в родном городе.

-  Мама, мамочка! – через какое-то время позвонила Таня, захлебываясь слезами. – Гном упал и лежит... Он не может идти дальше… У него стерты подушечки на лапах… Мы его и водой поливали, а он закрыл глаза, дышит, как паровоз! Он умирает, мамочка! – дочь отключила телефон.

Алла стала набирать ее номер, но Таня не отвечала. Примерно через полчаса дочь позвонила сама и сказала, что Костя пошел один к теткам на дачу, а она осталась с собакой в посадке.
-  Может, он что-нибудь придумает… - всхлипывала Таня, и Алла слышала голос дочери, которая говорила собаке что-то ласковое, утешая и успокаивая ее.

Потом девушка позвонила матери час спустя.

-  Ну, все, мама. Костя пришел с тачкой, мы положили туда Гнома и привезли на дачу к тете Алле… Облили его водой… Но он все равно не встает, мамочка, - плакала Таня. – У него все лапы, мамочка, все лапы в крови… Тетя Алла сказала, что сама сходит к ветеринару (у него тут тоже дача) и сделает все необходимое. Все, мама, мы едем к Елене Ивановне. Они хотят выехать в ночь, чтоб поменьше стоять на таможне… Нам бы только отсюда выбраться, а в Симферополе я ориентируюсь, как дома, ты же знаешь…
-  Не плачь, доченька, приедете сюда, отдохнете… Тут такая красота! Все образуется… Звони, все время звони мне, хорошо? – и повернулась к Алене. – Ну, слава Богу, собаку кое-как доставили на дачу к свахам…

Но успокоиться Алле сегодня было, видно, не суждено. Дочь стала звонить уже от Костиной знакомой  докторши, которая явно тянула с отъездом. Выяснилось, что с ними должна была ехать невеста Эльдара, сына Елены этой Ивановны. И Эльдар поехал в Калиновку за невестой. С ним в машине ехали и Таня с Костей.
 
-  Ну, что вы делаете? Где вы сейчас находитесь? – беспокоилась мать, набрав номер телефона Татьяны.
-  Я не пойму, мама, они как будто нарочно оттягивают отъезд. Невесту эту мы не привезли… Она почему-то не поехала. Мы вернулись на «Жару», - назвала Таня авто-бусную остановку, неподалеку от которой и жила знакомая докторша Кости. - Сидим в машине целый день, а они все выглядывают во двор…

-   Выглядывают во двор? – переспросила Алла.
-   Выглядывают во двор? – эхом повторила за Аллой подруга. – Так вот что я тебе скажу: они все ждут, когда твои дети освободят машину и уйдут от них. И карты сказали, что не уедут они сегодня.
-  Но она ведь сама предложила Косте поехать с ними…, - недоумевала Алла Тихоновна.
-  Сначала, может, и предложила, а потом выяснилось, что, кроме невесты сына, собирается ехать кто-то еще, может, родители невесты… А ну-ка, спроси, не гово-рили ли эти «доброхоты», что в машине не хватает места…

  Набрав телефон дочери, Алла повторила вопрос подруги.

-  Да, мама, Елена Ивановна обронила, что два человека лишние…
-  Таня, забирайте свои вещи и уходите от них! Не едут они потому, что лишние – вы, вы, понимаешь? Уходите от них немедленно! Вы уже спокойно выехали бы из города автобусом. Каждый день автобус вывозит людей от «Кочегарки». Уходите! Вы там ночь, замучились совсем. Идите к теткам, переночуйте, а завтра с утра поедете сами. Ох, и друзья у твоего Кости! – не выдержала мать.

-  Мама, куда мы пойдем? На «Строитель»? С сумкой, мама…, - заплакала дочь, а потом Алла услышала: « Костя, вытаскивай сумку. Мы уходим».

Дочь позвонила минут через семь.

-  Мама, ты представляешь: мы еще до остановки не дошли, а они проехали мимо. То есть, они выехали сразу, как только мы вышли из машины… Что за люди, мама? – опять заплакала Таня. – Мы сто раз бы уже уехали… За что они нас так?
-  Все. Теперь успокойтесь оба. Вы уже на остановке? Поймайте такси, частника – все равно, кого, - и поезжайте домой. К нам домой. Это ведь рядом совсем. Выспитесь, отдохните, а завтра сами выедете  автобусом… Алена говорит, что билеты дорогие. Это частный автобус. Но – сколько бы они не стоили, покупайте и спокойно приезжайте в Ласпи. Я вас встречу. Из Симферополя – на Севастополь, а там перезвонишь…

Но молодые люди долго еще сидели на остановке. Стало темнеть. За мостом снова стали разрываться снаряды, а спрятаться было некуда. Девушка тихонько плакала, мысленно прощаясь с жизнью, потому что свист пролетающих смертоносных «игрушек», которыми украинский президент усмирял поднявший голову Донбасс, не обещал ничего, кроме крови и смерти. Наконец, Костя «поймал» машину, водитель которой согласился отвезти испуганных ребят на «Строитель». Таня позвонила об этом матери.

-  Мама, Эльдар дал нам телефон водителя автобуса, который идет от «Кочегарки» на Крым, и сказал, что забронировал для нас два места. Завтра проверим… Наверное, опять врет.
-  Нет, не врет. Это, скорее всего, места, заказанные невестой этого «добренького» сына знакомой твоего Костика. А тут - «и волки сыты, и овцы целы». Во всяком случае, отдыхайте, а завтра – что Бог даст. Я вам буду звонить с раннего утра, а то еще проспите… Все хорошо, моя родная! Успокойся. Целую тебя, – и повернулась к молча наблюдавшей подруге. – Ну, все. Уехали на машине. Хоть бы завтра все устроилось…
-  Завтра итак все будет хорошо. Завтра они уедут и спокойно доберутся сюда. И ты не дергайся: все будет хорошо… Пойдем на море. Вечером вода вообще – сказка! А то весь день сегодня на нервах.

На берегу они встретили Оксану, школьную подружку Алены, которая давно поселилась в пансионате «Дельфин».

-  О, Очерет, привет! – поздоровалась загорелая ярко-рыжая стройная девушка и поцеловала Алену. – А я тут целый день торчу с выводком, - кивнула на четырех детей, ее окруживших.
-  Так ведь поздно уже? - удивилась Алена. – Кстати, познакомься. Это Алла Тихоновна, моя коллега … Почему ты с детьми до сих пор на море?
-  Потому что наша мамочка очень любит плавать по вечерам, даром, что беременная, - ответила Оксана и повернулась к Алле. – Очень приятно. А я – одноклассница этой мадам. Мы с ней за одной партой десять лет просидели, а потом – вообще друг без друга дня не проходило… А вообще-то странно, да, Очерет, - упорно называла она Алену по фамилии, - странно: как это мы с тобой так долго не виделись и – живы?
-  Да, странно, Бабченко, что ты волосы свои запустила. Вон, смотри: корни чернеют.
-  Да тебя я ждала... Кто же мне их красить будет? – она растянула губы в улыбке. – Я вечером зайду, - кивнула и пошла навстречу идущей на пляж хозяйке «Дельфина», у которой работала гувернанткой, выехав с сыном из Донбасса с первой волной беженцев.
-  Ален, а что у твоей Оксаны с губами? – плывя рядом, спросила Алла. – Или мне это показалось, что они какие-то… ненатуральные?
-  Нет, не показалось. Она «сделала» себе не только губы, но и брови, и даже глаза… Ты не обратила внимание, что глаза у нее, словно накрашенные?
-  А они что, не накрашены?
-  Нет. Они всегда такими будут. И брови тоже… Бабченко – еще та подруга! Она в Японии жила несколько лет, привыкла держать себя в форме. Как думаешь, сколько ей лет?
-  Ну, сначала я дала бы ей не больше двадцати пяти, но она сказала, что твоя одноклассница? Значит, за сорок?
-  Да-а… Но выглядит она очень молодо, согласись. Закончив наш институт, уехала в Японию, заработала денег, купила  себе квартиру в центре города, потом появился этот «Беня» (гражданский муж Оксанки), прокрутил ее, квартиру отобрал и думал, что сломал… Нет, она выстояла: и сына сама воспитывает (бывший ее ни копейки не платит!), и тут уже устроилась. Хозяйка ей во всем доверяет и обещала с жильем помочь. Пока будет у нее жить, но Бабченко не любит чужого жилья, обязательно что-то придумает… Ты знаешь, она имеет столько специиальностей, что даже я, зная ее, как облупленную, порой, поражаюсь. Она и медсестрой может работать, и массажисткой, и поваром (знает восточную кухню), а по специальности – преподаватель английского языка.
 
     На Ласпи опустился вечер. Замерло море, целый световой день освежающее приехавших сюда людей. Вершины гор потемнели настолько, что уже не различить было на них никакой растительности, никаких дорог. Все покрылось темной ночной дымкой, словно природа старалась дать отдых не только людям, но и всему, что окружало последних. На больших прибрежных камнях уселись, громко крича, альбатросы. Крупные чайки искали себе место на камнях пониже. Все готовилось ко сну…

      Весть о том, что «больной из семнадцатой» проснулся, облетела весь медицинский мир города. Уже около шести часов утра следующего дня в палату №17 входили хирург Иван Иванович, примчавшийся сюда, чтобы лично убедиться в правдивости известия, и главный врач четвертой больницы.

Ничего не спрашивая, хирург Кошкер открыл дверь палаты и прислушался. Со стороны забинтованного с ног до головы человека доносилось ровное дыхание. Больной спал. Бросив взгляд на коллегу, Иван Иванович склонился и долго, внимательно смотрел на спокойное лицо человека, который еще вчера не подавал никаких признаков жизни, а сейчас он спал, просто - спал. Его всегда синюшные щеки приобрели живой вид, уголки губ слегка приподнялись вверх, словно спящий готов был улыбнуться стоящим тут людям.

Через какое-то мгновение веки больного дрогнули, и он открыл глаза. Взгляд его блуждал по палате, перескакивая с одного лица на другое: он явно искал кого-то в этой палате.

-  Доброе утро, голубчик! – наклонился над ним Кошкер. – Как мы себя чувствуем?
-  О…на мне… при…сни…лась? – хрипловатым голосом спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, больной.
-  Кто? – поднял голову Иван Иванович и посмотрел на главного врача.
-  Е…ле…на…Прек…рас…на…я…
-  Елена Прекрасная? Из сказки, что ли? – удивился  хирург второй больницы.
-  Нет, молодой человек, не приснилась, не приснилась… Это наша медсестричка, Лена Долинская. Это она пробудила тебя от крепкого, прямо скажем, непробудного сна.
-  Ну,  слава… Богу, а то я… уже подумал, - он стал говорить связнее, объединяя слоги в целые слова, - что… прис…нилась. Хорошо…
-  Голубчик, а вы помните свое имя? – присел рядом с постелью больного Кошкер.
И тут оба врача увидели, что «больной из семнадцатой» смеется. Одними губами - смеется.
-  А вы… не помните… мое… имя, профессор? – озадачил он Кошкера. – Совсем… не… помните?

Иван Иванович аж крякнул: он явно ничего не понимал. Да, он всю свою сознательную жизнь читал лекции в Питерском мединституте. Только последние десять лет живет в этом городе, куда помчался, очертя голову, за женщиной, с которой познакомился на Карловом мосту в Праге. Влюбился на склоне лет так, что оставил кафедру, питерскую квартиру и приехал сюда работать хирургом - практиком. Нет, он никогда еще не пожалел об этом: тут у него появилась настоящая возможность воплотить свои теории в реальность! Но кто его, коренного ленинградца, может знать в этой, охваченной огнем и смертью, стране, которой нет еще даже на карте?

-  Вы не ошиблись, голубчик? – склонился он к лицу заговорившего больного. – Назовите свое имя, фамилию… Пожалуйста! – думая, что тот бредит  и может вновь впасть в кому, попросил хирург.
-  Во-от… а…говорили, что…никогда… меня… не…забудете, - больной отдышался. - Лобачевский…я, Илья… Семенович…
-   Лобачевский?! – переспросил Иван Иванович, вспоминая и не узнавая своего студента в этом собранном по частям человеке. – Лобачевский, Илюша? Ну, конечно, это – Лобачевский! – повернулся хирург к Владимиру Павловичу, радостно улыбаясь. –  Мой студент, выпускник двухтысячного… Я не ошибся, Илья?
-  Нет… Все… правильно…
Больной говорил уже почти в полный голос, но врач предупредил его:
-  Не напрягай мышцы, Лобачевский, всему свое время, голубчик…
-  Так, давайте сразу запишем все ваши данные, - взял в руки карту больного главный врач. – А-а, вот и ваша Елена Прекрасная, - посторонился он, пропуская дежурную медсестру. – Ну, Елена Михайловна, вам и карты в руки. Запишите со слов больного все его данные, а мы, пожалуй, пойдем, а, Иван Иванович?
-  Конечно, конечно! А тебе, дружок, спасибо, что не подвел своего профессора! Молодец! Теперь нам с тобой никакая боль не страшна! Будем жить! – и вышел быстрой, стремительной походкой, увлекая за собой главного врача четвертой больницы.

-  Доброе утро! – засмущалась от пристального взгляда больного Лена. – Как вы себя чувствуете?
-  Как…в… сказке, - улыбнулся проспавший столько времени человек. – Меня… Ильей…  зовут… Елена… Прекрасная… Лобачевсий… моя… фамилия. А… Иван… Иванович… мой …профессор, из… Питера. Я тоже… врач…
-  Ну, вот и хорошо! Тогда вы понимаете, как важно беречь свои силы…
-  Лена,… а почему… опять…-  «вы»? – перебил девушку Илья. – Ты… так ласково… называла меня всегда… Это… только потому,… что я… был безнадежен?... И стихи… ?
-  Нет, не поэтому, - сказала и смутилась Елена. – Поверь, не поэтому! Просто я знала, я почему-то верила, что вытащу тебя из тьмы… Мне надо идти. У меня сегодня первая смена в поликлинике, до пяти…
-   Зайдешь… потом, после… смены?
-  А ты хочешь, чтобы я зашла? – и склонилась, поправляя больному подушку.
-  Поцелуй… меня, - прошептал Илья, - поцелуй…

Медсестра подняла голову и внимательно посмотрела на лежащего в бинтах человека. Нет, он совсем не был похож на себя самого. Еще вчера утром все медицинское окружение называло его «овощем». А сейчас в глазах появился блеск, на щеках – румянец, губы растянулись в нежной улыбке. Он улыбался ей, ей, Лене Долинской, которая так долго ждала, искала свою вторую половинку. Нагрубив отцу, сбежала на Майдан, успела потерять подругу, но героя своего романа там так и не нашла. А сейчас она стояла рядом с этим больным и была на сто процентов уверена, что Илья и есть она, ее вторая половинка! Елена присела на корточки и легонько коснулась его губ своими, совсем легонько, но он ответил на ее поцелуй так, как если бы не был сейчас совсем беспомощным.

Медсестра Елена помогла Илье принять водные процедуры, как всегда, промокая лоб, глаза, щеки, губы, подбородок. Это была самая обычная процедура, но сегодня она коренным образом изменилась: каждое прикосновение рук девушки Илья сопровождал легким поцелуем кончиков ее пальцев и улыбался, счастливый…

И вот, после ее ухода его затуманенный мозг стал рисовать ему картинки прошлого, возвращая назад, в счастливую, довоенную жизнь.

Лето двигалось к своему природному концу, но бомбежки Новороссии не прекращались. Уже не один, и не два шахтерских города были практически уничтожены, обезлюднены. Страшные бои шли в Шахтерске, который представлял определенный интерес для «укров». Город уничтожался по тому же сценарию, что и другие города Донецкой и Луганской областей. Бомбили киевские войска людей, когда они меньше всего ожидали этого: по ночам, на религиозные праздники, в кое-где работающих магазинах – везде, где можно было увеличить количество погибших и смертельно раненых. Не щадили никого.

 Зачастую на дорогах, во дворах или в любом другом месте можно было увидеть трупы стариков, детей или совсем молоденьких девушек и парней.
 
На Донбассе появились города-призраки. По улицам этих городов, опустевших, безлюдных, только ветер гулял, гоняя безвременно опавшую листву, обрывки бумаги да кем-то потерянный платок или маленькую детскую бейсболку. Иногда из подворотни выглядывала породистая отощавшая собака, брошенная хозяевами, ставшими беженцами в чужой стране, или кошка с котятами, напрасно ожидающая свою хозяйку.

      Средства массовой информации Киева сообщали о многочисленных потерях ополченцев, которых телеведущие упорно называли «террористами».
Многочисленные потери несла и украинская армия, правда, потери эти замалчивались, называлось заниженное число погибших или брошенных на произвол судьбы солдат.

Так, украинские средства массовой информации умалчивали и такие факты, озвученные представителями командования ДНР и ЛНР: «Общее количество потерь карателей ужасает, но нацисты не собираются останавливаться и снова отсылают в Новороссию на убой «живое мясо». Пик потерь пришелся на 13 – 14 августа, когда укаинская армия потеряла более тысячи человек убитыми и ранеными, а также – более ста единиц бронетехники. Разумеется, эти цифры остаются без огласки, украинские СМИ постоянно искажают реальные факты. Между тем, украинские военные, стремясь защитить себя и своих подчиненных от бессмысленной гибели в братоубийственной войне, не только массово уходят в Россию, побросав оружие, но и переходят на сторону ополченцев.

На днях стало известно, что в ДНР перешел один из командиров 25-той аэромобильной бригады, прибыв к ополченцам на своей БМП. В настоящее время он уже принял командование ротой. По словам премьер-министра ДНР Захарченко, этот случай далеко не первый и не последний. Руководство ополчения в ближайшее время ожидает массовой сдачи в плен или перехода границы с Росисей украинских военнослужащих, попавших в окружение у населенных пунктов Дмитровка и Кожевня. Захарченко считает, что причина в том, что силовики просто не понимают, «за что они воюют и за что умирают».

Стоит отметить, что вооруженным силам Донецкой и Луганской республик в последние дни удалось добиться серьезных военных успехов. В частности, ополченцы, остановив наступление нацгвардии на Луганском направлении, полностью уничтожили батальоны «Горынь», «Донбасс» и «Киевская Русь».

Директор центра евразийских исследований Владимир Корнилов не доверяет точной цифре потерь, озвученной Роговым, но не сомневается их значительности.

-  Я не знаю источников этой цифры. В ней, если честно, смущает такая точность. В условиях, когда в украинской армии полный бардак, когда в карательную операцию включаются подразделения боевиков, никем не контролируемых и не учитываемых, когда ежедневно солдаты гибнут, бегут, дезертируют, - вряд ли возможно оценить с точностью до одного человека все потери. Но в том, что официальный Киев постоянно и значительно занижает ущерб украинской армии, сомневаться не приходится. Конечно же, эти потери исчисляются уже тысячами – достаточно оценить кадры с разгромленной украинской бронетехникой, чтобы понять: при таких разрушениях гибнет не один - два человека, как сообщают официальные сводки».
 
 -  Кто вернет нам наших сыночков? – рыдают теперь родители солдат, призванных в украинскую армию и пропавших без вести. – За что они погибли? Ведь они только-только начинали взрослую жизнь…

А рядом стоят матери, дети и жены тех, кого бомбили эти «сыночки», чьи дома они уничтожали по ночам, когда город или село погружались в тяжелый неспокойный сон.

 Рядом стоят матери погибших в пламени пожаров малышей, находящихся в детских садах, когда разрывы от снарядов, кассетных мин или фосфорных бомб выпущенных «сыночками» плачущих теперь матерей, отняли у них самое дорогое, что было в их жизни, – их малолетних детей.

Рядом стоят жители уничтоженных домов, сожженных не без участия этих «сыночков».

Рядом стоят родные и близкие Ванечки, который так и не посмотрел принесенные ему на день рождения подарки, потому что один из этих вот «сыночков» сбросил бомбу, разорвавшуюся у ног пятилетнего малыша и его молодого отца.

Рядом стоит дочь разорванной смертоносной игрушкой женщины из Славянска, женщины, которая несла своему ребенку спелые крупные вишни, каплями живой крови раскатившиеся по асфальту, когда у нее под ногами взорвалась выпущенная одним  таким  «сыночком» мина…

Слезы и стон катятся по твоей земле, Украина! Плач обездоленных детей, оставшихся сиротами, сотрясает твою землю, Украина! Горе рыщет серой волчицей по некогда плодородным почвам твоим, Украина! Черный смерч ненависти вьется в небе над пашнями твоими, Украина! Долго еще будет звучать реквием над тобой, Украина, а девчата по весне будут вплетать в венки не яркие цветы радости, а черные ленты скорби по сынам твоим, Украина! И слезам, текущим из глаз твоих, не высохнуть уже никогда, Украина!
 И Державний прапор твiй ніколи не залікує рани тобi, тому що тримають його вбивці, зрадники та покидьки, яки катували вільних людей твоїх, Україно!
 
Дети Аллы приехали в Ласпи уже вечером, когда дневное знойное солнце село за высокую гору на западе, когда освежающая прохлада окутала бухту «Мечта».
-  Ни одного такси, - сокрушалась Таня, кутаясь от вечерней прохлады в легкий пиджак. – Вот что теперь делать?
-  Не паниковать – это, во-первых, а во-вторых, позвони Алле Тихоновне, - спокойно сказал Костя, оглядываясь по сторонам и отмечая сказочную красоту вокруг.

Таня так и сделала. Услышав голос матери, спокойный, уверенный, девушка немного успокоилась и сама.
-  Зайдите за поворот, - говорила Алла. – Там всегда стоят машины, ожидая пассажиров до бухты «Мечта». Все, Танюша, успокойся: тут вам ничего не грозит. Тут нормальная мирная жизнь…

Минут через пять дочь позвонила опять и довольным голосом сообщила, что они садятся в машину. Сняв короткие шорты и майку, в которых ходила по территории пансионата, Алла надела светлые бриджи, такую же футболку, слегка подкрасилась и  спустилась встречать уставших в дороге ребят.

Она вышла за ворота «Дельфина» и стала прогуливаться по шоссе, вглядываясь в лица пассажиров проезжающих на «Ласпи-2» машин. Детей своих она в них не увидела. Тогда женщина пошла вниз по шоссе навстречу идущим машинам и вскоре, около лестницы спуска к пляжу, заметила приближающуюся «газель». Увидев в окно лицо дочери, повернула назад и почти побежала за машиной, которая остановилась у ворот пансионата. Расплатившись, Таня с Костей вышли из салона машины, забрали свои вещи.

-  Ну, здравствуйте, дорогие мои мученики! – обняла Алла дочь и кивнула будущему зятю. – Все, страдания ваши закончились, впереди только чудесное море, пляж, чайки – одним словом - отдых… А сейчас пойдемте-ка к администратору. Оплатите номер, возьмете ключи и – все: отдыхай – не хочу.

После завершения всех деловых процедур повела Алла Тихоновна детей наверх, в свой коттедж, первый этаж которого занимали две женщины с маленькими детьми.

-  Здравствуйте! – наверное, четвертый раз за день поздоровалась кудрявая рыжеволосая Аделька, девчушка лет пяти. – К вам гости, что ли, приехали?
-  Да, гости. Отдыхать приехали, - улыбнулась разговорчивой малышке Алла.
-  Хорошо! Море теплое, - повернулась девочка к Тане. –  А вы плавать-то хоть умеете?
-  Конечно, - ответила девушка, заворачивая за угол вслед за матерью.
-  Хорошо, - донеслось опять до Тани. – А то еще утонете в море.

-  Ну, вот. Теперь принимайте душ, потом я вас покормлю… Или пойдем ужинать в кафе?
-  Нет, в кафе мы точно не пойдем! – ответила Алле дочь. – А где же твоя Алена?
-  К Оксане пошла. Я же тебе говорила, что тут живет ее подруга. Работает гувернанткой у детей хозяйки.
-  У дете-ей? – протянула дочь. – И сколько их?
-  Трое. Да плюс ее собственный сын. И хозяйка беременна опять. Ладно, иди купайся. Потом поговорим.

Оставшись в своем номере, Алла облачилась в свою «домашнюю» одежду и стала нарезать овощной салат. Чай уже закипел, когда вернулась Алена с пакетом в руках.
-  Ну, что, встретила?
-  Да. Купаются…
-  И что они? Как?
-  Нервные очень, возбужденные. Таня еле сдерживается, чтоб не зареветь…
-  Ничего, ничего! Сегодня отдохнут, успокоятся, а завтра все неприятности останутся далеко позади… Капусту порезала в салат?
-  Конечно! Я же знаю, что ты у нас кролик, - улыбнулась подруге Алла и пошла через общую комнату, где стоял холодильник, справа от которого дверь вела на балкон, к комнате детей.

Постучав, открыла дверь. Дочь сидела на полу около большой сумки, с которой они приехали, и громко, навзрыд, рыдала.

-  Господи, Таня, ну, что еще случилось? – села она рядом с девушкой.  -  Ты была в душе? – и, увидев кивок дочери, произнесла. – Все, успокойся! Пошли ужинать.
-  Я не хочу есть, - вытирая красные от слез глаза, ответила на приглашение матери. – Я выпью кофе или чай… Больше ничего не хочу. Мама, нам надо искать работу… Тут, в Крыму. Туда нельзя возвращаться. Мамочка, если б ты знала, как это страшно!
-  Хорошо, - по-своему поняла дочь Алла. – Сейчас принесу чайник. Чашки вы с собой взяли? Ложки?

Дочь отрицательно покачала головой и кивнула на сумку. Алла увидела в ней джинсы и куртку Кости, еще какие-то его вещи.
-  А для себя ты что взяла? – подняла она глаза на Татьяну.
-  Взяла… Вот эту юбку и майку.
-  В этой пляжной «разлетайке» ты собираешься искать работу и в ней же – работать?

Дочь в ответ разрыдалась опять. Костя, до этого молча наблюдавший за разговором тещи с Таней, не выдержал:
-  Вы что, не понимаете, в каких условиях мы собирались? Там, у нас, идет война, реальная война! У нас вообще голову снесло после пережитой бомбежки!
-  Ладно. Все разговоры – потом. Сейчас я принесу вам чай, бутерброды, отдохнете, потом будем решать, что делать дальше.

-  Ален, - вошла она в свой номер. – Я отнесу им бутербродов и немного салата? Не хотят идти. Может, стесняются, что свалились нам на голову… Но у Тани прямо-таки нервный срыв! Надо что-то делать…
-  Ничего не надо делать, - ответила подруга. – Море сделает все без твоего участия.
-  Думаешь? Я им то же самое сказала, только они не верят. Видно, очень напугал их Порошенко этот проклятый своими бомбами!

После ужина Таня, уже немного успокоенная, постучала к матери.

-  Мама, мы – на море… Посмотрим, искупаемся…
-  Таня, ведь поздно уже?
-  Ну, не заблудимся же мы!
-  Давайте, я с вами схожу, покажу, где спуск… Тут же камень на камне.
-  Не надо. Что мы, маленькие?
-  Красивая пара, - глядя им вслед с балкона, тихо произнесла Алена. – А ты заметила, что она ничего не ела? Зато Костя ее слопал все… Кто из них переживает больше?
-  Ален, не рви душу! Это она, небось, экономит… Зарплату им не отдали, потому что – война. Вот и боится Таня совсем остаться без денег, хоть я и сказала, что деньги у меня есть…
-  Да, но деньги-то твои…
-  Она моя дочь, Алена, дочь. И этим все сказано.
-  Да мне-то ты что доказать собираешься? Ладно, давай смотреть, что мне Бабченко подарила, - и подруга стала вытаскивать из сумки, с которой пришла от Оксаны, разные вещи. Сначала достала широкую кофту-разлетайку светло-лимонного цвета, примерила; потом – белые, в ярких цветах, бриджи, нарядное летнее платье. – Ну, как?
-  Очень красиво! – глядя оценивающим взглядом на подругу, ответила Алла. – С чего это она?
-  А она всегда мне что-нибудь дарит… Это вещи, которые приносили им в лагерь для беженцев севастопольцы. Может, «секондские»… Мы с ней, бывало, все городские «секонды» облазим…
-  Теперь одна будешь по ним ходить?
-  Почему «одна»? А Красовская? – назвала она фамилию школьной медсестры. – Мы с ней тоже очень давно дружим, так что одной мне остаться не суждено.
-  А как твой Валентин относится к многочисленным подругам?
-  А мне что до этого? Пусть радуется, что я еще иногда терплю его! Тот еще гад!

Зазвонил Аленин телефон. Глянув на монитор, подруга усмехнулась:

-  О, легок на помине! – и, ответив на приветствие, долго, молча слушала, потом резко спросила.- Ну, и что ты теперь будешь делать? Не ори на меня! Это не я оставила тебя без денег… Вот и иди к своему брату, пусть Лена тебя и кормит! Нет, я ничего тебе пересылать не буду… Нет… Нет… А я тебе всегда говорю, что у тебя для всех есть деньги, кроме меня... Вот и иди к своему Саше! – и бросила телефон на кровать. – Нет, ты видала дебила? – нервничала Алена. – Получил зарплату и отдал ее Саше! Саше, который даже хоронить отца не приехал, а теперь делает все, чтобы выписать Валика из квартиры и оставить совсем без жилья!
-  Саша – это брат? А Валентин твой знает об этом?
-  А то! Ему  даже начальник паспортного стола об этом сказал, но он же не верит! Он не верит, хоть Саша даже ждать его не стал, когда умерла мать... Валик жил тогда в Питере… Так они ее на следующий день похоронили, чтоб деньги мог забрать только Саша! Черт бы его побрал!
-  Прости, я не поняла: какие деньги?
-  Мать собирала деньги всю жизнь. Их двое в семье, Валик и Саша этот... Перед смертью (она сильно болела, и Валик брал отпуск, чтобы ухаживать за ней, потому что отец – колясочник)… Так вот, перед смертью она сказала, что все собранные ею деньги надо будет поделить поровну между сыновьями. Это мне отец рассказывал и тетка Поля, сестра матери... У нее было тридцать тысяч. На смерть отца деньги тоже были отложены… Так вот, когда Валик приехал, мать уже похоронили, и денег никаких он не получил! Все Саша загреб!
-  Ален, ну, а отец-то жив был? Почему он отдал эти деньги?
-  Отдал?! – возмутилась Алена. – Да если бы отдал: Саша сам все деньги (и даже собранные на смерть отца!) к рукам прибрал! И с тех пор к отцу – ни ногой! А жена его  вообще послала отца на х… И еще пригрозила, что в дом престарелых сдадут, а квартиру, четырехкомнатную, отцову, - продадут… Вот мой «осел» и остался дома за отцом ухаживать, с работы уволился, из Питера перехал… А теперь Саша вдруг позвонил и попросил у него денег, потому что сына ему кормить нечем! – рвала и метала подруга. – А этот лох отдал ему всю зарплату! Вот кретин! Все! Пошел он в чертям собачьим! Даже трубку брать не буду больше…

В дверь постучали, и в номер вошла Оксана.

-  Ты что орешь, Очерет, на весь пансионат слышно! - смеясь, уселась на кровать подруги женщина.
-  Не, Бабченко, ну, как тут не орать: позвонил мой и сказал, что всю полученную зарплату Саше отдал! Всю, понимаешь? Даже на хлеб не оставил! А теперь звонит и спрашивает, что ему делать! Дебилоид! Что, уложила своих? – сменила тему разговора Алена.
-  Ну, да… Сходила с Оксаной на море… Ты же знаешь, что она плавает каждое утро и каждый вечер? – рассказывала она о хозяйке «Дельфина». – Ну, а я сижу на берегу, как бесплатное приложение к журналу «Огонек». На, я вот вам фруктов принесла и овощей… Дочь ваша приехала? – повернулась гостья к Алле.
-  Да, купаться пошли.
-  Угу, мы их встретили на пляже… Слышу, не понравился ей пляж…
-  Да? Не знаю, они еще не пришли.
-  Это они между собой говорили, что берег плохой: камни острые, что место неухоженное, - рассказывала услышанный разговор Тани с Костей подруга Алены.
-  Ну, это они, видно, сравнивают с Поповкой, - повернулась к Алене Алла. – Помнишь, я говорила тебе о пансионате «У Андрея»? На Мирном… Там песок, и море тоже чистое-чистое.
-  Но там ведь бывает и вода холодной, когда подводное течение меняется… Помнишь, мы в Феодосии только три дня купались: в море невозможно было войти.

Алла кивнула: да.

-  А тут море всегда теплое. Это же ЮБК! – поддержала подругу Бабченко.
-  Раньше я даже не слышала о такой аббривиатуре, - покачала головой Алла. – И, когда хозяйка подвозила нас сюда, я не поняла, куда она нас везет. Она по телефону несколько раз повторила, что едет на ЮБК… Только потом дошло, что это сокращенно: южный берег Крыма.
-  Очерет, выпить хочется, курить хочется, - простонала подруга. – Ваши не привезли вина?
-  Привезли, - кивнула Алла. – А вот еще один минус здешнего отдыха: нигде ничего нельзя купить. Как же тут отдыхать?
-  Ну, тут ведь отдыхает сама «круть», они, если что нужно, едут в Севастополь, и там всего набирают…
-  Ну, вот скажи: чего ради человеку на отдыхе надо ехать за десятки километров, чтобы купить себе фрукты, овощи, то же вино, например? Везде, во всех курортных городах,  все расположено прямо под носом, а тут…
-  Нет, но мини-маркет есть, вот в том отеле, что турки строили, справа от нас… Там рядом палатка с фруктами и овощами, - кивая головой в подтверждение правоты слов Аллы, произнесла Оксана.
-   Где его найти?
И, пока Оксана, открывая бутылку с вином, рассказывала о месте расположения магазина, пришли Таня с Костей.
-  Ребята, заходите сюда! – позвала Алена. – Вино пить будете?
-  Нет, мы – спать, - услышали женщины и стали разливать вино по стаканам.

Утром следующего дня они все вместе пошли с магазин, расположенный на нулевом этаже огромной гостиницы «Бухта мечты», которая до момента присоединения Крыма к России принадлежала в равных долях Юлии Тимошенко и одному из сыновей Януковича. Об этом рассказала подругам хозяйка пансионата «Дельфин», когда приехавшие женщины поинтересовались огромным отелем на самом берегу моря.

-  Интересно, как дороги номера в таком отеле? – удивлялась Алла.
-  Двести долларов за сутки, - ответила Оксана Григорьевна.
-  Мы каждый год ездили в Крым, ездили без всяких проблем, а в этом году…, - вздохнула Таня, входя на территорию отеля. – А скоро и тут поднимут на все цены, как в России, и мы не сможем поехать даже на море.
-  Вы куда? – вышел навстречу охранник.
-  В магазин. Он же у вас тут один на всю базу, - ответила девушка. – Нельзя?
-  Можно. Только - в магазин и назад.
-  А что, можно еще куда-то зайти? В номер, например? – дерзила Таня.
-  В номер – не в номер, а проходят в магазин и не выходят обратно, - отвечал охранник.
-  Что, правда? - не сдавалась Татьяна. – Может, их там съедают? Тогда мы вернемся сразу, а то еще пустят на шашлыки…
-  Ладно, идите! А тебе, видно, поговорить хочется?
-  Не хочется. Просто я не хочу, чтоб ваши аборигены съели меня, как съели Кука,  - засмеявшись, Таня догнала мать и ее подругу.
-  Веселая девчонка! – посмеивался в усы полноватый охранник, кивая напарнику на убегающую девушку.
-  Н-да, - кивнул длинноногий коллега. – И симпатичная…
-  Вам, молодым, только бы мордашка смазливая была…
-  А вам, старикам? - съязвил напарник полного.
-  А нам – душа женская нужна, душа, понимаешь? – и, видя недоуменный взгляд напарника, махнул рукой и пошел  в административный стеклянный домик.

Побродив по мини-маркету, гости "Дельфина"  купили все необходимое.
-  Вода очень дорогая, мама, ты посмотри: шестьдесят пять рублей баклажка.
-  Да, вода тут дорогая, - кивнула Алла. – Об этом говорил и Андрей… Это наш коллега, англичанин…
-  Да, дорогая… А без воды, как говорят: «Ни туды и не сюды»… Разорит она нас.
-  Ничего. Прорвемся! Зато как же тут красиво!

Все хорошее, а еще лучше – прекрасное - рано или поздно кончается. Подошло к концу и их летнее пребывание в Ласпи. Накануне отъезда Алла с детьми и Алена пошли в ресторан « Гурия», что располагался напротив. Это о нем говорила Оксана, хозяйка пансионата «Дельфин», в котором они отдыхали:
-  Если вам захочется поесть вкусного шашлыка, идите именно в «Гурию». Там готовят самый вкусный шашлык на побережье, поверьте мне.

Войдя в центральный зал, они огляделтсь. В зале было тесновато и очень шумно. Один отдыхающий подвыпил и так разошелся, что другие гости просто не слышали друг друга.
-  Вот ваш столик, - проводила их к столу официантка, как раз напротив подвыпившего гостя.
-  А другого – нет?
-  К сожалению, - развела девушка рукми.
-  Нет, мне тут не нравится, - повернулась к Алене Алла. – Почему я должна выслушивать весь этот бред и орать, чтоб меня услышали за моим столом? Мы уходим. Вы – как?
-  А куда пойдем? – повернулся Костя к Татьяне.
-  Да хоть в свое кафе. Мне лично все равно…
-  Хорошо. Пойдемте туда.

Но на ступеньках их догнал сомелье, невысокий, шустрый паренек, которого они не раз видели на территории своего пансионата.
-  Куда же вы? От нас так никогда не уходят. Вам что-то не понравилось?
-  Да. Нам не понравилось место по соседству с пьяным мужчиной, - остановилась Алена.
-  Так у нас есть и второй зал. Пойдемте, пойдемте! Прошу вас! – он стремительно пошел вперед, потом спустился по ступенькам, увлекая за собой новых гостей.

Они вошли в небольшой зал, где тихо звучала восточная музыка, вокруг вились виноградные лозы, цветы. Комната эта словно зависала над морем.
-  Смотрите-ка, как красиво! – ахнула Таня, показывая рукой на стеклянные стены-окна. – А это – что?
-  Да это же отель «Бухта мечты»! Он похож на огромный корабль, летящий по волнам открытого моря!
-  Ну, в тебе опять проснулся поэтический дар! – покачала головой Алена, садясь рядом с Аллой.
-  Да он у нее никогда и не засыпает, - засмеялась Таня. – Подожди, она еще книгу напишет о нашем отдыхе тут.
-  Что, правда?
-  А то!

Вечер был удивительно хорош. Море, словно зеркальная гладь, отражало высыпавшие над бухтой многочисленные звезды. Легкий ветер шелестел в листьях можжевеловых деревьев, освежая лица поднимающихся в свой коттедж людей. Весь пансионат, освещенный круглыми фонариками, расположенными почти над самой землей, придавал всему некоторую романтическую загадочность. Пахло свежестью и можжевеловым деревом и… завтрашним отъездом.

-  Ну, вот и все, - грустно произнесла Таня. – Завтра – опять суматоха, поезд, толпа уставших потных людей… Хорошо бы билеты купить. Их всегда не бывает в день отъезда. Я-то знаю: столько лет уезжаю из Симферополя.
-   Все будет хорошо! – плюхнулась на свою кровать Алена. – Я сегодня карты кидала. Дорога будет короткой, но спокойной.
-  Как это - «короткой»? – не поняла Алла.
-  А я откуда знаю? – пожала плечами Алена.

После выпитого вина она была в меланхолическом настроении. Забыты были недавние истерики, вызванные телефонными звонками из дома, звонками, из которых жители двухэтажного коттеджа узнавали о взрывах, бомбежках, под одну из которых попала мать Алены, едва оставшись живой.

-  Ведь я же говорила тебе, говорила! - рыдая, кричала в трубку Алена. - Говорила, чтоб ты не ездила в город и сидела на даче! Гори он огнем, твой холодильник!... Ну, и что, что ты его не разморозила? И пусть отключили свет! Немедленно уезжайте на дачу! Ты понимаешь, что это не шутки?!
Потом связь прервалась, и Алена не спала всю ночь, пока снова не услышала телефонный звонок.

-   Мама? – одними глазами спросила Алла.
-   (Валентин). Да, да, я слушаю… Что там? – подруга долго слушала, потом спросила. – Не знаешь, что там в квартире отца? … Ага, ага… Да слушаю я, да… Где, на балконе? Ну, и черт с ними, стеклами! Да… Да… Ну, слава Богу! А ты? Где? Пешком ходишь? А как же комендантский час?... Ничего себе, ближний свет… С «Комсомольца»? С кем? С Димой? … Ну, и держитесь вместе. Кто, «укры»? А-а, хорошо, хоть ополченцы… Ладно! Спасибо, а то тут и пополнить негде… Пока. Береги себя!... Завтра… А приедем – послезавтра. Не знаю. Не ходят до Луганска? Где? Да? Ну, все! Пока! – отключив сотовый, Алена повернулась к сидящим в комнате.
– Вот вами благословение Господне! Такая была бомбежка, что Валик с балкона на «Комсомольце» наблюдал, как горит квартал, ваш квартал, - вздохнула Алена. – Потом загорелся поселок «Кочегарка»… Там, - говорит, - сплошное месиво…

Каждый день они узнавали о новых разрушениях в своем городе, о новых жертвах, а президент Украины все никак не мог успокоиться: ему мало было крови и трупов, и он наращивал машину смерти, подминая город за городом, увеличивая количество жертв среди взрослых и детей.

        Последние дни пребывания в «Дельфине» подруги с Донбасса все вечера проводили у телевизора, не пропуская ни единого слова, ни единой фотографии из сводки новостей канала «Россия 24».
 
Вглядываясь в фотографию молоденькой женщины с ребенком на руках, погибшей у своего дома, когда она, схватив все необходимое, бежала к бомбоубежищу, спасая свою жизнь и жизнь своего крошечного малыша, Алла вскрикнула и закрыла рот рукой.
-   Ты что?  Узнала ее? – спросила осипшим от ужаса увиденного Алена.
-   Это же Кристина, - плачущим голосом ответила Алла Тихоновна, - моя ученица… Я видела ее накануне Нового года, подарки выбирали в магазине… Она мне сказала по секрету, что беременна… Господи, Господи! За что ты ее так?!
-   А рядом – муж, наверное, с сумкой. Может, уехать хотели?
-   Или в подвал спешили, чтобы укрыться от бомбы, - раскачивалась из стороны в сторону Алла. – Что творится, Господи?! Господи, да услышь же ты нашу боль!

А с экрана лились все новые и новые вести о жервах: столько-то погибло, столько-то ранено, разрушены дома, сгорела церковь…
-  Это невозможно смотреть даже по телевизору, а как же люди, на глазах которых все это происходит? – почему-то шепотом говорили женщины, а услужливое телевидение показывало все новые и новые кадры войны в их родном городе.

-  Посмотрите вокруг, - плакала невысокая женщина в синей, явно с чужого плеча кофте, показывая журналисту на разбитые дома, асфальт, залитый кровью, - посмот-рите… И они говорят о том, что Украина – единая страна? Единая страна?! Вы только гляньте, что они натворили в Горловке, что сейчас творят в Донецке! Про яку «едину державу» зараз може йти мова? – перешла она на українську мову. - Нема вже України, нема! – и пошла прочь, вытирая глаза рукавом кофты…
         
У кассы в Симферополе стояли четыре-пять человек.

-  Ну, вот, - вздохнула Таня. – Билетов нет.
-  Тебе это сказали в кассе? – подошла к дочери Алла. – Что же ты раньше времени паникуешь?

Билеты ребята купили без проблем. Алла попросила два билета в шестой вагон, где располагались их с Аленой места,  и даже в шестой вагон можно было купить билеты...
-  Вы же знаете, что поезд идет только до Ясиноватой? – спросила кассирша, когда Костя назвал ей пункт назначения.
-  Не-ет, - повернулся парень к теще.
-  Ну, что же? По крайней мере, за ваши билеты мы не переплатим… Мы купили свои заранее и оплатили до своего города… А он теперь закрыт. А как же дальше?
-  От Ясиноватой доберемся, - уверила Алена. – Сейчас я позвоню сестре в Енакиево (туда ходит электричка из Ясиноватой). Так что, все в порядке!

Уже в вагоне, когда Таня и Костя с согласия проводника заняли верхние полки в купе Аллы с Аленой, подруга вспомнила:
-  Вот вам и короткая дорога!
-  Что? – не поняла Алла.
-  Карты сказали, что ехать будем спокойно, но дорога будет короткой… Я ведь загадывала на этот поезд…
-  Да-да! – кивнула Алла и, помолчав, добавила: – Устала. Сейчас постелю постель и – спать…

Тревожные воспоминания эти пронеслись в голове Аллы Тихоновны одним мгновением. Прошла всего неделя после их возвращения, но, казалось, что отдых в Ласпи был очень давно, в какой-то совсем другой жизни. К счастью, их дом не очень сильно пострадал от бомбежек. В некоторых квартирах были выбиты окна, и сейчас они стояли, забитые фанерой. Под окнами Аллы, вокруг клумбы, в самой клумбе – стекла, стекла были везде.
 
Таня с Костей приехали на такси к дому матери, а уже отсюда пошли к себе. Правда, сначала Таня разыскивала мамину кошку с котенком. Она обошла весь дом, мусорные контейнеры, но Белочки не было нигде.

-  Что? – спросила мать, когда девушка вошла в квартиру.
Таня только покачала головой.
-  Ну, что же делать, - вздохнула Алла Тихоновна. – Ничего, все образуется.

Но Тане было жаль кошку, которую она очень любила, часто возилась с ней в то  время, когда Белочка была крошечным котенком, и - тогда еще щенок - Гном, играя, перекусил ей челюсть.

Татьяна взяла свою сумку и, подталкивая Костю к двери, пошла за ним следом, пряча от матери покрасневшие от слез  глаза.

 Не разбирая сумку, Алла щелкнула выключенными перед отъездом пробками. Вспыхнул свет. Это дети приняли решение их выключить, чтобы, если вдруг «прыгнет» напряжение, не сгорели все электроприборы. Услышав, что загудел, включившись, холодильник, дернула за ручку двери… Все продукты, котрые она купила перед отъездом для Тани, естественно, испортились.

-  Господи! – поморщилась женщина и захлопнула дверь. – Надо переодеться и сразу же вымыть его. Потом сутки еще будет проветриваться… Ой, а морозилка? – подумала и махнула рукой. – Там теперь все надо будет выбросить: малину, замороженную в зиму в порционных стаканчиках, вишни в пакетах, смородину – все…

Только к вечеру разобралась Алла Тихоновна в квартире. Пока она убирала, мыла, чистила, вода шла из крана, как обычно. Потом, как по команде, ее не стало. Чертыхнувшись про себя, понесла к контейнеру ведо с оставшимся мусором.

-  Привет, гулена! – остановила ее соседка. – Садись, отдохни.
-  Сейчас, только мусор вынесу. Дети отключили холодильник перед отъездом, а там все пропало… И в морозилке вся ягода – псу под хвост… Сейчас… Ты ведь не спешишь никуда?

Вернувшись от мусорного контейнера, она присела на скамейку и долго слушала соседку, которая рассказывала ей о событиях последних дней.

-  Да я все это знаю, Валя! Мы все дни «висели» на телефонах, а в номере был телевизор, так что… Да, воду часто отключают?
-  Да ни разу еще не отключали. А что, нет воды? У меня ведь первый этаж, вода постоянно бывает. Пойдем, наберешь, хоть обмоешься… А что, кошку свою ты выкинула?
-  Почему ты спрашиваешь? Я ведь не думала, что дети помчатся следом, бросив кошку с котенком на произвол судьбы… Если б они об этом сказали, я не поехала бы никуда. А что?
-  Да маленькая эта, синеглазая… Залезет на карниз и  лапкой скребет по стеклу. Светка, соседка твоя, возмущалась, что некоторые заведут кошку, а потом бросают ее, издеваются…
-  Нет, Валь, не пойду я к тебе за водой, - расстроилась Алла, поднимаясь наверх. – Позже зайду.

Оставив ведро в коридоре, спустилась вниз и пошла по тропинке к посадке, где они всегда гуляли с Гномом, а следом, бывало, постоянно бежала кошка.
-  Белочка, Белочка, - громким шепотом звала Алла, направляясь в посадку, и вдруг услышала мяуканье. Остановившись, женщина подождала.
-  Показалось, - подумала и пошла дальше, продолжая повторять кличку своей любимицы.

Снова услышала мяуканье. Постояла, повернув голову к густой, высокой амброзии, в которой вполне мог спрятаться взрослый человек. Мяуканье раздалось где-то рядом, и вот из густой травы, густо разросшейся за гаражами, выглянула ее Белочка. Она остановилась, прислушиваясь к голосу стоящей на тропинке женщины, и вдруг замяукала громко и радостно.

-  Моя хорошая, хорошая! – взяв на руки Белочку, гладила ее женщина. – Все кончилось, кончилось… Я дома, - приговаривала она, неся кошку к дому. Около подъезда Белка соскочила с рук хозяйки и громко, призывно замяукала. Откуда-то сверху Алла услышала ответное мяуканье, и вскоре увидела синеглазого котенка, значительно выросшего, который спрыгнул с балкона четвертого этажа на росшее под окнами ореховое дерево и буквально скатился к ногам приехавшей, наконец-то, хозяйки…

Жизнь в квартире Аллы налаживалась. И все было бы просто замечательно, если бы, если бы не… война, развязанная и подогреваемая президентом Украины и его приспешниками, у которых не было ничего святого. Ничего…

После того, как Валентина попала в больницу с ранением ноги, прошло два дня. Однажды вечером, как раз на праздник «Яблочного спаса», в квартиру матери постучали Таня и Костя.
-  Скорее собирайтесь! Вы будете сегодня ночевать в подвале детского сада! – торопливо говорил Костя.
-  Нет, - спокойно ответила мать Тани. – Я только что из ванной, и идти никуда не собираюсь. Я буду ночевать дома.
-  Нет, ты пойдешь с нами и будешь ночевать в подвале, потому что в детском саду № 25 обосновались ополченцы, и сегодняшняя ночь превратится в ад, - заявила дочь, собирая в пакет теплое одеяло, плед. - Где твоя сумка с документами?
-  Вот она.
-  Все. Идем, идем скорее! Марина сказала, что сегодня не до шуток!
-  Какая Марина? – ничего не понимала женщина, торопливо натягивая пайту.
-  Марина Киреева, твоя бывшая ученица. Она теперь в ополчении и все знает…

Ночь, проведенная Аллой в темном сыром подвале, навегда останется в ее памяти. Даже там, среди грязных труб и досок, даже там люди разделились на кланы. Одни из них заняли места достаточно сухие, просторные, напоминающие нежилые комнаты; другие расположились справа уходящего в темноту подвала, а ей и еще одной женщине из дома восемнадцать отвели места на досках, лежащих практически на земле.

Постелив «постель», Алла долго сидела, прислушиваясь: где-то капала вода, комары не давали покоя… Она лежала вверх лицом и смотрела на висящие над ней трубы, над которыми серыми глыбами угрожали раздавить распластавшихся под ними женщин тяжелые бетонные балки.

-  На плиты смотрите? – услышала тихий шепот соседки по несчастью и еле различила в полутьме лицо ее. – Вот, если вдруг бомбанет по садику, этой плитой раздавит нас с вами, как червяков.
-  Вы проживаете по какому адресу? – так же шепотом спросила Алла и села. 
-  В соседнем доме, - вздохнула женщина. – Боюсь оставаться одна. В прошлый раз к нам попала бомба, вернее, не в самый дом, а разорвалась перед детским садом, вот этим, где мы с вами сейчас прячемся… Хорошо, что не было детей… Весь первый этаж разнесло, видели?
-  Нет. Тут, в вашем доме, живет мой зять, я к ним забегаю иногда, - словно оправдывалась Алла. – На садик даже не смотрела… Хоть сюда, в этот сад,  ходила моя дочь.
-  Утром посмотрите, - устало произнесла соседка. – Я три дня назад приехала из Пантелеймоновки. Там было тихо, а сейчас такие же бомбежки, как и тут… Руку вот зацепило, - подняла она забинтованную левую руку, - надо на перевязки ездить, а транспорт не ходит… Иногда только «двойка» идет до центра, а потом – пешком надо… Под бомбежками…
-   А в квартире что же не остаетесь?
-   Да страшно… Все окна вылетели, осколок снаряда попал через окно в кухонную стену и застрял в подставке для посуды. Верите, правая сторона сплавилась (именно туда попал осколок снаряда), не вытащили, оплавилась подставка, видно, очень горячий был  он… В квартире – бедлам, настоящий бедлам…

И вдруг где-то рядом, над головой, раздался такой взрыв, что женщины буквально упали на лежащие под ними доски. Бомбежка, грохот «градов», взрывы мин – все это продолжалось до утра. Все население подвала проснулось. Где-то слышались тихие слова молитвы, кто-то плакал, и только из отдельного помещения, занятого «элитой» подвала, слышался громкий, отчетливый храп.

-  Вот везет Кирилловне! – произнесла невысокая женщина в желтой куртке, к которой привела Аллу ученица, доказывая, что она, Алла, ее учительница, и она – своя!
-  Марина, как в такой обстановке можно делить людей на «своих» и «не своих»? – возмущалась, поднимаясь из подвала, Таня. – ДНР давно объявила, что подвалы всех домов должны быть открыты, чтоб в него мог спрятаться любой прохожий!
-  Не возмущайся, Таня, - отчеканила Костина соседка. – Наоборот, их надо закрывать, потому что ходят по городу координаторы, которые направляют удары «укропов» как раз туда, где собираются люди, чтобы их всех, скопом, можно было уничтожить одним ударом!
-  Дела-а…, - только и могла ответить Марине дочь Аллы Тихоновны.

И все-таки Алла заснула, заснула уже перед утром, не взирая на взрывы, жесткость, комаров – ни на что. Ее разбудили голоса. Открыв глаза, женщина какое-то время не могла понять, почему так болит шея, ломит спину, затекли ноги. Потом все вспомнила. И встала. При слабом свете лампы увидела Тамару, женщину в желтой куртке, которая спускалась в подвал с высокой, худой старухой. Алла посмотрела на часы, поднеся их к лампочке.
 
-  Пятнадцать минут шестого, - произнесла и замолчала: новый взрыв потряс здание, в подвале которого они находились. – Ничего себе! Ну, что, девочки, на улице светло? – обратилась к спустившейся от выхода Тамаре и ее соседке по подвалу. – Может, уже и домой можно?
-  А вы где живете? – поинтересовались женщины, задав вопрос в один голос.
Алла ответила.
-  Ого! Мы – рядом, и то страшно! Вышли, постояли около двери и – назад. Страшно!
-  Ну, что же, вы постояли, и я попробую, - сворачивая свои вещи, поднялась Алла. – Спасибо за приют. До свидания! – сказала и, пригнувшись, пошла к ступенькам, ведущим наверх.
-  А что это вы прощаетесь? Больше не придете?
-  Не знаю. Думаю, что обойдусь, хотя одному Богу это известно!

Она открыла входную дверь, вышла на улицу и огляделась: с этой стороны она никогда не видела садик. Мимо прошел высокий мужчина с сумкой в руках. Снова послышался взрыв, но где-то в отдалении. Сначала Алла хотела занести дочери подушку, которую та дала матери, отправляя ее в подвал.

-  Нет, потом заберут… Пока я поднимусь на четвертый этож…, - рассуждая так, Алла пошла по улице, не переставая удивляться: в такую рань у подъездов сидели люди, наслаждаясь утренней прохладой. И Алле стало страшно: люди привыкали к бомбежкам, потом станут привыкать к неоправданным смертям, а потом?  К чему они привыкнут потом, когда чума фашизма расползется по всей земле? Нет! Этого никак нельзя допустить, нельзя!

Женщина подходила уже к магазину «Аврора», когда ее догнал беловолосый мужчина в спортивном костюме. Оглянувшись, он остановился.

-  Доброе утро, соседка моей пациентки! – широко улыбнулся он. – Откуда это вы со своим приданым? Неужто муж из дому выгнал?
-  Нет, не угадали! Мой муж объелся груш, - невесело пошутила Алла. – Все гораздо прозаичнее: иду из подвала, где провела тяжелую беспокойную ночь.
-  Так вы были в бомбоубежище? Давайте сюда свое приданое! – он забрал большой пакет с одеялом, пледом. – И подушку давайте! Ну, так ведь удобнее?
-  Спасибо. А вам по пути?
-  С вами? Вне всяких сомнений! – улыбнулся он, сверкнув вставным золотым зубом. – Нет, это неправильно: мы знакомы целую вечность, но не называем друг друга по имени…
-  Алла Тихоновна, - просто сказала женщина, снимая темные очки, надетые не от солнца, а, скорее, по привычке.
-  Меня зовут Михаил…, - начал добровольный помощник Аллы и вдруг остановился. – А что это у вас с глазом, милая женщина? Ну-ка, ну-ка, - переложил он вещи в одну руку и приподнял ее голову.
-  Да ну вас! – отступила женщина в сторону. – Что у меня может быть с глазом?
-  Он болит?
-  Нет, никакой боли в глазах, обоих глазах, я не чувствую.
-  Странно, - задумчиво произнес Михаил. – Правый глаз полностью залит кровью. И голова не болит? Это может быть связано с давлением, если оно подскочило…
-  Не-ет, - не зная, верить ли доктору из четвертой больницы, или принять его слова за шутку, покачала головой Алла – А, знаете что, - неожиданно даже для себя предложила идущему рядом мужчине, - пойдемте-ка ко мне пить чай.
-  А пойдемте! – опять улыбнулся врач. – Я думаю, что вполне заслужил чашку чая!
-  Вполне, - достала ключи Алла. – Носильщику ведь надо платить.
-  Надо, еще как – надо! – прошел следом Михаил в подъезд, где жила эта удивительная, на его взгляд, женщина. – Вы знаете, я даже благодарен сегодняшней бомбежке… Дайте чайник, я сам поставлю… Так вот, я даже благодарен бомбежке…
-  Да вы с ума сошли! – остановилась посреди кухни Алла.
-  Нет, не сошел! – чиркнул спичкой гость. – Ведь если бы не она, мы бы не встретились, и я опять надеялся бы на «авось».
-  А вот отсюда, пожалуйста, поподробнее, - повернулась Алла.
-  Нет-нет, постойте-ка! Глаз, действительно, очень страшный… Посмотрите сами, - подвел Михаил Юрьевич хозяйку к зеркалу.
-  Господи! – испугалась Алла. – Что это? – глазное яблоко правого глаза было сплошь цвета спелой вишни. – Что же теперь делать?
-  Ничего не надо делать. Дайте глазу отдохнуть, не напрягайте его, и все само собой восстановится. Видно, ночью у вас, действительно, скакнуло давление, лопнули кровеносные сосуды. Лучше бы закрыть глаз, наложить мягкую повязку… Давайте?
-  Нет, не хочу… Ну, неудобно мне будет, - стала отнекиваться Алла. – Чайник кипит. Наливайте чай, я сейчас нарежу сыр и колбасу. Есть овсяное печенье. А, еще помидоры и яйца…
-   А хотите, я сделаю яичницу с помидорами?
-   Хорошо, - улыбнулась Алла. – Дочь моя очень любит такую…
-   Как зовут? – ставя на огонь сковороду, поднял голову гость.
-   Меня? – не поняла Алла.
-   Дочь вашу как зовут? Она работает или учится?

Получив ответ, Михаил помешал содержимое сковороды.

-  У меня тоже есть взрослая дочь, Елена. Работает вместе со мной… Нет, точнее, я работаю вместе с ней, потому что  это я приехал в ваш город, где начинала рабо-тать Лена, стал практиковать в вашей больнице…

В голове Аллы мелькнула какая-то догадка или  воспоминание: она подумала, что история о беловолосом отце и его дочери недавно была кем-то рассказана ей.
-  Помнится, дочь говорила, что как-то видела медсестру Лену с отцом. - вспомнила она. -  Так Лена Долинская – ваша дочь?
-  Нет, но это невозможно! – поставил готовую яичницу на стол Михаил Юрьевич. -  И тут она опять впереди меня! Ну, а если серьезно…
-  А если серьезно, Михаил, у вас замечательная дочь: добрая, внимательная, отзывчивая… Помните, как раньше называли девушек ее профессии?
-  ?
-  Не притворяйтесь, будто не знаете, что их называли  сестрами милосердия… Но далеко не все из них именно милосердны, как ваша Леночка.
-  Да, это правда, - стал серьезным отец Елены. – Она такая и есть, а вот счастья у дочери нет, Алла Тихоновна, - с грустью добавил он. – Ей за тридцать, далеко за тридцать, а семьи, о которой мечтает дочь, нет…
-  Нет? Да вы что-то не то говорите! Нет? Пока – нет! Видно, не пришло еще ее время, - разрезала в сковороде яичницу хозяйка и улыбнулась. – Ее счастье будет ярким и огромным, поверьте мне. Не может Бог оставить такую девушку без внимания. Слушайте, Михаил, а давайте по пять капель? За дочерей?
-  А давайте! – махнул рукой Михаил. – Правда, мне очень стыдно, что я для вас – как снег на голову! – и, разливая по рюмкам оставшийся у Аллы коньяк, проговорил, глядя изподлобья на хозяйку. – На брудершафт?
-  Почему - «на брудершафт»?
-  Потому, Алла, что мы уже не молоды, совсем не молоды И времени у нас остается все меньше. Ведь для нас  день – как год жизни… Я много лет жил один, один… После смерти Лоры (это моя жена) думал, что никто и никогда не разбудит уже мое бедное сердце, а вот увидел в больнице вас и почувствовал, что оттаивает лед, сковавший мое тело, и сердце оживает во мне… И хочется мне любви и радости, которых было так мало в моей жизни… Болтун я?
-  И еще какой! Так мы пьем или нет? – подняла бокал хозяйка квартиры.
-  За дочерей! И за нас… Я ведь знаю, что вы, как и я, одиноки… Валентина, соседка ваша, мне все о вас рассказала… - Ну, как, хороший из меня повар получился? – после завтрака спросил новый знакомый Аллу, помогая составить в раковину посуду. -  Ой, мне уже пора на работу… Но вечером я приду, обязательно приду. Ждать будешь? – наклонился он к ее уху и легонько коснулся его губами.
-  Угу, - рассеянно ответила женщина, не веря ни ушам своим, ни глазам, ни ощущениям.

Илья Лобачевский, он же «больной семнадцатой палаты» на глазах менялся. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что ему тяжело говорить, поэтому, оставаясь в одиночестве, стал говорить сам с собой, постоянно совершенствуя речь. Он не помнил, что с ним произошло, как он оказался на шоссе, где подобрал его обычный водитель…

«Но это – потом, все – потом!» - решил для себя Илья, поставив перед собой цель поскорее встать на ноги. Мучительно долго поддавались восстановлению функции рук, которые он поднимал и опускал, сжимал в локтях, работал пальцами. Иногда от боли мутился разум, и больной давал рукам недолгий отдых. Повязки были сняты, и дежурный врач обнаружил на руках «пациента из семнадцатой» такое количество шрамов, что они могли бы украсить полсотни мужчин, если не больше.

-  Ну, что, голубчик? – обращался к нему на обходе Владимир Павлович. – Дела идут на поправку? Скоро будем делать лечебную гимнастику?
Илья кивал, усмехаясь про себя: он-то знал, что занимается этим уже не один день. Вскоре пациент Лобачевский мог сам чистить зубы и умываться.
-  Какой ты молодец, милый! – шептала ему Елена, иногда добровольно оставаясь на дежурство в ночь, подменяя Людмилу, молоденькую мамашу, к которой вернулась из Ростова свекровь.
-  Это ты меня  ставишь на ноги, - обнимая девушку, говорил Илья, зарываясь лицом в ее волосы. – Ты - мой ангел-спаситель! Ты – принцесса, разбудившая меня от смертельного сна своим поцелуем!
-  Ты перепутал все сказки! – смеялась Елена. – Это принц разбудил спящую красавицу своим поцелуем!
-  Да? Но это было не в нашей сказке, любимая… У нас все по-другому. Автор нашей сказки не Шарль Перро, а…
-  А сам Господь Бог, - серьезно закончила Елена. – Прости, дорогой, что перебила тебя, но твое выздоровление – настоящее чудо, и мы оба обязаны благодарить Бога за этот подарок.
-  Ну, не знаю. По мне, моя богиня и спасительница – это ты, Леночка. А теперь серьезно… Я ведь хирург, Лена, а сейчас мне становится страшно, что пальцы не будут слушаться меня, и я не смогу оперировать.
-  Ты? Не сможешь? – покачала головой Елена. – Все у тебя получится, дай только время, и верь, мне верь и в себя - верь!
-  Ты думаешь? – переплетая свои пальцы с пальцами девушки, серьезно посмотрел на нее Илья.
-   Не думаю, я уверена в этом!
-   Если бы не ты…, - прошептал выздоравливающий мужчина и поцеловал кончики ее длинных пальцев.

Оставшись один, пациент Лобачевский некоторое время лежал, словно прислушиваясь к себе. Его светлеющая память все чаще возвращала его в прошлое, и он уже отчетливее слышал высокий женский голос и детский смех, звенящий в воздухе.  Очень старался Илья вспомнить, о ком напоминает ему  больной мозг, что хочет заставить вспомнить. Иногда во сне он видел женщину в ярко-голубом платье, которая вела за руку темноволосую девчушку, но вместо лиц – только серые полукружья.

-  Кто же вы такие? – напряженно вглядывался в прошлое Илья, но ничего не видел.
Иногда заезжал навестить его Иван Иванович, которому его бывший ученик был обязан теперь не только полученными в ВУЗе  знаниями, но и жизнью. Но и хирург - профессор не мог в этом помочь своему студенту, потому что после окончания института не видел его вплоть до последней операции по возвращению подобранного на дороге полумертвого человека к жизни.

Сегодня Иван Иванович заехал вечером, после работы. Поговорив о последних событиях на линии фронта, профессор Кошкер стал показывать Илье фотографии своей туристической поездки по Чехии, из которой он вернулся, практически, женатым человеком. Одно место, снятое профессором, показалось Илье очень знакомым. Он пересмотрел несколько фотографий, пытаясь понять, не ошибается ли. Но один снимок особенно запал в его сердце. Ему казалось, что сейчас перед глазами появится кто-то очень важный в его жизни, и этот «кто-то» поможет вспомнить все то, что усердно закрывала от него серая пелена беспамятства.

    Поднеся фотографию к глазам, словно стараясь лучше разглядеть изображенный на ней пейзаж, Илья закрыл глаза и отчетоиво услышал детский голос:
-  Папочка, сфотографируй нас скорее вот тут, пока ветра нет! Посмотри, как тут красиво!
-    Олеся, Олеся! Не подходи близко к решетке! – произнесла совсем рядом женщина и заглянула ему в лицо. – Илюша, сфотографируй нас около той скульптуры.

И кто-то голосом Ильи Лобачевского ответил:

-  Хорошо, Ляна, мы сейчас попросим нашу спутницу и сфотографируемся все вместе.

И перед глазами «больного из семнадцатой палаты» всплыла фотография, на которой изображена была красивая кареглазая женщина, рядом с которой - он, Илья Лобачевский, а между ними выглядывало лицо хорошенькой девчушки с длинными вьющимися волосами. Это был первый кирпичик фундамента памяти, которая стала все отчетливее рисовать ему картины прошлой, довоенной, счастливой жизни.

-  Как-то после полудня я забежал домой сменить белье и хоть немного обмыться, - рассказывал он поздней ночью Елене. – Жена и дочь собирались к теще (она жила в собствееном доме, который купила, переехав сюда из Приднестровья). Кто-то позвонил в дверь, когда я был уже в ванной…
 «Я открою, Ляна! – крикнул жене и, обмотавшись полотенцем, распахнул дверь квартиры» - И именно в этот миг раздался взрыв такой силы, что меня просто вынесло на площадку. Там, кстати, никого не оказалось… То ли я долго собирался в ванной, то ли кто-то просто пошутил… Хотя, какие могли быть шутки в горящем, погибающем  городе? Вскочив на ноги, я вернулся в квартиру и подскочил к двери в зал…, - Илья замолчал, и Елена видела, как ходят на лице его желваки, как тяжело ему продолжать…

Молча гладила его подрагивающие руки женщина, пытаясь дать хоть малейшую возможность успокоиться, и прижимала к груди все еще забинтованную голову любимого.

-  … Я толкнул дверь, а она вдруг стала падать вниз, в пустоту... За ней, за этой дверью, ничего не было. Ничего… только пыль и чернота. И зал, и спальня словно исчезли, растворились в этой пыльной черноте… Я спустился по лестнице вниз (лестница уцелела!) Все, кто остался жив, выползали на улицу из этой пятиэтажки, именно – выползали, потому что некоторые тащили за собой раздавленные, еле держащиеся на обрывках кожи ноги, кто-то в состоянии шока выносил в целой руке другую, оторванную... А сверху летели новые бомбы, мины… Над самыми головами кружил самолет, сбросывающий страшные подарки нового президента Украины… Я не нашел даже следов, словно в моей квартире никогда не было ни дочки, ни жены… Только рыжий Олесин мишутка  сиротливо лежал на  груде  каких-то веток, мусора, железных решеток…

Илья замолчал и долго лежал неподвижно. Думая, что он уснул, Елена тихонько встала и сделала шаг к двери.

-  Нет, не уходи, пожалуйста, - прерывающимся голосом попросил он. – Не бросай меня одного…
-  Я никогда тебя не брошу, - опустилась перед постелью больного сестра милосердия Елена Долинская. – Никогда! Отдохни, родной мой, поспи.
-  Нет, надо все вспомнить… Я для себя это должен сделать… Ты знаешь, как на экране все всплывает… Прямо от этих развалин мы с соседом пошли к ребятам, в ополчение. Я врач, Леночка, но там я был не врачом, не врачом, Лена! Я убивал их, ряженых в маски с челюстями акулы, или просто закрывших масками зверские оскалы смерти, которую они несли нам на нашу землю! Они пришли сюда, чтобы поиграть в войну, громко насмехались над ополченцами, угрожая, что раздавят нас, как червяков… Уроды! Ты не сомневайся: я теперь обязательно встану на ноги и вернусь в строй, вернусь! Я еще не всем заплатил по счетам! А что Стрелков? – сменил тему Илья. – Где он сейчас?
-  Не знаю. Разное говорят… Одни считают, что его убрали, потому что он сдал Славянск, где должны были погибнуть все, все вместе с ним, погибнуть, но не выходить оттуда… Ходят слухи, что это было кому-то нужно…
-  Кому?
-  Не знаю. Разное говорят, в том числе и о России. Что она тянет? Почему, следуя требованию Жириновского, Путин не вводит войска к нам, а спокойно смотрит на то, как народ Донбасса захлебывается собственной кровью? У людей много вопросов и к России, и к ее президенту.
-  Что еще тебе известно, Леночка?
-  Очень много беженцев, тысячами люди покидают насиженные, обжитые места и кто, как может, выбирается в Россию… Оттуда приходит гуманитарная помощь, - перечисляла Елена известные ей факты и слухи. – У нас работает один магазин, очереди там невозможные… Но зато все есть. Любые продукты питания можно купить. Цены, конечно, повыше, чем раньше, но не смертельные. В городе закрыты все аптеки, а болеть люди не перестают. Работает дежурная, но тоже очереди…
-  А «Боинг», Лена, доказано уже, что его подбили «укры»?
-  Ты помнишь о нем?
-  Да, конечно, помню.
-  Да, комиссия ОБСЕ обнаружила на обшивке самолета вмятины, которые борт мог получить, находясь в воздухе, а потом его еще и ракетой подбили. Все утверждения Порошенко и Абамы относительно того, что самолет был сбит Россией и ополченцами, потерпели фиаско. Доказано уже, что ДНР-овцы не имели к этой катастрофе никакого отношения, и как теперь будет отмываться Америка, Европа и Украина от этой крови и лжи, интересно, я думаю, всему миру… Но пока они молчат. Ты устал сегодня, Илюша. Отдохни, пожалуйста, отдохни. Твой мозг начал работать абсолютно нормально, после такого перерыва это тяжело. Поспи. Уже ночь.
-  А ты уйдешь?
-  Если хочешь, я посижу с тобой.
-  Садись поближе…
И, когда Елена села на краешек постели больного, Илья обнял и прижал ее к себе.
-  Я всегда буду помнить свою жену и маленькую дочь, - тихо заговорил он. – Всегда. Ты не будешь ревновать меня к прошлому, Лена?
-  Мы всегда будем помнить о них, Илюша, - мы. Закончится этот беспредел, мы сделаем все, как надо, как Бог велит. Не беспокойся об этом, - гладила изуродованную ножами чьих-то «сыночков» руку Ильи сестра милосердия. – Спи, спи, мой хороший, я с тобой!

Утром следующего дня вошла Елена в кабинет хирурга. Михаил Юрьевич, стоя спиной к двери, пил чай.
-  Папа, - окликнула отца девушка, - па-ап! – повторила погромче.
-  А-а, дочь, вспомнила, наконец, обо мне, - повернулся к Елене хирург. – Кофе будешь?
-   Что это ты телевизор не выключаешь?
-   Да вот приготовления к параду Киевскому смотрел и президента их слушал, - поставил чашку с дымящимся напитком на стол Михаил Юрьевич. – Ну, что скажешь, Елена Прекрасная? Да ты садись, садись. Смена ведь уже закончилась? Теперь хоть выходные появятся. Вон, три медсестры вновь приступили к работе. Думаю, что все скоро наладится.
-   Я тоже так думаю, папа. Сегодня открылся наш супермаркет «Брусничка».
-   Да? Откуда знаешь? Ты ведь ночью дежурила…
 -  Тетя Паша, санитарка, сказала. – Елена внимательно посмотрела в лицо отца. -  Па-ап, а ты что такой?
-  Какой? – потянулся за чашкой Михаил Юрьевич.
-  Ну, как будто лампочка внутри горит, у тебя внутри… Ты прямо светишься весь, как… как Новогодняя елка.
-  Что, такой же блестящий и стеклянный?
-  Не стеклянный, а све-тя-щий-ся, - по слогам проговорила дочь.
-  Давай-ка ты мне скажешь, что тебя привело сюда, да?
-  Папа, я давно хотела тебе сказать, - начала Елена. – Ты только не думай, что это несерьезно, что это очередная глупость, - выразительно посмотрела на отца девушка, напоминая ему о недавнем своем - и таком давнем! – решении поехать на Майдан. – Папа, это очень серьезно, правда…
-  Да что серьезно? Говори, коль начала.
-  Пап, мне Илья сделал предложение.
-  Илья? Лобачевский?
-  Да.
-  Лена, а не рано ли? Вы с ним знакомы всего ничего: каких-то несколько дней…
-  Но – каких дней, папа!
-  Да-да, я помню, что ты его спасла, разбудила, вдохнула желание жить и бороться за жизнь… Он, конечно, молодец! Илья – сильный человек, но ведь  у него провалы в памяти. А ну, как у него жена, дети? Вспомнит, поедет искать, найдет?
-  Да не найдет он никого, папа, - тихо сказала дочь, и на глазах ее показались слезы. Она коротко рассказала Михаилу Юрьевичу все, о чем услышала от Ильи.
-  Да, подлая, предательская эта война стольких людей обездолила, - протянул отец, внимательно глядя на дочь. – Лена, это будет долго болеть, он еще очень долго будет помнить и жену свою, и дочку… Выдержишь ли?
-  Выдержу, папа! Я столько лет его ждала. Ты мне не веришь?
-  Очень даже верю, и я рад за тебя, девочка  моя, - Михаил Юрьевич подошел к дочери и обнял ее.  - Любовь – это такая сила, которая способна и уничтожить человека, и оживить, и поднять на такую высоту, с которой все неудачи, беды, даже горе станут казаться мелкими и проходящими. Пойдем…
-  Куда? – посмотрела на отца Елена.
-  Как – «куда»? К принцу твоему, конечно! Должен же я с будущим зятем по-родственному поговорить.

Алла Тихоновна сидела у телевизора. Сейчас она решила посмотреть украинские новости и включила пятый канал. Молодой человек вещал опять на русском языке, что очень удивило женщину: украинские каналы всегда вели передачи на национальном языке.

-  Как сообщили УНИАН в региональном медиацентре Министерства обороны (Львов), 23 августа в Ровеньках Луганской области было установлено скопление на автобазе около 40 бронированных машин, три ЗРК типа «Стрела-10» и до 500 наемников незаконных вооруженных формирований, которые, вероятно, являяются экипажами выявленной техники. Не исключено, что обнаруженный личный состав прибыл в качестве «гуманитарного конвоя». «В результате высокоточного удара Вооруженных сил Украины по выявленному объекту в городе Ровеньки разведкой подтверждено полное уничтожение базы террористов. Мирные жители не пострадали», - отмечается в сообщении.

Как информирует медиацентр, в районе Тореза были обнаружены грузовики белого цвета, что подтверждено данными космической разведки. Эти транспортные средства под видом “гуманитарной миссии” вывозят из одного из филиалов завода «Мотор Сич», который изготовляет комплектующие к двигателям вертолетов, оборудование, которое производится только в Украине.

«Такие же кражи происходят в других городах, - сообщают наши корреспонденты. - Выявились точки по продаже той же “гуманитарки”. Скажем, пачка соли стоит не меньше 10 грн. А в Ленино грузовики из той же колонны останавливаются возле моргов, где находятся тела погибших офицеров российской армии», - отмечается в сообщении.

Как сообщал УНИАН, 23 августа спикер Информационного центра СНБО Андрей Лысенко заявил, что в грузовики, которые зашли под видом гуманитарной помощи из России, загружают оборудование военного завода ”Топаз” и Луганского патронного завода. ”По оперативной информации, в грузовые автомобили, которые зашли в Украину под видом гуманитарной помощи, россияне загружают оборудование донецкого завода ”Топаз”, где производятся РЛС ”Кольчуга”, и луганского завода, где производятся заряды к стрелковому оружию”, - сказал Лысенко.

- Как видим, Россия делает все возможное, чтобы ограбить нашу свободную страну и подавить всякое волеизъявление народа, - закончил читать лежащий перед ним текст телеведущий, лихорадочно приглаживая рукой волосы на голове с большими залысинами.

Зазвонил телефон. Алла подняла трубку.

-  Привет, подруга! – услышала она голос Алены. – Ну, что ты там, живая?
- Да вот телевизор села посмотреть… Гуманитарный конвой украинские СМИ комментируют… Ты даже не представляешь, что они плетут!   Нет, такой абсурд смотреть невозможно! А ты как? Где? У родителей на даче или уже в своей квартире? Как твоя шеншилла?

Женщины проговорили не менее получаса.
 
-  Ой, Ален,  я тут с мужчиной одним познакомилась… Хирург из нашей больницы… Нет, он сюда из Славянска приехал… Симпатичный. Да, помог мне сегодня из подвала спальные вещи донести… Да, чаю попили… Так мы и выпили по чуть-чуть… На брудершафт… А то! Да ты что, дорогая, я об этом даже не думаю… Потому… Потому, Ален! Ты забыла, сколько мне лет?... Нет, не мальчик, но все равно… Да не знаю я, что из этого выйдет! И привыкла я уже только о себе думать… Может быть… Может… да, конечно… Ладно, если что, звони!

Алла сомневалась: «Нет, а что я дочери скажу, если он вдруг руку и сердце мне предложит? Смешная, наивная дурочка, - издевалась сама над собой женщина. – Ты, вообще, о чем это?»

Поговорив с подругой, Алена задумалась: «Нет, все правильно. Вот и в жизни Аллы появился человек, а то она, наверное, уже и забыла, чем мужчина отличается от нее самой», - усмехнулась и потянулась почему-то к старому альбому с фотографиями.

Алена Очерет была не единственной дочерью в семье. У нее была младшая сестренка, Сашенька, которая росла слабенькой, вечно болела, и мать все «носилась» с ней по больницам, отправляя Аленку в деревню к бабушке.

Баба Феня очень любила свою старшую внучку и, как могла, баловала ее. Прожившая всю свою жизнь в родном селе, она никогда не покидала Курской области. Более того, баба Феня даже в поезде не ездила никогда. Рано утром, подоив корову и козу, она отправляла их на пастбище, а сама управлялась по хозяйству, копаясь то в огороде, вырывая каждую ненужную травинку, то готовила еду на сложенной прямо во дворе печке. И, пока Аленушка, как ласково называла нестарая еще Ефросинья Трофимовна свою внучку, спала, пекла ей на сметане коржики или блинчики, тоненькие-тоненькие, как папиросная бумага.

-  Балуешь внучку, - кряхтел дед, обмакивая сразу по два-три блина в сметану, свернув их трубочкой. – Ну, что это: спит до обеда! Лучше бы уток на речку согнала или гусей опять же… А то – спит.
-  Дед, - отвечала на ворчание мужа Ефросинья, - да ить ей – только девять. Успеет еще! Кажное лето ведь Мария привозить ее будет. Всему научу, что сама знаю… Не бурчи, ешь, ешь блины!
-  И что, что девять? – не сдавался дед Федор, - и что, что – девять?! В войну вон, в девять лет мы с тобой не то, что гусей, - овец по целому дню пасли… Девять… и опять же: на что ты коржики затеяла? Вот скажи мне, на что? – ворчал он на старуху. – Блины печешь – это понятно, а коржики-то - на что?
-  Ай, ты одурел, старый? – сердилась Ефросинья. – Да ить ребенок на речку побежит или в лес пойдет с ребятишками, а в карман и положить нечего! Иди уже, дурень старый, иди! Не лезь в бабьи дела, свои лучше переделай! Вон, кошель, где пеструшка цыплят высиживает, который день уж поломанный стоит, а тебе все заплести некогда… Балабон несчастный! – разойдясь, бормотала баба Феня. -  Смотри ты, и войну приплел, акаянный! – жаловалась чуть позже соседке. – Ладно бы, чтоб жадный был, - так нет же! Перед внучкой хочет хозяином себя выставить, экономистом! А если ты хозяин, - повернула голову во двор, где сидел в тенечке дед Федор с лозой и поломанным кошелем, - если ты хозяин, у тебя все во дворе должно чин-чинарем стоять, а то…, - махнула рукой и пошла будить Алену завтракать, пока блины не остыли.

…Каждое лето проводила девочка в Курской деревне, росла на козьем молоке (оно полезнее коровьего!), на бабушкиных коржиках и вкусных антоновских яблоках, вкуснее которых не едала ничего. Научившись ловить рыбу, вставала на рассвете и  ходила с местными мальчишками на дальний берег реки, возвращаясь оттуда с богатым уловом. Даже ребята завидовали, когда в старое ведро Аленки плюхались жирные карпы, красноперые окуни или белобокие крупные головли.

-  Ой, умница наша! – всплескивала руками старая бабушка. – Да тут рыбы на неделю хватит! Завтра не пойдешь? Может, поспишь трошки?
-  Ты что, бабуль? – смеялась довольная Аленка. – Завтра обязательно пойду! Мы там с ребятами место нашли. Тимка сказал: щук видимо-невидимо!

Подходил дед и, глядя на улов внучки, удивленно чесал затылок. Не рыбак, он считал это занятие пустой тратой времени, потому что самому никогда не удавалось поймать хотя бы одну такую рыбину, десятка полтора-два которых раскрывали рты сейчас в старом алюминиевом ведре Алены. А когда Ефросинья стала привозить с базара в райцентре деньги за проданные излишки рыбы, дед и вовсе замолчал, удивляясь везучести городской своей внучки. Где только не побывала Алена с мальчишками за все летние каникулы, проведенные в деревне у бабушки! Особенно любила девочка сенокос, когда вся трава пахнет спелой земляникой, а ее в курских лесах было столько, что вполне можно было бы собирать ее планово и снабжать город отборной полезной ягодой, с запахом и вкусом которой никогда не сравнится даже клубника.
   
Как-то незаметно пролетело детство, и юность тоже была позади. Алена закончила школу и стала абитуриенткой Орловского педагогического института.
-  И чего это ты в Орел собралась? – сетовала мать. – Училась бы тут, дома… Чем этот институт тебе – не такой? Ездить никуда не надо опять же…

Алена молчала, она вообще никогда не спорила с матерью, потому что та начинала вспоминать все заслуженные и незаслуженные обиды, и в конце разговора человек, затеявший спор с ее матерью, чувствовал себя виноватым во всех грехах. Поэтому девушка просто отмалчивалась, но стояла на своем.

-  Ух, упертая какая! – бессильно сердилась мать и в конце концов смирилась и приняла решение дочери.
-  Жить-то будешь на какие деньги? Опять же обувь, одежду покупать надо будет - спрашивала Мария дочь.
-  А стипендия на что? Экономить буду, и бабушка когда-никогда поможет.
-  Избаловала тебя бабушка твоя, вот что! – сердилась мать. – Вот если бы не давала тебе денег никаких, послушнее была бы, и слова матери были бы для тебя законом, как для Сашеньки.
-  Ну, и чем же баловала меня бабушка? – не выдерживала иногда Алена. – Тем, что я с детства с ней в лес по грибы, по ягоды ходила, а она потом, продавая их на базаре, лишнюю копейку зарабатывала? Ты ведь знаешь, что пенсии она всего двадцать рублей получала, и то эту пенсию всю тебе отдавала, собирая ее целый год к твоему приезду! И мне она деньги не на конфеты давала, - вздыхала Алена. - Не на конфеты… А то ты не знаешь, что я покупала на них тетради, ручки, карандаши – все, что нужно было для школы. Это Сашке ты все сама покупала, она ведь твоя любимица…
-  Ты… ты…, - ахала мать, не находя слов. – Да она ведь всегда слабенькая была, болезненная…, - и закрывала руками лицо, понимая, что Алена, в общем-то, была права.

После летней сессии домой Алена не спешила. Привыкшая рассчитывать только на себя, она весь год копила деньги, откладывая со стипендии, отказывая себе, порой, во всем. И к лету собиралась у девушки небольшая сумма, которой и оплачивала та экскурсии по Золотому кольцу, поездки в Ясную поляну, где некогда жил Лев Толстой, экскурсии в Москву и Ленинград. Ленинград вообще был городом ее мечты. И не только потому, что это был город-Герой, город необыкновенной красоты. В военно-морском училище Ленинграда учился Олег Скляров, ее бывший одноклассник,  первая и единственная любовь…

Алена дружила с ним еще в школе. Мальчик каждое утро ждал ее на углу дома, чтобы вместе идти в школу. Возвращаясь после занятий, он нес портфель своей подружки и уже около подъезда спрашивал:
-  Позвонишь?
Алена кивала в ответ и шла домой, зная, что Олег, конечно же, позвонит сам, едва только переступит порог своего дома.

На протяжении всех лет учебы в институте Алена Очерет не признавала и не видела рядом с собой ни одного парня. Светом в окошке был только он, Олег Скляров, с которым они решили пожениться после окончания учебных заведений. Подруги девушки, а их у нее было огромное количество, подтрунивали над ней, в душе радуясь и завидуя Алене одновременно.
-  Очерет! – кричала под окном Бабченко. – Ты идешь с нами?
Алена выглядывала в окно: внизу стояли пять-шесть девушек, собирающихся в кафе.
-  Нет, я подожду Олега. Идите, мы придем к вам скоро!
-  Ну, смотри, - смеялась Оксана. – Как бы не пожалеть потом.
-  Ну, вот что ты каркаешь? – налетали на Оксану подруги. – Порадовалась бы за Аленку: вон, какая у них любовь!
-  Да не верю я, девки, Склярову, хоть убейте! У него на морде написано, что он еще тот прохиндей!
-  Признайся лучше, что завидуешь Очерет, завидуешь по-черному! – качала головой Лариска Яценко, самая высокая седи подруг девушка.
-  Да идите вы…, - смеялась Бабченко, и вся компания, действительно,  шла в кафе.

Алена с трепетом ждала окончания Олегом военного училища, потому что на парадное построение Олег еще год назад, прошлым летом, пригласил ее в качестве своей невесты.
-  У нас многие ребята после выпуска жениться собираются, - говорил курсант матери Алены. – Чтобы к месту назначения прибыть вместе с женой.
-  А жилье? – спрашивала, радуясь за дочь, Мария.
-  Ребята говорили, что комнату сразу дадут, а потом, со временем, и квартиру, - и улыбался, счастливый, своей Алене.

Получая раньше по два письма в неделю, с апреля Алена перестала получать письма от Олега вообще. Встревоженная, она пыталась позвонить Наташе, сестре Олега, но той всегда «не было дома». Обеспокоенные подруги, как могли, поддерживали Алену, но приближался день выпускного в военно-морском училище, а приглашения от любимого все не было…

Мать Алены, возвращаясь как-то домой с рынка, увидела на остановке сестру своего будущего зятя. Поздоровавшись, заговорила с ней…
-  Лучше б я ее не встречала, - говорила она мужу, выкладывая в холодильник купленные продукты.
-  Да что случилось-то? – помогая жене, спросил тот. – Что ты так нервничаешь? Вон, даже руки трясутся.
-  Ой, ой, не могу я, - села на стул огорошенная женщина. – Паша, Паша, он женится… Наташка на свадьбу едет сегодня вечером…
-  Кто? – остановился перед Марией муж с пакетом фарша в руках.
-  Да Олег Аленкин женится, - выдохнула Мария. – Ты подумай, паразит какой! Ой, что же мы дочке-то скажем? Что мы скажем ей? – заплакала мать, предвидя, какую травму, а, может, непроходящее горе, нанес ее дочери человек, которого они уже считали своим зятем.
-  Что ты такое говоришь…, - не спросил, а выдохнул отец Алены, садясь рядом с расстроенной женой.

Предательство Олега Алена пережила, конечно. Нет, она не собирась выбрасываться из окна, чего очень боялись родители и подруги. Она просто стала другой. Совершенно другой. С ее лица навсегда исчезла улыбка, словно ее смыло проливным дождем, который шел в ее городе три дня подряд, начавшись в день свадьбы любимого человека. Девушка по-прежнему ходила с подругами в кафе, кино или на танцы, по-прежнему пила красное сухое вино, иногда – что-нибудь покрепче, слушала смешные анекдоты… Но она стала другой, и все заметили это.

-   Если б ты видела его жену, - рассказывала она Алле много лет спустя, - если б ты ее только видела! - вытащила сигарету и глубоко затянулась. – Помнишь сказку «Морозко»? Старую, добрую сказку?
-  Это – где Чурикова играет?
-  Ага… А теперь вспомни мачеху… Вспомнила? Так вот, его Эльвира – одно лицо с этой мачехой. Нет, она, конечно, одета – последний писк! Волосы в белый цвет вы-крашены… Прошлым летом встретила я их в городе, неподалеку от школы нашей, где и мы с ним учились… Познакомить меня решил…
-  И как же он тебя представил? – удивилась Алла.
-  Одноклассницей, конечно.
-  А ты – что?
-  Ничего. Кивнула и спросила, велика ли семья… Трое детей у него, Алла, трое. Видно, за нас двоих старается. И жена у него – бизнес-леди, дочь какого-то адмирала, его начальника…. А ведь права было когда-то Бабченко. Гнилым оказался офицер военно-морского флота.
-  Любишь его?
-  Ненавижу себя за это, ненавижу! Всю жизнь он мне сломал, никому больше не верила… И все из-за него!
-  А Валентин? – неуверенно спросила Алла.
-  А что Валентин? Это так, для постели… И потом: он игрок. Да-да, игрок! Столько раз уже все золото свое, электронику по «Скупкам» забирала!
-  Так на кой он тебе? Выгони!
-  И выгоняю, а он приходит, в ногах валяется… Клянется, что никогда играть не будет… Так вот и живем…
-  Я бы никогда не подумала, что он играет, - качала головой Алла. – Такой симпатичный, внимательный. На вокзале он мне очень понравился.
-  Да, это он умеет: обольстить, очаровать, пока нутро его не узнаешь…
-  Ален, ну и роди от него ребенка. Ведь красивый будет ребенок! И смысл в жизни появится.
-  Кому родить? – словно далекое эхо, прозвучал вопрос женщины, всю жизнь любящей одного человека, который просто так, походя, сломал ей жизнь.

Что могла ответить Алла своей подруге, которая давно все для себя решила? Как убедить ее в том, что дети - это всегда радость и счастье, даже если они своенравны, не всегда послушны и покорны? Надо только любить их и думать о будущем. Она не помнила сейчас, кто именно произнес замечательные слова: «Помните, что наши дети – это наша старость!» Как же прав был автор этих слов, как же прав!

- Нет, вы только подумайте! – вышел из спальни Костя, неся свой ноутбук следом. – Они опять прокручивают кадры с Майдана! Вот уроды!
-  Правда, а причем Майдан? – пожала плечами Таня. – Киев готовится к военному параду… Они же разогнали Майдан?
-  То, что Порошенко готовится к параду, - это как раз понятно!
-  И что тебе «понятно»? – передразнила Костю Татьяна. – Вот что тебе «понятно»? Льется кровь, каждый день гибнут люди, горят города, больницы, школы не откроются первого сентября, а тебе «понятно», почему состоится парад в Киеве?
-  Именно! Порошенко хочет доказать своим покровителям, что он сидит на СВОЕМ месте, что все в Украине хорошо и прекрасно, что ситуация у него под контролем… Ему надо, чтобы Евросоюз опять дал ему денег… Все задумано и проводится как раз для этого!
-  Тю! Тогда чего ты орешь?
-  Так, Костя, оставь свой «ноут» и иди пить чай: закипел, - вмешалась в спор детей Алла Тихоновна.
-  Мне – с лимоном! – ставя ноутбук на холодильник, заявил зять, но было видно, что он не остыл. – Да потому что «эти» опять показывают «многочисленный Майдан» и доказывают, что все последующие события – не что иное, как волеизъявление народа… И показали этот «народ», который ревет на весь Киев, что «Бандера прийде – порядок наведе!» и, конечно, свою любимую мелодию «Хто не скаче, той москаль!»
-  И что тебя удивляет? – не понимала Татьяна. – Да они уже сто лет скандируют одно и тоже.
-  Да меня бесит… Спасибо, - повернулся он к теще, - меня бесит, что они орут за этого Бандеру, а сами даже не знают о нем ничего. Вы не согласны со мной, Алла Тихоновна?
-  Я убеждена в этом, - ответила женщина, отрезая и себе ломтик лимона. – Их уверили, что Степан Бандера – национальный герой, который погиб за свободную Ук раину… Вот они и скачут теперь, даже не задумываясь, что он такое.
-   Ма-ам, а мне понравилось, как ты сказала.
-   Сказала – что?
-   Не «кто он такой», - пояснила дочь, - а «что он такое».
-   Да, о зверствах этого полутораметрового монстра ходили легенды. Это мне еще моя бабушка в детстве рассказывала… Не все, конечно, а что полегче…
-  А я нашел для тебя материал, - повернулся Костя к жене. – Хочешь, иди, читай, пока я чай пью… Вот, смотри, - показал он статью Тане.
-  «СТЕПАН БАНДЕРА – КРОВАВЫЕ БУДНИ» - прочитала девушка и дальше стала читать вслух, чтобы статью слушала и мать: «То, о чем я расскажу, настолько страшно, чудовищно и мерзко, что людям с не очень здоровым сердцем, рекомендую эту статью пропустить. А тем, кто митингует на площадях украинских городов, требуя восстановить «честное имя бандеровцев», рекомендую ознакомиться с документами, проливающими свет на деятельность этих «верных сынов незалежной Украины».
Нынешние вожди, появившиеся на свет из тех самых зерен, о которых говорит страдающий бурситом шахтер, наверняка, не публиковали и не оглашали на митингах те справки, докладные записки и шифровки, рассказы очевидцев и спецдонесения, которые я нашел в архивах и о которых нынешняя молодежь, конечно же, ничего не знает.

Вслушайтесь в эти голоса – голоса с того света. Эти люди могли бы жить, учиться, работать. У них были бы жены, мужья и дети, но их нет среди нас, давно нет. Их род прервался, превался потому, что этих мужчин и женщин, юношей и девушек - и даже детей – не просто убили, а зверски замучили выкормыши Степана Банднры.

«Ночью к нам долго стучали. Батько не открывал. В дверь стали бить чем-то тяжелым. Она затрещала и сорвалась с петель. В хату ворвались чужие люди. Связали батьке руки и ноги, повалили на пол. Выкололи глаза, стали тыкать штыками в грудь и живот. Батько перестал шевелиться. То же сделали с мамой и сестричкой Олей». Это свидетельство чудом уцелевшей одиннадцатилетней Веры Селезневой. В живых она осталась только потому, что от первого же удара прикладом по голове потеряла сознание, и борцы за независимую Украину сочли ее мертвой.

А вот рассказ очевидца, который уцелел лишь потому, что вовремя забрался в стог сена.
«Они пришли в село ночью. Ворвались в хату, где жила учительница, приехавшая из Полтавы. Взяли ее мать за волосы и потащили волоком через улицу на огород. Они убили старушку на глазах дочери, а потом принялись за девушку. Сначала ей отрезали груди. Потом принесли топор и отрубили пятки. Вдоволь наглядевшись на муки истекающей кровью девушки, бандеровцы зарубили ее насмерть. На другую ночь они пришли снова. Многие были в форме красноармейцев, снятой с убитых советских солдат. Они окружили село, чтобы никто не мог выйти. Потом схватили председателя сельсовета и распяли на воротах, вколотив в руки и ноги огромные гвозди. Полюбовавшись страданиями председателя, молодого еще мужчины, они выпустили в него две автоматные очереди крест-накрест. Потом  взялись за семью. Его отца, мать, жену и трехлетнюю дочь изрубили на куски топорами. А отрубленной, окровавленной ручкой ребенка вывели на стене мерзкую надпись. Но и этого им показалось мало. Они повесили на воротах - рядом с трупом председателя - местного учителя, а его молодую жену и пятерых детей изрубили на куски на глазах замерших от ужаса односельчан».

Не менее ужасны донесения командиров партизанских отрядов, переданные на большую землю.
«В марте 1943 года бандеровцы сожгли четыре польских населенных пункта. Перед этим в Галиновске они зарубили 18 поляков. В селе Пиндики расстреляли 150 польских крестьян, а детей брали за ноги и разбивали им головы об деревья. В местечке Черториск украинские попы лично казнили 17 человек, а в соседних хуторах бандеровцы убили около 700 поляков».
Тогда же они поймали партизана Антона Пинчука. Ему отрубили ноги и повесили изуродованное тело на дерево, приколов штыком к груди записку: «Так будет со всеми, кто станет мешать нам строить вольную Украину», а разведчику того же отряда, Михаилу Марушкину, отрезали язык, вырезали  глаза и кололи штыком в грудь до тех пор, пока не попали в сердце».

Трудно поверить, что все это делали люди, причем, не просто люди, а искренне верующие христиане. И все эти страшные зверства они совершали, помолясь и испросив благословения у местного священника. То, что украинские попы принимали личное участи в казнях, мы уже знаем, а вот что они делали с теми священниками, которые их осуждали и благословения на убийства не давали.

«Епископ Феофан, служивший в старинном Мукачевском монастыре, в своих проповедях осуждал кровавые преступления бандеровцев, - говорится в одном из спецдонесений. – Однажды он получил письмо с изображением трезубца. Это было последним предупреждением бандитского подполья. Но Феофан продолжал свое святое дело. Вскоре его нашли мертвым, причем, не где-нибудь, а в келье. Иначе говоря, убийство было совершено на территории монастыря, что считается неискупимым грехом. К тому же епископа не просто убили, его умертвили позаимствованным из Средневековья зверским способом: Каратели обмотали его голову проволокой, подоткнули под нее палку и начали ее медленно вращать. И так – до тех пор, пока не треснул череп».

Среди нынешних воспевателей бандеровщины есть люди, которые утверждают, что украинские националисты воевали под лозунгом: «Бей жида, ляха, кацапа и немца!» Что касается поляков, евреев и русских, - то так оно и было. А вот немцев… Нет, с немцами у бандеровцев были трогательно-дружеские отношения. Свидетельство тому – секретное распоряжение бригаденфюрера СС генерал-майора Бреннера от 12.02.1944 года.

«Начавшееся в настоящее время в районе Деражино секретные переговоры с руководителями Украинской повстанческой армии успешно продолжаются. Достигнуто следующее соглашение:
Члены УПА не будут совершать нападение на немецкие военные части. УПА систематически засылает в районы, занятые Красной Армией, своих разведчиков, преимущественно девушек, и сообщает результаты. Захваченные пленные Красной Армии, а также члены советских банд, так называемые партизаны, передаются нам на допросы. Чтобы предотвратить помехи в этой необходимой для нас деятельности, приказываю:
    1. Агентов УП     членов УПА, беспрепятственно пропускать, оружие не отбирать.

    2. При встрече германских воинских частей с членами УПА последние дают себя опознать условным знаком – левая рука перед лицом. Такие части не подвергаются нападению даже в случае открытия огня с их стороны.

А в октябре того же года Степан Бандера был удостоен беседой с самим рейхсфюрером Гиммлером, который сказал: «Начинается новый этап нашего сотрудничества, более ответственный, чем раньше. Собирайте своих людей, идите и действуйте. Помните, что наша победа обеспечит и ваше будущее. А для победы – любые средства, даже самые изощренные!»

Первое, что сделал Бандера, - провозгласил новый лозунг:

«Наша власть должна быть страшной!» - заявил он и приказал начать массовый террор.

Если раньше текли реки крови, пролитой бандеровцами, теперь потекли моря. Если раньше их  убийства были страшными, теперь от них застывала кровь в жилах.
Но Красная Армия уже вступала на территорию Западной Украины. Простые люди встречали ее хлебом-солью – это было днем, а ночью этих людей убивали, рубили топорами, душили удавками и сжигали живьем ретивые исполнители приказа Бандеры…»,

 - прочитала Татьяна и захлопнула крышку ноутбука. – Нет, я не могу больше. Не могу! Хватит! Мама, ты знала об этом?
-  Милая моя, это далеко не все описания его «подвигов», - вздохнула мать. – И все повторяется, к сожалению, опять повторяется…
-  Нет, мама, это не может повторится в полной мере! Мы не позволим, не позволим!
Алла подошла к дочери и молча прижала ее голову к своей груди.
-  А ты знаешь, как он умер? Бандера? Небось, где-нибудь в Канаде или Англии? – никак не могла успокоиться девушка.
-  Нет, Танюша, он умер в Германии, в Мюнхене, куда отбыл еще до начала Великой Отечественной… Он даже в тюрьме сидел там, правда, потом армия СД освободила его…
 -  Своей смертью умер?
-  Нет, его застрелил из мини-пистолета, замаскированного под ручку, некто Сташинский, член КГБ. Причем, застрелил концентрированным ядом, цианистым калием… Стрелял прямо в лицо. Хоронили Бандеру, как героя. Это потом слово «бандеровец» стало страшным оскорблением. Но уже в наше время, когда у власти был Ющенко, Степана Бандеру признали национальным Героем, погибшим за свободу Украины… И при Ющенко же воздвигли памятник этому фашисту…
-   И что, все согласились?
-   Не все. Донецк, как всегда, был против, но только при Януковиче Указ о присвоении этому гаду звания Героя Украины было отменено.
-  А молодец все-таки Янукович! – удивилась Татьяна. – Я думала, что он совсем…
-  Так, политинформация закончена? – вышел из-за стола Костя. – Танюш, пошли домой…
-   Идем, уже идем, котик… До завтра, мама!   
-   Завтра в Киеве парад. Не забудьте посмотреть…
-   Завтра в Донецке – парад разбитой техники и пленных, которые пройдут по главной улице города! – перебил тещу Костя. – Вот что следует смотреть, а не этого напыщенного индюка, которым руководит чернокожий кукловод из-за океана. Мы лично будем смотреть и читать только Донецк и о Донецке, ну, и Луганск, конечно. Это они герои, а не эти наемники, предавшие и продавшие свой народ и свою землю!
-  Мама, а что это ты сказала «полутораметровый»? – спохватилась Таня.
-  Да росту Бандера был «метр с кепкой», - усмехнулась Алла. – А точнее: метр и пятьдесят семь сантиметров.
-  Что, правда?
-  Конечно, правда!
-  А ты знаешь, что в Англии в память о Степане Бандере давние выходцы из Украины устроили музей, в котором более трех тысяч экспонатов? – спросил свою молодую жену Костя.
-  Что, правда? – повернулась к матери Таня.
-  Вот заладила: «Что, правда? Что, правда?» - рассердился Костя. – Правда!
 - И что, кто-то ходит туда? – не переставала удивляться девушка, стоя уже в прихожей.
-  Раньше он пустовал, а теперь отбоя нет от посетителей…. С тех пор, как у нас начались все эти события, в музей идут и стар, и млад, - рассказывал молодой человек. – Всех приезжих ведут туда. Теперь это чуть ли не главная достопримечательность города.
-  Ну, конечно! Англия ведь поддерживает и направляет Украину, - согласилась Таня. – Ладно, мама, спасибо за обед. Мы, пожалуй, пойдем. Все, пока-пока! – она чмокнула Аллу в щеку и вышла в прихожую первой.
-  До свидания, Алла Тихоновна, - кивнул на прощание Костя, закрывая за собой дверь.

На охваченные огнем города Новороссии опускался вечер. Нестерпимая дневная жара пряталась от надвигающейся темноты в ветвях высоких деревьев, растущих у каждого дома, и кустарников, раскинувшихся в одичавших парках. После очередной бомбежки люди выходили на улицу, стараясь не удаляться от подъездов, чтобы, в случае чего, опять занять привычное место в подвале. Цветы, посаженные по весне на клумбах, сейчас цвели вовсю, словно и не было никаких взрывов, словно не рвались не-подалеку снаряды и не вылетали от взрывных волн стеклопакеты или только стекла, засыпая все вокруг мелкой, стек-лянной пылью и осколками.

Вечерний ветер тихонько шептался с зеленой листвой растущего под окном Аллы орехового дерева, играл соцветьями астр и разносил тонкий, по-мирному опьяняющий запах цветущей ночной фиалки. Природа, опаленная огнем сражений, тоже ждала дождя. Старый каштан, посаженный еще в молодости отцом Валентины, соседки Аллы Тихоновны, шелестел коричневой, мертвой листвой, сожженный в самом начале августа прилетевшим сюда снарядом.

Последнюю неделю Алла очень ждала вечера и боялась своего ожидания, потому что связано оно было с человеком, неожиданно вошедшим в ее привычную, давно устоявшуюся жизнь.

Вот и сегодня она нервничала, время от времени поглядывая на часы, и тут же ругала себя: «Ну, чего ты дергаешься? Ну, не придет, и – что? Что изменится в твоей жизни? Ты по-прежнему будешь жить, придет время – выйдешь на работу, и все вернется на круги своя». Но, видно, что-то в ее жизни кардинально изменилось, изменилось так, как она и не ожидала, и это «что-то» мучило женщину.
 
-  Хоть бы поскорее забрать Гнома, - напомнила она сегодня дочери. – Тетки твоего Костика решили, наверное, что мы его бросили… И он тоже теперь так считает. Надо его привезти, Таня!
-  Мама, куда привезти? Бомбежки закончились? Воду дали? Вот то-то и оно! Там он гуляет во дворе, сыт, присмотрен… Не обидит его тетя Алла.

Мать вздыхала: она, конечно, понимала, что Таня права, но чувство вины перед собакой не проходило.

Постепенно двор опустел. Жители дома разошлись: кто-то отправился в подвал, неся с собой просушенные за день одеяла;  кто-то – домой, чтобы приготовить себе «постель» в коридоре между несущей стеной и дверями ванной и туалета. Кое-где зажглись фонари, освещая часть дороги, по которой давно уже не ездят машины и автобусы.

Раздался звонок, и Алла поспешила к двери.
-  Алло? – сняла трубку домофона и услышала голос Михаила Юрьевича.
-  Это я.
 Нажав на кнопку домофона, повернула ключ в двери и пошла в кухню греть ужин. Возвращаясь с работы, Михаил по старой, давно установившейся привычке надевал тапочки, заходил в ванную помыть руки и только тогда подходил к жене, чтобы поцеловать ее. Эта привычка осталась у него и сейчас.

-  Ну, вот я и дома, дорогая! – обняв сзади любимую женщину, поцеловал ее загоревшую шею – Соскучилась? Ну-ка, ну-ка… Да ты чем-то расстроена?
-  Нет-нет, все в порядке, - поспешила заверить Михаила Алла. – Иди, переодевайся… Сейчас кормить тебя буду. Голодный?
-  Как волк! – улыбнулся одними глазами Михаил. –  Кстати, о волке: скажи мне, дорогая, сколько еще я буду ходить, как волк-одиночка, пробирающийся  на псарню?
-  Почему – «волк-одиночка»? И почему – «на псарню»? – повернулась к нему женщина.
-  Да потому что только волк дожидается темноты, чтобы пробраться никем не замеченным на псарню... Может, хватит оглядываться на чужое мнение?
-  Ты переодеваться идешь, волк-одиночка? –  улыбнулась Алла. – Вот поешь, а потом поговорим.
-  Кстати о «поешь»… Разбери сумку. Там я кое-что вкусненькое принес. Да и вообще: продукты надо положить в холодильник.
-  А что, неужели зарплату получил?
-  Ну да! И премию тоже! – покачал головой Михаил. - Теперь я буду думать о нас двоих. Ты не забыла, что у тебя теперь есть муж-охранник, муж-добытчик и муж – любовник? - последние слова он произнес нежно и ласково, коснувшись губами ее головы.

После ужина, пока Алла собирала грязную посуду, Михаил Юрьевич рассказывал последние медицинские новости.
-  Так что, потихоньку возвращается персонал в больницу.
-  Теперь у тебя появятся выходные?
-  Конечно, солнышко! И завтра – первый! Представь, что завтра я целый день дома. Так, давай, я буду вытирать… Ну, а теперь о главном: дочь была у тебя сегодня?
-  Угу…
-  Ты ей сказала?
-  Нет.
-  Почему? Почему ты ничего не сказала Тане? Боишься, что я ей не понравлюсь?
-  Миш, ну что за ерунду ты говоришь? Причем тут твое «не понравилюсь»? – потом помолчала и, опустившись на табурет, подняла голову. – А ведь я и, вправду, боюсь, Миша…
-  Чего? – ставя последнюю тарелку в кухонный шкаф, повернулся Михаил.
-  Боюсь, что все это так же быстро закончится, как и началось… Как я тогда буду выглядеть в глазах дочери?
-  Что «это»? – Михаил подошел к Алле и приподнял ее с табурета. – Что «это», дорогая моя? Ты сомневаешься во мне? В моей любви? Почему, малышка? Разве я дал повод? Когда? - внимательно глядя в глаза любимой женщины с высоты своего роста, он ждал ответа.

Алла просто качала головой.

-  Я столько лет была одна… А ведь тогда я моложе, - она усмехнулась, – «и лучше качеством была»… но за двадцать лет…
-  Ты не поняла? – он обнял ее и прижал к себе. – Глупенькая моя, ты не поняла? Мы просто очень долго блуждали по свету, разыскивая друг друга… Но все равно двигались навстречу, правда? И теперь я тебя никуда не отпущу, слышишь? Ничего не случится: мы встретились, наконец, и это уже навсегда! Ты моя жена перед Богом и перед людьми. И я больше не намерен ждать темноты, чтобы попасть к себе домой. Это ведь и мой дом тоже, да?
-  Конечно… А сам-то ты сказал Лене?
-  Нет! – Михаил Юрьевич расхохотался. – Представь себе – нет!
-  А смеешься-то почему? – посмотрела прямо в глаза  Михаилу Алла.
-  Да я даже забыл об этом! Купил вон продукты, половину ей отдал, а это с собой забрал… Сказал, что мне надо семью кормить.
 «Семья-то большая? – только и спросила дочь. – «Семья-то большая, да два человека…»,  словами Некрасова отделался, - опять засмеялся Михаил Юрьевич. – Она взрослая женщина, милая, она все понимает… Не догадывается только, кто моя вторая половинка… Странно все это, необъяснимо, но так замечательно! – он поцеловал ее. –  Я – в душ! И знай: завтра выходной, поэтому, поэтому…
-  Иди, иди в душ, пока воду не отключили! – уворачивалась от рук и губ Михаила  улыбалась Алла: вот и на ее улице – праздник!

Скорее всего, женщина не боялась потерять подаренное ей Богом женское счастье, просто считала она его совсем несвоевременным. И стыдилась этого. «И возраст опять же… Ну, как вот об этом сказать дочери?  «Любви все возрасты покорны…» -  пришли на ум строчки Пушкина. – Господи, неужели и, правда, - все?»

Утром следующего дня к подъезду дома по улице Волкова, где некогда жила Алла Тихоновна только с дочерью, подкатила легковая машина белого цвета. Хозяйки дома не было. Она с утра пораньше пошла на рынок за овощами, потом зашла в открывшийся супермаркет, постояла в очереди и домой шла довольная: купила все необходимое.
 Против подъезда, за бордюром тротуара,  увидела чью-то машину.

-   Смотри-ка, Доренские вернулись! – доставая из сумки ключ, произнесла женщина и стала открывать дверь подъезда. И вдруг откуда-то сверху услышала громкий лай.
-  Гном, Господи, да это же Гном! – она быстро стала подниматься к двери своей квартиры.

Навстречу ей прыгул большой «персиковый» пес, стараясь лизнуть прямо в лицо.

-  Гном, Гномик, - радостно улыбалась женщина, и, отдав сумки дочери, уже обнимала ластившуюся к ней собаку размером с небольшого теленка. – Не забыл, не забыл свою Хозяйку, маленький мой! Таня, а ведь ты говорила, что такси еще не ходят? – повернулась она к дочери.
-  А зачем нам такси, когда своя машина имеется? – вытирая руки полотенцем, вышел из ванной Михаил. – Так, дорогая, мы тут с Костей шашлык затеяли… У него, кстати, и мангал, и шампуры есть… Так вот, мы к нему пойдем, а вернемся уже с готовым шашлыком. Ну, а вы все остальное тут «прошуршите». Добро?
-   Праздник незалежної України отмечать собрались?
-   Праздник семьи, милая! Хотя одно другому не мешает… Давай, давай, разбирайте сумки и – вперед! Хочется и парад посмотреть.
-   Да ну? – повернулась Алла.
-   Просто интересно, что новый украинский президенть будет говорить на этом «военном» параде, - выделил Михаил предпоследнее слово.
-  Таня, - позвала дочь Алла, когда мужчины ушли, - Таня, откуда…
-  Ой, мама, не заморачивайся на пустяках! Твой Михаил – классный мужик! Я ведь давно тебе говорила, что у Ленки тот еще папашка! Это он все придумал… Я, как всегда, зашла к тебе на «Одноклассники» (связи-то по-прежнему нет), а он мне ответил и все предложил сделать, пока ты на рынке… Молодец он у тебя!

Алла молча улыбалась в ответ.

Когда стол был, практически, накрыт, Михаил вернувшийся с Костей, принесли шашлыки,и он набрал номер дочери.
-  Что вы делаете? – засмеялась Таня. – Связи нет!
-  А у меня – «Лайф», - ответно улыбнулся тот. - Лена, мы тебя ждем… Да… Да… Нет, ничего не надо. Хорошо, записывай адрес… Ну, запоминай, - он стал называть свой новый адрес, но дочь перебила его.
-  Да ведь по этому адресу живет моя знакомая учительница. Это – она? – Елена назвала имя.
-  Да. Она… Ну, давай! А то шашлыки стынут…

Но дочь Михаила Юрьевича пришла не одна. Опираясь на два костыля, с ней шел высокий мужчина. Особенно тяжело ему было подниматься по лестнице.

-  Я помогу! – рванулся к двери Костя, когда молодые люди вошли в подъезд.
-  Оставь, Костя, - удержал его отец Елены. – Он не примет твоей помощи. Да и как ты сможешь помочь?
Поздоровавшись, гости прошли в зал, где был накрыт стол.
-    Знакомьтесь, - произнесла Елена. – Это мой будущий муж
-    Да мы тут все – будущие мужья, дочь, - поздоровался с зятем за руку Михаил Юрьевич. – Вот как откроется ЗАГС, мы все сразу, в один день, и рванем туда, правда, дорогая? – и обнял за плечи Аллу.
-    Нет, нельзя! – раскладывая салфетки, выпрямилась Таня. – Вы что? Нельзя близким людям в один день брак заключать.
-  Да почему? – не соглашался с девушкой Михаил.
-  А потому что счастливой будет только одна семья, а остальные развалятся.
-  А вот тут я с тобой и не соглашусь! Всем известно, что Бог любит троицу, так? А у нас-то как раз будет три семьи. Три! Все – по-божески.
  Илья пожал протянутые руки и посмотрел, куда бы поставить костыли.

-  Давай их сюда, - пришла на помощь Таня. – И садись. Я думаю, вот этот стул тебе подойдет? – подставила она молодому человеку Елены высокий стул. - Или – на диван?
-  Нет-нет, уж точно не на диван, - опустился на предложенный стул гость. – Спасибо, - улыбнулся девушке.
-  Так, готовьте «посуду», - взял в руки бутылку вина Михаил Юрьевич. – Или, может, водки, девочки? – И, наполнив рюмки, предложил тост. – За семью! За наши семьи, дорогие мои!

За столом после выпитого стало шумно. Говорили как-то все разом, хвалили пахнущий дымком шашлык, обменивались новостями о наступлении ополченцев. Выбрав минутку, когда Илья был занят разговором, Михаил тихонько сказал дочери:
-  Ты почему об Илье не сказала? Я бы заехал за вами!
-  Папа, да не хочет он ничьей помощи, - так же тихо ответила ддочь. – Сам, все сам. Ты же знаешь, какой он упрямый: стонет, но делает.
-  Где больше двух…, - начала Татьяна, а будущий муж ее мамы закончил.
-  Говорят вслух. Простите, это мы так, по-мелкому, сплетничаем…
-  Ой, ребята, а ведь мы о параде-то забыли! – спохватилась хозяйка и включила телевизор.
-  Подумаешь! Да его теперь сто раз транслировать будут! Уроды: в стране гибнут люди, горят целые города, а они праздник устроили! Вот уж истинно – «недочеловеки»! – выругалась Таня.
-  Ну, скажи мне: вот, откуда у них ум возьмется, если они генетически страдают скудоумием? Ведь вся нынешняя Киевская власть родом из Галечины, самой нищей части Украины, которая испокон веков отличалась завистью, способностью к сексотничеству, предательством и вообще всеми пороками, которые только есть у человечества? – вступил в разговор Костя и продолжил, обращаясь к хозяйке. – Нет, посмотреть, конечно, можно, если хотите…
-  Давайте хоть послушаем, что новенького скажет шоколадный барон, - поддержал жену Михаил Юрьевич. – И опять – военный парад все-таки. Чем он нас сегодня напугать хочет?

Илья молчал, только желваки ходуном ходили, перекатываясь по его лицу. Елена молча гладила руку любимого.

     -  О, танки! Небось, с линии фронта пригнал, гад! – усмехнулась Татьяна и, помолчав, добавила. - Да вы только послушайте, что он несет! – не выдержала, включая телевизор на всю громкость. – Вот конфетный урод!
«События последних месяцев стали для нас хотя и не объявленной, но настоящей войной. Она, возможно, так и войдет в историю как Отечественная война четырнадцатого года. Война против внешней агрессии. За Украину, за ее волю, за честь и славу, за народ. За Независимость.

Воруженные Силы, Национальная гвардия, пограничная служба Украины, добровольческие батальоны заслуженно унаследовали военную славу древнеукраинских княжеских дружин и Войска Запорожского, украинских сечевых стрельцов и воинов Украинской Повстанческой Армии, армии Украинской Народной Республики и украинцев, которые во время Второй мировой войны защищали Украину в рядах Красной Армии.

Правду о победе участников антитеррористической операции золотыми буквами внесут в украинскую военную историю. Война вообще не наша инициатива. Она навязана нам извне. Наш выбор - мир, осуществление мирного плана для Донбасса, который я разработал и предложил еще в июне.

Уже до конца этого года будет выделено 3 миллиарда гривен на обновление вооружения и военной техники.

Сейчас перед вами с Крещатика прямо в зону АТО проследует колонна новой, только что закупленной, выпущенной или отремонтированной техники. Согласно плану на пятнадцатый-семнадцатый годы на перевооружение и обновление военной техники запланировано выделить более 40 миллиардов гривен. Это позволит модернизировать, закупить новые и поставить в войска самолеты, вертолеты, боевые корабли и катера».

-  Выключи, выключи, Костя! Я не могу больше слушать эту ересь! – попросила Таня. – Как адекватно мыслящий человек может плести такую чушь? Какая украинская армия? Какая агрессия? Это мы вторглись на территорию Киева и стали жечь дома, убивать мирное население, сжигать автобусы с сиротами из детских домов потому только, что у них нет родителей? Это мы бомбим стариков, женщин и детей по ночам, в религиозные праздники, разрушаем храмы?! Мы?! Это его выбор – мир?
-  Успокойся, Танюша, - впервые улыбнулся Илья. – Они все свое получат, поверь мне! Обязательно получат!
-  Может, и получат, если Путин не «сольет» нас этому «Парашке»! Я не верю России! Может, вы не заметили, но, как только наши начинают гнать прочь эту фашистскую мразь, Путин начинает призывать к перемирию, к разоружению. Он еще скажет свое слово, вспомните меня потом! – никак не могла успокоиться Таня. – Неужели ополчение Новороссии верит ему?

-  Нет, Таня, ты не права. Путин - очень мудрый человек, и он пытается сделать все, чтобы остановить это кровопролитие.  Вы – молодое поколение - хотите все сразу и сейчас! Но так не бывает, дорогая, такие вопросы  легко не решаются… И запомни: Россия никогда не оставит нас, никогда! А сейчас, ребята, давайте-ка включим интернет и посмотрим, как проходит парад пленных в Донецке? Я думаю, что там уже есть новости, - предложил Михаил Юрьевич, подходя к компьютеру. – Это и будет ответом на твою реплику, Танюша.
-  Это не реплика, не реплика! – не успокаивалась девушка.
-  Нет там еще ничего, - покачал головой Костя. – Я все время на телефоне. Еще нет сообщений.

Парад из Донецка они смотрели вечером, каждый у себя дома. Глядя на экран монитора, Алла плакала, смущенно вытирая слезы полотенцем, которое случайно оказалось у нее в руках.
-  Ты что, любимая? – присел перед ней на корточки Михаил. – Все же просто замечательно! Ты радоваться должна, а ты плачешь…, - он ласково обнимал женщину. - Смотри, смотри: пленных ведут! Вот и Царев… Послушаем, что ты скажешь народу Новороссии, оратор ты наш.

-   Дорогие дончане! – начал Олег Царев. - Спасибо, что вы есть. Спасибо, что вы выстояли. Если бы вас не было, не было бы смысла защищать город. Вы ходите на работу, вы помогаете городу жить. И сегодня у нас праздничное настроение. Враги бросили в бой все свои резервы. Они поснимали все войска в Харькове, Мариуполе. Резервистов и призывников со ржавыми автоматами отправляют на убой. Там такое количество погибших, что они сами уже не рады. Украинское правительство запустило конвейер смерти. Они рассчитывали, что поставят нас на колени, но у них не получилось».

-  Молодец! Хорошо сказал… Я думаю, это правильная акция. Она очень нужна народу Донбасса. А-а, вот и Захарченко... И все-таки мне непонятно: куда исчез Игорь Стрелков? Умный, опытный командир… И откуда взялся этот Захарченко?  Тебе не кажется это странным?
-  Да он, вроде, в отпуске… Не помню, откуда я это знаю, - отозвалась Алла.
-  В отпуске? Во время войны? – покачал головой Михаил Юрьевич. – Однако… Ладно… Посмотри, как приветствуют люди главнокомандующего ДНР.

- Вчера мы начали контрнаступление, - заговорил Захарченко, довольно молодой главнокомандующий Новороссии. - Около 4000 солдат украинской армии попали в кольцо под Амвросиевкой. Вы видели здесь на площади сожженную технику. Ее в десятки раз больше. Мы просто не можем сюда все привезти. Я хочу сказать спасибо матерям и отцам моих солдат, ополченцев. За то, что они воспитали таких людей. Это герои. Я видел, как восемнадцатилетний пацаненок ложился под танк с гранатами. Спасибо нашим дедам и прадедам за правильное воспитание. Нижайший вам поклон.
-  Смотри, как ведут себя жители города. Все-таки правильно решила администрация Новороссии, устроив этот «парад позора». Пусть весь мир видит, как встречает мирное население варваров…
-  Не варваров, Миша, не варваров, а нелюдей, - поправила Алла. – У варваров было сердце и разум, а у этих – ни того, ни другого. А я вот не понимаю: зачем этот паренек бросился под танк? Зачем он отдал жизнь? Это ведь не война с агрессором из-за океана, это вообще очень странная война, и кому-то она очень нужна… Не хочется верить в это, но мне все чаще кажется, что я знаю, кому…
-  Посмотрим, что завтра напишут все западные СМИ. Посмотришь, станут обвинять Донецк в нарушениях каких-нибудь конвенций. А о заказчике, любимая, давай помолчим, да?
-  Обвинять?!   Обвинять нас? – уже тише повторила женщина. – Ну, и пусть обвиняют! Нам-то - что? А по мне: «шарахнули» бы сейчас наши по праздничному Киеву из «градов» или «ураганов», прямо по центру! Пусть бы попробовали новое блюдо, которое «укропы» придумали сразу после Одесской трагедии: «колорадо по-одесски». И это – люди? Люди?!
-  Успокойся, дорогая! Все хорошо! Наши наступают. Слышала: наметился перелом, и ополченцы начали наступление по всем фронтам. Ты думаешь, откуда у наших оружие? Вот то-то и оно! Скоро, очень скоро придет возмездие… Давай смотреть русский телеканал. Что они говорят сегодня?

Ничего нового они не узнали. Телеведущий канала «Россия 24» повторил то же, что и Михаилу, и Алле было уже известно.
-  Россия готовит новый гуманитарный конвой  для жителей Юго-Востока Украины. Правительство надеется, что он пройдет быстрее, чем первый, обговоренный Москвой с Киевом двенадцатого августа, - продолжал ведущий…

Прошло всего несколько дней с того памятного вечера, когда три пары близких по духу и сути людей отмечали День Семьи, праздник, придуманный ими в страшные дни военной блокады Донбасса. Всего несколько дней… А какие наметились перемены, какое наступление повела армия Новороссии, выбивая новых, недавно вылупившихся фашистов, с территории своих земель! Ежедневно приходили сводки о новых ее победах, которые так ждал истекающий кровью Донбасс:
Отбита Саур-могила!
Освобожден Иловайск!
«Укры» бегут из Мариуполя, бросая тяжелую бронетехнику  и легкую артиллерию!
Занят Новоазовск!

А на встрече в Монголии президент России В.В.Путин предложит свой план решения конфликта на Юго-Востоке Украины, план, состоящий из семи пунктов. И первым из них гласил:
«Прекратить активные наступательные операции вооруженных сил ополчения Юго-Востока на Донецком и Луганском направлениях».

-  Мама, - позвонила вечером Таня.  –  Ты смотрела выступление Путина в Монголии? Смотрела? Ты слышала, чего он хочет? И это после его разговора с Порошенко! Мама! Он нас «сливает»! Он не признал референдум, а сейчас называет Донецкую и Луганскую области, не республики, мама, - области! И предлагает нам прекратить наступление! Это значит: дать «укропам» вооружиться, набрать наемников и просто раздавить нас, мама! Что он делает?!
-  Да, слышала, слышала, Таня! И ничего не понимаю. Ни-че-го!
-  Я ведь предупреждала, что твоя родина еще преподнесет нам подарочек! То есть, у нас нет террора Киевской хунты, у нас нет убитых и замученных?! И это теперь, когда мы гоним «укропов» назад, в их логово! Как его можно назвать, мама?!
-  Что говорит Костя? Неужели наши остановятся и повернут назад, давая «украм» зеленую улицу?
-  Не знаю… Он очень рассеян сегодня. Видно, сам в шоке… Кстати, я скинула тебе ссылку. Открой и посмотри скорее!
-  Что там, Таня? Что ты так кричишь?
-  Ну, вспомни: мы недавно смотрели фильм «Вангелия»…
-  Помню… да, это про болгарскую пророчицу Вангу. И – что?
-  Костя в интернете нашел ее предсказание относительно Украины. Почитай, почитай! – и отключилась.

Алла Тихоновна села к компьютеру, нашла переданную ссылку и открыла ее. Рядом с фотографией слепой болгарской прорицательницы прочитала женщина высказывание:

«В краю подземных нор и рукотворных гор все сотрясется, от этого рухнет многое на западе и многое поднимется на востоке. И придет Стрелец, и будет стоять двадцать и три года, а то, что стояло двадцать и три года,  сотрется в порошок…»

Через плечо жены на монитор заглянул Михаил Юрьевич.
-  Можно? Что-то новенькое? – и, прочитав, закончил. - Да-а… А ведь смотри, как похоже… И даже про Стрелкова…
-  Но Стрелкова-то как раз и нет. Куда он исчез? – задумчиво произнесла Алла. – И еще: ты заметил, что, как только ополченцы начинают наносить сокрушительные удары по украинской армии, Россия требует прекращения огня…
-  Ну, не требует…, - начал было Михаил.
-  Да, просит, просит заключить перемирие! Но это уже было, и не раз. Наши прекращают огонь, и тут же «укры» начинают такую бомбардировку по жилым кварталам, что... А сегодня Путин предлагает ополченцам прекратить наступление на Донецком и Луганском направлениях! А они могли бы выгнать бандерлогов из Мариуполя! Вон, посмотри телевизор. «Лайф-ньюс» показывает уже сто раз за день этот ролик!
-   Какой? Сейчас говорят о погоде… И потом, дорогая, ты очень эмоциональна. Так нельзя. Россия опять же не требует, а рекомендует, предлагает.
-  Подожди… Через несколько минут будет новый выпуск, и ты все увидишь и услышишь сам.
-  Не хочу ничего смотреть, любимая. Пойдем-ка  лучше спать, недоверчивая ты моя, - обнял Аллу Михаил. – А то мы еще, невесть до чего договоримся…

Алла Тихоновна проснулась от нарастающего гула. Открыв глаза, она повернула голову к окну, прислушиваясь. Потом тихонько встала и включила торшер, стоящий у дивана. У окна, в углу комнаты, спокойно спал Гном, растянувшись на спине во весь свой рост. Он открыл сонные глаза, посмотрел на Хозяйку и снова вытянулся, продолжая поскуливать во сне. Видно, что-то грустное снилось собаке, так надолго оставленной у чужих людей, только об этом она никогда не сможет поведать своей любимой Хозяйке…

-  А Белочка с Пуськой опять остались на улице, - про себя произнесла проснувшаяся женщина.

Алла вышла на застекленный балкон и открыла окно.  Сюда сразу ворвался ветер, рванул полу запахнутого халата, взъерошил волосы.

В сереющем предрассветном небе черной глыбой высилась посадка, отделяющая железнодорожную линию от жилмассива, в котором жила стоящая на балконе хозяйка Гнома.

 Светало. В прохладном воздухе плавал еле уловимый запах цветущей ночной фиалки и приближающегося дождя. За посадкой, где-то далеко-далеко, сверкнула молния,  и сразу зарычал, сердито погромыхивая, усталый гром. Зашелестели, осыпаясь, мертвые листья каштана, опаленного августовским взрывом сброшенной во двор бомбы. Тревожно покачивал верхушкой напуганный клен, перешептываясь с ореховым деревом, поглядывающим на соседа с трехэтажной высоты своего роста.

Молния сверкнула ближе, и гром, словно раненый снарядом тигр, зарычал уже совсем рядом с посадкой, закашлявшись от переполняющего его гнева. Давно, очень давно он заснул в своей небесной берлоге, не желая быть вовлеченным в месиво огненного сражения, затеянного людьми.
 
На крышу балкона, плотную зелень листьев, засыхающую от жажды траву упали первые капли дождя, и все живое, что еще не уничтожило многочисленное вооружение ведущих войну с Новороссией киевских вооруженных сил, облегченно вздохнуло, словно очищаясь от разлитой людьми скверны, словно желая смыть пролитую нелюдями кровь.
 
Наступила осень, но окончания навязанной Новороссии войны еще совсем не было видно.

-  Почему ты ушла от меня? – вышел следом за женой Михаил, обнимая и укрывая любимую накинутым на плечи пледом, и добавил. – Дождь… Очищающий, освежающий, все смывающий дождь…

Михаил зарылся лицом в густые, так вкусно пахнущие волосы любимой женщины, еще крепче прижимая ее к себе, и мысленно обратился к Богу: «Господи! Благодарю тебя за то счастье, которое ты подарил мне! Я несказанно счастлив, Господи!»

Неслышно ступая лапами по мягкому паласу, на балконе появилась большая собака. Она стала рядом с Хозяйкой, прижавшись дрожащим телом к ее ногам.
 
-  Ты что, малыш, замерз? – погладила по голове любимую собаку Алла. – Почему ты дрожишь?

Гном поднял голову и очень тихо, почти шепотом, заскулил.

-  Успокойся, успокойся, мой маленький! Все хорошо! – гладила умную голову своего пса стоящая на балконе женщина. – Миша, что это - он словно плачет? – повернулась она к мужу.- А знаешь, что? Пойдем-ка погуляем! Я так люблю гулять в дождь.
 Не обращая внимания на удивленный взгляд Михаила, алла быстро одевалась, торопя своего пока еще гражданского мужа.  Через минуту-другую они подошли к двери.  Первой вышла, почти выбежала Алла Тихоновна. Большая, персикового цвета собака бегом последовала за ней, увлекая за собойведущего ее на поводке мужчину.
Открыв дверь подъезда, они оказались под ливнем. Ветер швырнул в лицо обильной водой, словно окатил выскочивших из подъезда людей из ведра.
Прижавшись к Михаилу, Алла пряталась под большим семейным зонтом, пытаясь прикрыть им семенящую рядом собаку.
Яркая, почти белая молния разорвала черное дождливое небо напополам. И почти тут же раздался такой удар грома, что он заглушил залп смертоносного оружия, направленного на жилой район «террористов». И через несколько секунд (всего через несколько секунд!) к дому, на балконе которого стояли, обнявшись, два немолодых уже человека и собака, прилетела горячая волна смерти…

Дождь по-прежнему плясал босыми ногами по рассыпанному золоту осеннего ковра, закрывая от ужаса глаза мокрыми лапами клена. На обломке ветки изуродованного разорвавшимся снарядом орехового дерева повис кусок мягкого клетчатого пледа, еще хранившего тепло стоявших минуту назад на балконе людей…

А в посадке, под толстым стволом вывороченного вчерашним взрывом дерева, сидели белая кошка с синеглазым, заметно подросшим, котенком, не успевшие до дождя вернуться к своей Хозяйке. Круглыми, словно стеклянные пуговицы, глазами смотрели они на то, что еще минуту назад было их теплым уютным домом. В зрачках напуганных животных плясали, отражаясь, языки пламени горящеей от попавшего в нее  снаряда квартиры Аллы Тихоновны...

Бомбежка продолжалась до утра. Прижавшись друг к другу, промокшие насквозь, сидели Михаил с Аллой в подвале соседнего дома и не понимали, какая сила  выгнала их в этот вечер под проливной дождь?

Уткнувшись в колени Хозяйке, мелко подрагивала собака, ощущая на голове своей теплые ладони Аллы...

Пройдет осень, потом зима, медленно приползет военная весна. Переживут люди непризнанных республик Иловойский, потом Дебальцевский котлы, в которых будут уничтожены тысячи украинских солдат, пришедших на Донбасс  убивать "террористов", уничтожать школы, детские сады, больницы, уничтожать все, чем славен и живет Донбасс!

Погибнут тысячи мирных жителей, среди них - сотни детей, но даже к осени 2016 года не будет видно конца и края страшной, подлой этой войны, развязанной киевской властью, войны по уничтожению собственного народа.

К власти центральных городов некогда цветущей Украины поставят невесть откуда пришедших богатеньких евреев, поставят для того, чтоб разжигать огонь ненавсти и страшной войны, в которой брат пошел на брата, отец стоял против сына; женщины, поправ природное назначение - рожать детей - станут убивать их, считая детишек Донбасса "недочеловеками".

Везде, в восставших городах Донецкой и Луганской республик, лилась кровь, в воздухе плавал непроходящий запах гари и смерти, слышался треск падающих от взрывов деревьев и разрушенных домов.

Каждую ночь уничтожалось население Донбасса.

 А утром, когда солнце только-только окрашивало верхушки зеленых деревьев, все стихало.

Оставшиеся в живых люди выходили из подвалов, бомбоубежищ, садились на поваленные деревья, груды камней и оглядывались по сторонам, ища знакомые лица.

Стон и слезы переплетались с трелями проснувшихся птиц, и непонятно было, почему Бог смотрит на это и ничего не делает для спасения целого народа...

А солнце всходило над опаленными городами, свежевырытыми могилами, живущими тут людьми и подбадривало последних, вселяя в них, уставших, измученных, израненных, веру в завтрашний день. Может, вера эта шла от Бога?

И не было никакой силы, способной уничтожить этих людей, заставить их повернуть обратно, ибо никто не сможет сломить волю и выдержку целого народа!

Да, конца этой войне видно не было, но каждый день спешили на работу  коммунальщики, газосварщики, рабочие водоканалов, чтобы в световой день залатать дыры в газовых трубах, попавших под снаряды украинских доблестных воинов; спешили, чтобы вовремя дать воду в работающие каждый день больницы и школы, уцелевшие детские сады и хлебозаводы, на пункты Скорой помощи и в магазины.

Война продолжалась, но и жизнь шла своим чередом, трудно, порой, со слезами и стонами, но люди обожженных войной городов Донбасса жили, глядя вперед, веря в завтрашний день.

Нет, они никогда не забудут  ужасов, которые пришлось пережить вот так, вдруг, неожиданно, но каждый житель опаленной Горловки, Енакиево, Шахтерска, Авдеевки, Докучаевска и других городов Донбасса, не склонивших колени перед фашистской нечистью, живет и уверенно смотрит в завтра, смотрит и верит: мы выстоим, мы победим, иначе - нельзя!

А 9 Мая, в день Священной Победы советского народа над фашистской Германией, соберутся горловчане у Памятника-Танка, соберутся всем городом, чтобы отдать дань уважения еще живым защитникам Донбасса, выстоявшим в той, прошлой войне.

Будет очень жарко. Солнце, по-весеннему знойное, заставит пришедших людей  искать тень и прятаться под деревьями.

И вдруг детский звонкий голосок, несущийся ввысь, заставит все вокруг замереть.  Пристыженное солнце спрячется за небольшую, невесть откуда взявшуюся тучку; замрет ветер, схоронившись в густой листве цветущих каштанов и растущих у Памятника тополей.

На этот голос, летящий прямо вверх, прямо к солнцу, потянутся ближе к Танку люди и застынут, боясь пропустить хоть слово.

Это мальчуган лет четырех-пяти  отроду, одетый в комуфляжный костюм, с пилоткой на голове, стоя у Вечного огня, читает стихи:

Шумят деревья на Донбассе,
С  листвою шепчется ковыль.
Опять я слышу, кто-то плачет
У свежевырытых могил...

Его не просто слушали. Казалось, люди замерли, перестали дышать, только слезы все текли по щекам матерей, схоронивших своих сынов и дочерей; по щекам женщин, потерявших мужей не в прошлой войне с фашистами, а в нынешней, которой и названия еще не придумали. Даже мужчины вытирали украдкой лицо, смахивая капли соленой жидкост, бегущие из глаз...

Перед глазами стоящих у Памятника-Танка людей медленно проплывали отчетливые картины пожарищ, в которых погибли соседи, родные, близкие...

Словно иконы проносили на невидимых нитях, иконы с изображениеи Горловской мадонны, погибшей, прижимая к себе крошку-дочь; с изображением разорванной снарядом девчушки Кати, не успевшей укрыться от прилетевшего "подарка" украинского президента, иконы с лицами бесконечно длинного списка убитых на Донбассе детей...

Но вот стоит перед народом малыш и звонким голосом читает стихи о доблести,мужестве, отваге и чести защитников Донбасса, и в сердце каждого стоящего тут человека растет уверенность, что нет и никогда не будет такой силы, что способна уничтожить народ, у которого подрастают такие вот дети! 


PS. А в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое февраля 2022 года Президент Российской Федерации, Владимир Владимирович Путин,  объявил на весь мир, что Россия начинает Специальную Военную Операцию ради жителей Донбасса, которые подверглись генациду со стороны киевского режима.