Тщета Глава 5

- Итак, вот, что я придумала на все те дни, что мы здесь. Нас ожидает насыщенная программа, - говорила Олимпиада, разворачивая свою записную книжку и между делом припивая кофе из небольшой фарфоровой чашечки. - И не говори мне, что хотя бы один из пунктов моей программы тебе не подходит! Шучу: ты как раз можешь высказаться, если тебе что-то не нравится, мы исправим. Мы, конечно, найдём, чем заняться и так, чтобы это было по вкусу нам обоим… Итак: завтра воскресение, пойдём в Псково-Печерскую Лавру. Думаю, это хорошее начало и тебе должно быть там интересно.

- А тебе? - перебил её Михаил, который уже покончил с завтраком, привыкший к лаконичным приемам пищи. Кофе он не пил, к десертам был равнодушен. Зато ему нравилось просто сидеть напротив молодой жены, вчерашней невесты, и наблюдать, как она суетится над маленьким столиком.

- Обо мне не беспокойся, мне, в принципе, все интересно, в том числе и старые монастырские стены, фрески, иконы… Знаешь, кто научил меня прислушиваться и присматриваться к русскому духовному наследию? Одна француженка. Удивлён?

- Вовсе нет. Заронить искру может кто угодно, - даже тот, у кого нет большого огня.

Михаил находил замечательным наблюдать за Олимпиадой, хотя после свадьбы она ходила непривычно возбужденная, суетилась, тараторила, глаза её то и дело зажигались каким-то горячечным блеском. Февральское утро за высоким окном обещало морозный и солнечный день, купая фигуру Олимпиады в золотистой дымке поздней зари. Девушка накинула на плечи воздушный, расшитый французским кружевом пеньюар, - свадебный подарок маменьки, - сквозь тонкую ткань которого просвечивали очертания стройных Олиных рук и грудей, похожих на зрелые персики. Щеки ещё покрывал утренний румянец, - тёплый привет от ночных сновидений, хрупкая патинка которых так любит цепляться за ресницы. Думал ли он тогда, в Китае, что пройдёт несколько лет, и они станут настолько близки друг другу, что ему будет дозволено приблизиться и снять с неё этот пеньюар, последний покров, скрывающий россыпь драгоценных подарков?

Ни на секунду не догадываясь о размышлениях Михаила, Оля продолжала:

- Понедельник я предлагаю посвятить театру. Здесь на пересечении Садовой и Архангельской есть неплохой, как говорят, театр, - сейчас там как раз гастролирует столичная труппа. Затем мне хочется осмотреть местную библиотеку. Она вот только открылась, 1 февраля. За сеанс, конечно, придётся заплатить, но ты, например, можешь бесплатно почитать местную газету. Я люблю читать, у нас всегда было много книг… Потом, конечно, нельзя пропустить катание на салазках. Возле монастыря - прекрасные и очень долгие спуски, обязательно нужно там побывать. Снега здесь наметает намного больше, чем в столице, кажется. Хотя я мало в это верю: просто здесь его меньше счищают. Ну а потом, мне очень хочется полакомиться кокорами - это, - я уже все узнала, - лепешки из пресного теста с разными начинками. Можешь класть и картофель, и капусту, и творог, и ягоды, и грибы, и мясо. Очень вкусна здесь снетовица из снетка и особенно нежны,  - как хвалятся местные, - щучьи котлеты. А ещё я очень хочу попробовать жируху - густой овсяный кисель с ягодами и медовым сиропом... А ещё вот, на что стоит глянуть…

- А знаешь, Оля, почему медовый месяц так называется? - осторожно прервал нескончаемый восторженный рассказ Михаил.

- Потому что… молодоженам особенно сладко живётся в это время?

- Я надеюсь, что сладко житься нам будет не только в первый месяц, - рассмеялся Михаил. - Говорят, что раньше молодоженам разрешалось пить напитки не крепче медового сбитня, потому что первый месяц считался наиболее вероятным для продолжения рода.

Тревога отразилась в мгновенно потускневших глазах Оли. Она знала, что рано или поздно Михаил заведет этот разговор, - и вполне имеет на это право. Хватило уже и того, что в первую ночь она сказалась слишком уставшей после свадьбы, во вторую - притворилась спящей, а он не пожелал силой будить её. Это не могло длиться вечно: извинительные обстоятельства все больше походили на отговорки, да и количество их неумолимо подходило к концу. В арсенале было припасено сказаться больной, - а потом? При всей изобретательности Оли, она не могла вечно отсрочивать этот момент.

- Ты боишься? - тихо спросил Михаил.

- Да, - призналась Оля. - Не подумай, пожалуйста, что дело в тебе. Скорее, проблема в моей голове. Смотрю на тебя, и все мне дорого, все мне приятно: и твоя наружность, и нежность, с которой ты ко мне относишься. Ты - красивый, Миша, ладно сложен, не мотай отрицательно головой! Я помню, каким ты был, ну, тогда, когда я тебя впервые поцеловала… Мне казалось, ты был похож на фарфоровую статуэтку мальчика, который так нравился мне: те же кудри, те же голубые глаза, алые губы… С тех пор ты, конечно, возмужал и уже не совсем похож на хрупкий фарфор… Точнее, совсем не похож… Я восхищаюсь силой, скрытой в тебе, в каждом твоем мускуле, каждой мышце, - и меня к тебе тянет, но… понимаешь, та история, то нападение в Аннаме, оно ещё не до конца отпустило меня. Стоит рядом со мной, как призрак, напоминая мне низость и мерзость того происшествия.

- Погоди, ты же говорила, что была без сознания? Соответственно, никто не может поручиться, что твои страхи имеют под собой реальную подоплеку. В любом случае, мне известен только один способ проверить это и больше не мучиться…

- Ты от меня не отвернешься? Я не стану в твоих глазах гадкой из-за… Наверняка ты хотел себе в жены непорченную, чистую девушку…

- Я хотел себе в жены тебя!

С этими словами Михаил подхватил сьежившуюся, всю словно февральским ледцом скованную фигурку Олимпиады, отнес ее на большую кровать под балдахином и осторожно опустил на подушки. Оля закрыла глаза, её руки, обвившие было шею Михаила, развязались, как безжизненные веревки, предоставляя её владетелю полную свободу действий.

Через минуту она уже чувствовала, как её накрывает тяжелой, плотной волной, из которой было не выбраться, от которой было не уйти. Михаил наверняка расстроился бы, если бы умел читать чужие мысли. Сейчас он прочел бы в голове своей новоиспеченной жены настоящий каламбур из мыслей, страхов, переживаний, несбывшихся надежд и печальных воспоминаний. Закрыв глаза, она будто исчезла из этой комнаты, красиво убранной для молодоженов. Все здесь располагало к пробуждению романтических желаний, - но, несмотря на это, Михаил сейчас владел только ее телом. Мыслями же Олимпиада носилась где-то в далеких, недосягаемых сферах.

«Ну что же ты, моя гречанка?» - послышался в ее голове до боли знакомый юный голос. Оля еле заметно закивала и попыталась извиниться перед посетившим её видением: «Он ведь твой друг, причём самый лучший; он знал тебя, знал нас, ему было известно, что мы любили друг друга… Это лучше, чем если бы он был совсем незнакомый мужчина».

«И теперь ты бросишь дело, которому решила посвятить себя в память обо мне? Семейная жизнь требует полной самоотдачи…»

«Нет, не брошу, я рассчитываю, что Михаил отнесется к этому с пониманием…»

«Ты стала забывать меня, Оля?»

«Нет, Фил, конечно, нет! Но я сначала буду взрослеть, потом стану стареть, - а ты останешься по-прежнему юным, разве это справедливо? Мы тогда совсем не успели поговорить, все произошло так стремительно! Я хотела тебе сказать, что была бы счастлива, если бы чума забрала и меня тоже, - не было бы этих лет мучительного выживания без тебя… Я буду представлять, что это не Мишины губы и руки ласкают меня, а твои… Он, конечно, славный малый, добрый, смотри, каким красавчиком стал! Но я, Филипп, твоя, по-прежнему твоя гречанка…»

Вот такие мысленные разговоры Олимпиада вела, как ей казалось, с Филиппом. Между тем губы Михаила неутомимо целовали её то справа, то слева в шею, поднимались к самому подбородку, спускались ниже ключиц. Теплые пальцы ловко совладали с завязками пеньюара, разметав его полы в разные стороны. Михаил и сам уже был наг и касался её наготы своей наготой.

Как только Оля осознала это, что-то в голове у неё щелкнуло, и Фил куда-то удалился с печальным видом. Конечно, он никогда не сжимал её в своих объятиях так, как это теперь делал муж. Муж. Она теперь Угрюмова, и все подростковые переживания не должны ли казаться ей наивной детской игрой, преддверием настоящих, более зрелых ласк? Сама Оля, застряв в своих воспоминаниях, в странном чувстве долга перед мертвым возлюбленным, не умела, кажется, стать взрослой.

Она стеснялась всего, что теперь происходило, стеснялась себя, своей некрасивости, о которой имела весьма ясное представление. «Интересно, юноши все такие пылкие в сравнении с нами? С кем же они узнают все эти приёмы, на ком оттачивают свое мастерство любовников?»Эти мысли показались Оле стыдными, ей меньше всего хотелось, чтобы кто-то дал ей ответы на данные вопросы.

Она приоткрыла один глаз и мельком глянула вниз, как будто была сторонним и смущенным наблюдателем, а не непосредственной участницей происходящего. В щелочку между ресницами она увидела, как, мягко переливаясь, кружилось золотистое облако Мишиных волос, слегка завивающихся на кончиках. Оля пересилила себя и положила обе руки на мускулистые плечи мужа. Разве она не знала, что так будет, когда выходила замуж, - обещая себя взрослому, здоровому мужчине с понятными желаниями? К сожалению, время от времени ей придётся терпеть этот ритуал, которому отчего-то придают так много значения - надо как-то приспосабливаться.

А дети? Возможно, уже после первого раза она проснется, что называется, непраздной женщиной? Будет это лучше, нежели теперь, или ещё хуже?

Единственной радостной новостью после всего стало то, что Михаил снял с неё аннамское проклятье, горечь которого она все это время носила в себе. По главному признаку, с которым было не поспорить, он оказался первым мужчиной Олимпиады - и теперь ходил петухом, счастливый, как будто дотронулся до небес.