Стокгольмский синдром в центре Одессы Глава 23

23. Спасительная уха.




Спокойная ночь на этом закончилась. Засыпать в «утробе» с ее огромными окнами, утыкающимися в небесно-морскую бездну, сплошное удовольствие. Но если не успел сделать это первым, то хоть беги.

Имея дело с судовыми дизелями, стармех с годами научился перекрикивать их даже во сне. Храп доминировал за пределами допустимого, копируя работу клапанов с форсунками. Подушка, прижатая к уху, не спасала. Одергивающий свист лишь способствовал набору оборотов. Эвакуироваться на кухню не выходило - боялся потревожить расстроенную Ирку. К середине ночи случилась следующая напасть. Не высказав накопленное за день, а возможно, репетируя новое, Романыч сквозь храп заговорил. Делал это забористо и четко, не скупясь на эмоции, словно споря с диктором центрального телевидения. Лишь к утру, измочаленного и выжатого, сон, наконец, сморил меня.

- Сходи, кликни Ирку, может, она уже бодрствует! -  растолкал меня не на шутку встревоженный Романыч.
- Неудобно. Наверняка только к утру уснула, - отбиваясь от него, возражал я.
- Не до церемоний. Видишь, скрутило меня. Похоже, язва разгулялась, - сгорбленный пополам пропыхтел стармех.

- Так может, «скорую»? Я мигом. Зачем, Ирка?
- Нет! Никакой «скорой». Дело известное. Зови Ирку, без нее не справимся. Нужна уха забористая, из свежего карпа. Я подобные приступы только ей гашу, - взмолился Романыч, присев на край раскладушки. Лицо его вытянулось, на лбу проступила испарина.

Спорить я не стал. Мигом вскочил с постели, оделся и уже через минуту несмело стучал в дверь. Укутанная в плед Ирка высунулась в коридор. Выглядела заспанной и растерянной. Я рассказал о случившемся, и она быстро взяла себя в руки.
 
- Ирина, выручай! –  взмолился Романыч, опершись на дверной косяк  - на тебе картошка, лук, морковь. А ты, Игорек, скачи на «Привоз» за карпом. Я поясню, где и у кого брать, - он тяжело дышал, обхватив рукой низ живота.
- Может, все-таки лучше врача? – испуганно глянув на него, предложила Ирина.
- Скажи, брат, Ромка помирает, ухи просит. Он все сделает в лучшем виде. Поспешай, сынку! – не обращая внимания на ее слова, скомандовал  болезненно скрюченный стармех.

Пересчитывая на ходу наличность, я выбежал во двор. Полагаться на случайное такси в нашем тихом переулке не приходилось и, перепрыгивая ступени Карантинного спуска, понесся к остановке троллейбуса.


                *  *  *

Означенного стармехом Жорика оказалось проще отыскать, чем отделаться от него в дальнейшем. Облепленный рыбьей чешуей, с глубокомысленным лицом патологоанатома, он давал гастроль в центре рыбного корпуса. По обилию отирающихся рядом кошек и зевак, думаю, его можно было разглядеть даже из космоса. Отплясывая свой последний танец, на прилавке трепыхались огромные карпы с толстолобами*. В очереди томилась парочка покупателей. Разинув рты, поблизости околачивалось с десяток очарованных бездельников. За спиной торговца замурзанный мальчонка, лихо орудую ножом, чистил огромную рыбину.

Жорик тем временем неспешно учил окружающих жизни. Пересаливая одесским жаргоном и щедро жестикулируя окровавленными руками, давал советы на любой случай, которых у него, собственно, никто и не спрашивал. Такой себе принудительный ликбез выходного дня. В ход шли прибаутки, кулинарные рецепты, анекдоты со сплетнями и даже государственные секреты, подслушанные у синагоги. Каждое второе слово выделялось особым акцентом, нарочито коверкалось неверным ударением, растягиваясь порой до неприличия. Предлоги выскакивали, как из лототрона, заставляя поверить в исконно одесское происхождение. Подобных балагуров местного разлива мне доводилось встречать и ранее. Мимикрируя под коренного одессита, носителя смачного слова, они выглядят комично, разговаривая вычурно на языке, подслушанном в кино** (убедительно прошу, не нарушайте темп повествования, вернитесь к ссылке после прочтения главы). Имея успех у определенной части публики, страдают панибратством с претензией на особый доверительный, порой даже деликатный юмор. Не берусь судить о целях, возлагаемых подобными типами на свой разговорный жанр, но покупателями, к слову, Жорик был обеспечен сполна. Справедливости ради, славился отборным товаром и вполне приемлемой погрешностью при его взвешивании.

На второй год жизни в Одессе я уже не был тем бессловесным застенчивым юношей и имел противоядие от подобных персонажей: при них нельзя тушеваться, напору следовало противопоставить натиск, желательно сдобренный шуткой. Самое верное  - вести себя, словно их старый знакомый:
- Жорик, я готов оплатить годовой абонемент на твои выступления, но не имею свободной минуты! Сплошной аврал с признаками полундры!  - набрав в легкие побольше воздуха, выпалил я (чего, греха таить), заготовленной скороговоркой. Эта словесная очередь на мгновение остепенила бисирующего торговца, и он уставился на меня не в меру выпученными глазами, - Брат Ромка помирает! Ухи просит, - для полной ясности добавил я.

Нужно отдать Жорику должное, он тут же отправил мальчугана к автоцистерне с издевательской надписью «Живая рыба» и уже через пару минут для нас чистился средних размеров карп. На это время шутки поутихли, сменившись дельными советами. И вскоре я был обучен врачеванию гастритов и даже желудочных колик, усугубленных моче-каменной болезнью. С его легкой руки, тут же узнал чем в подобных случаях спасались Миклухо Маклай, Галилей и Лазарь Вайсбейн, (как, фамильярно, с претензией на знакомство, окрестил торговец Леонида Утесова).

- И обязательно плесните в юшку граммов сто водочки! - вдогонку порекомендовал Жорик. И мы, наконец, расстались.

На всё про всё у меня ушло чуть больше часа. Очищенная и нарезанная на «правильные» куски рыба практически в пожарном порядке была доставлена в коммуну.

- Как там Романыч? – вываливая карпа в мойку, поинтересовался я у зареванной от чистки лука Ирки. Второй день кряду я видел ее в слезах, пугаясь устойчивости столь плаксивого образа. Только сейчас обратил внимание, что на ней домашний халат и тапочки. Снова обожгла обида. Черт подери, как же она все продумала, загодя, планируя не только «вечер при свечах», но и совместное утро. Ох уж эти коварные женщины!

- Пошел на поправку. В «утробе» с Натахой торт доедают, - пытаясь тыльной стороной ладони поправить выпадающий локон, пояснила она.
- Натаха уже здесь? - я невольно потянулся, желая помочь, но она резко мотнула головой, возвращая непослушную прядь на место.

- А как же. Женское любопытство!  – словно извиняясь за подобный жест, мило, по-домашнему улыбнулась в ответ она, - У меня все готово! Что дальше?
И я как-то сразу успокоился: во-первых, Романычу полегчало, что снимало некую тревожность. Во-вторых, халат и тапочки могла приволочь заботливая Натали.
- А это сейчас спросим у потерпевшего, - предложил я. И, не сговариваясь, мы сунули руки под кран.



____________________

* - Толстолобики или толстолобы - род пресноводных рыб семейства карповых. Длина тела толстолобиков до 1 метра, а масса в среднем 20-35 кг, хотя встречаются экземпляры, чья масса превышает 50 кг.

**- Позвольте все же всунуться со своим мнением по особому одесскому говору. Вопрос настолько многогранен, что потребует отдельного внимания. (Только условимся, я буду говорить за ту Одессу… Из прошлого века. Как разговаривают в ней сейчас, то лучше бы помалкивали).

Если вы очутились в городе, где всем до всего есть дело, то будьте уверены - вы в Одессе. Ничего не поделаешь, желание высказаться живет в одессите с самого рождения, а умение говорить ценится особо. Достаточно спросить, который час, и вам тут же поведают все новости: от цен на «Привозе» до клева бычка в Черноморке. Одессит щедр на слова и советы. Вы интересны ему как слушатель. Отсюда и проистекает его южная многословность, неповторимый говор и особый сленг.

Есть такая позабытая фраза: «Держать Фасон!» Думаю, именно она является жизненным девизом истинных одесситов и родоначальником здешней манеры говорить (неспроста он у меня с заглавной буквы). Природный артистизм, потребность быть ярким, удивлять, а порой и восхищать издавна обогащали словарь одессита, прививая манерность, культивируя апломб. Однако делать это красиво доступно немногим. Здесь по меньшей мере, нужны предпосылки: хорошие учителя или врожденный дар. Язык впитывается ребенком с ранних лет от окружающих его людей. В противном случае он будет ему неродным. И гуторить на нем получится лишь с акцентом. А уж говорить на одесском с акцентом, хуже, чем помалкивать. Моментально станешь посмешищем.

Однако далеко не слова делают нужную погоду (у одессита они не слишком отличаются от ваших), а образ мысли, умение подмечать и к месту применять. Язык живет у него на подкорке, поджидая нужных обстоятельств. Если на претензию, посланную слегка обнаглевшей продавщице: «Где же вы были, когда Господь совесть раздавал?» Оппонентка, слегка задрав юбку, парирует: «За ногами стояла!» Конфликт разрешится в ту же секунду общим смехом.

А как бы вы хотели? Каким еще мог быть язык, рожденный на солнечных пляжах, шумных рынках, в плотно заселенных двориках, в тихих полу-подпольных мастерских? Рожденный, чтобы тебя не столько понимали, сколь замечали. Разумеется, ярким, веселым, сочным. Судите сами: вам наступили на ногу, а вы в ответ пошутили. Вас обвесили, а вы парировали остротой. Не озлобленно, а поучительно. Не оскорбляя, а высмеивая. Задача не унизить оппонента, а поставить на место. Улыбаясь, одернуть. Точно, по-снайперски, с паузами, гримасами и щедрой жестикуляцией.

И нет здесь рецептов, как и нет двух одинаково говорящих одесситов. Ибо не существует в этом языке правил с общепринятой фонетикой и единым словарным запасом. Каждый использует их индивидуально, строя фразы на свой вкус (вот и думайте теперь, насколько он самобытен). Поэтому осуждать в фальшивомонетчестве никого нельзя. Всякий имеет право на попробовать. Другое дело, что мало у кого это выходит красиво и естественно. Вы можете досконально изучить уйму словечек, так и не научившись говорить на нем, вызывая скептические ухмылки горожан. А можете обогатить собственными словосочетаниями, манерами и певучестью. Этот язык - непознанная тайна. Язык, не поддающийся прикладному изучению. Язык - фантом. Язык - фикция.

От себя лично рискну заметить: «Всё что звучит красиво, не задевая ни чьих убеждений и чувств, угодно Одессе и любящим её горожанам!»